Слепая богиня Юстиция

      2012 год, 29 апреля, дом Каулитцев в Лос-Анджелесе.        «Дом», — вот, как привыкли все вокруг называть это место. Билл в который раз оглядел комнату пустыми глазами, прокручивая в голове эту глупую, беззвучную, ложную фразу:       «Я дома».        Апрель тянулся бесконечной патокой. Время потеряло свою привычную динамику, превратившись в монотонную череду дозировок, которые доктор Фогель аккуратно вписывал в больничный лист. Сначала была белизна больницы Шарите, затем — долгие, изнурительные перелеты, и вот теперь — домашний режим. Билл был дома, а Мэллори, его Мэллори, спала в тысячи от него километров. И сон ее был страшной пропастью, где любой её сбой организма мог превратить кому в смерть.        Но разум упорно отказывался признавать реальность.       Георг и Густав пытались убедить его в том, что он в тепле и безопасности. Они расположились в зале: Георг сел рядом с Биллом на диван в непринужденной расслабленной позе, Густав — прямо на пол перед ними, раскладывая на ковре снимки.        Снимки их группы. Те снимки, которые никогда не были нигде опубликованы: это были фотографии с автобусов, когда они ездили туром ещё на машине, фотографии в отелях, когда мальчики сами щелкали камерой, запечатляя самые смешные моменты.        — О, а это совсем давно, две тысячи второй. Боже, Билл, поверить не могу, что ты разлил пепси прямо себе на колени и на скамейку, — Густав протянул Биллу снимок, и тот тут же зацепился за себя взглядом. Смеющийся маленький Билл согнулся над скамьей в парке, демонстрируя в камеру пустую банку газировки.        — Вот ещё. Смотрите. Красивая фотка, — послышалось довольное мрачное от Георга, но комментировал он другой снимок. Густав повернул к нему заинтересованный взгляд, и Билл увидел ещё одну фотографию.        На ней были сфотографированы братья Каулитц. Том и Билл улыбались в камеру, вспышка удачно подсветила их глаза, подчеркивая схожесть карих огоньков. За их спинами раскинулся закат, а под ногами была плотная листва — автобус, движущийся в другой конец Германии, остановился на перерыв прямо посреди лесного склона.        — Это вам уже по пятнадцать, — добавил Георг. — Такие милые. Наверно, мы ехали поразить Германию первым синглом.        — Я помню, — наконец раздался хриплый, лишенный красок голос Билла. Он говорил редко, но молчать перестал примерно неделю назад — как только Том смог договориться на оставшееся лечение, восстановление органов и психологическую помощь в рамках их дома. Его перевели из Шарите в их с Томом жилище в Калифорнии. — Я помню, почему мы не выложили нигде это фото.        Билл протянул руки к Георгу, и тот вложил фотографию в бледные ладони. Билл подтянул к себе колени, всматриваясь в фото, а затем постучал пальцем по своему силуэту.        — Вот, — в руке у Билла, стоящего на снимке, густо дымилась крепкая сигарета, и её дым слегка замылил его руку на изображении. — Сказали, что нельзя публиковать такое. Сказали, что наши фанаты возьмут меня в пример. Поэтому в общественных местах и на фото нельзя было курить. А с ней было можно: везде.        Билл поднял глаза. Казалось, все услышали, как жалобно забилось его сердце.        — Глупо, но даже Дэвид до последнего запрещал мне курить, — он перешел на шепот. Билл не видел ни стен, ни картин, ни друзей. Он глядел сквозь пространство. — А она всегда разрешала. Мы курили, не так часто, но вместе.        Повисла тяжела, вязкая, густая тишина, в которой Георг и Густав смогли лишь разочарованно посмотреть друг на друга. Никто не знал, что говорить. Снова тупик, снова она.       За этот месяц домашнего режима Билл изменился: его лицо слегка округлилось, ушла та страшная, серая эфедроновая прозрачность кожи, от него больше не пахло потом и чужим подвалом — теперь от его свитера веяло цитрусовым парфюмом, который Том лично купил ему неделю назад. Эфедрон был полностью вымыт из его организма курсом детокса ещё в Шарите. Физически его тело возвращалось к жизни.        Но внутри всё еще сидел тот самый испуганный мальчик из ванной, который из любого осколка реальности упрямо собирал её силуэт. Как бы они ни пытались вытравить Мэллори из его головы, задача казалась невыполнимой. Она въелась под кожу глубже наркотика.       Но раз можно было вымыть эфедрон, значит и её изгнать из его сознания было возможно.        — Та-ак, — переводя тему на притворно позитивный тон, протянул Георг, поднимаясь с дивана. — Куда пропал наш четвертый, а? Я не столько жду Тома, сколько пиццу, которую он обещал забрать по дороге.        Договорить он не успел.        Входная дверь резко отворилась, с хрустом выбив щепку из деревянного косяка, и хлёстко ударилась о стену. Том вошел не сразу. Трое парней застыли, молча всматриваясь в полумрак прихожей, где силуэт гитариста замер на пороге, тяжело, со свистом дыша.        Бросив ботинки прямо посреди коридора, Том быстрыми, ломаными шагами двинулся на кухню. Он прошел мимо дивана, даже не взглянув на группу, и встал к ним спиной, упершись руками в кухонный островок. Его плечи под толстовкой ходили ходуном. Секунда, две — и раздался оглушительный стук, похожий на выстрел в упор. Кулак Тома со всей силы впечатался в столешницу. Хрустальная ваза вздрогнула, жалобно звякнули тарелки, и этот звук наотмашь полоснул по натянутым нервам.       Молчание обволокло дом, душное, осязаемое. Том что-то бешено зашептал себе под нос, обернулся, и парни отшатнулись: его лицо было багровым, вены на шее вздулись, а глаза горели такой чистой, неконтролируемой яростью, что стало ясно — что-то произошло. Что-то страшное. В ту же секунду Том дернулся, будто от пощечины, впервые заметив брата, Георга и Густава. Он не привык, что это место, давно превратившееся в его одинокое логово, наполнено чьей-то жизнью.       — Все в порядке? — осторожно подал голос Густав. Его напугал не Том — его до смерти напугал Билл, который при звуке удара не вздрогнул, а замер, перестал дышать и с глушим страхом вперил пустой взгляд в пол. — Хотя нет, не отвечай. Георг, давай сперва выведем Билла на улицу. Подышим. Что скажешь, а? — последняя фраза была обращена к Биллу, и звучала более высоко, с искусственной доброжелательностью.        Георг натянуто улыбнулся, протягивая руку к Биллу, пытаясь загородить его собой от этой бури.       Но Тома сорвало с петель. У него больше не было сил играть в нормальность. Стул под его рукой с грохотом отлетел в сторону, врезавшись в панорамное окно. Стекло опасно пустило тяжелую вибрацию по всему этажу.       — Проснулась, — выплюнул Том. Это единственное слово упало в тишину как булыжник. — Сука проснулась.       Том вцепился взглядом в брата. Он ждал чего угодно: что Билл закричит, задрожит от страха или разделит с ним эту ярость. Но то, что он увидел, заставило кровь Тома застыть в жилах.       Билл смотрел на него снизу вверх. И в его широко раскрытых глазах за пеленой паники от шума, который Том устроил, вспыхнула едва заметная, но дикая надежда. Тошнотворная, грязная, неестественная надежда. Его бледные губы чуть заметно дрогнули, вытягиваясь в слабую, безумную полуулыбку облегчения, которую он судя по всему выдал неосознанно. Эта секундная преданность чудовищу, написанная на лице брата, стала для Тома последней каплей.       Старший Каулитц медленно, как хищник, двинулся на Билла. Георг попытался встать между ними, но Том с силой оттолкнул его плечом, даже не заметив.       — Зря она очнулась. Лучше бы сдохла в той реанимации, — Том навис над диваном, хватая ртом воздух. Его оскал был страшным, из углов губ брызнула слюна. — Слышишь меня, Билл?! Её перевели в тюремную больницу. Она жива. Но знаешь, что? Пусть её спрячут под тремя замками, пусть её охраняет вся полиция Берлина — я доеду туда. Я лично найду её, и я не успокоюсь, пока эта тварь не перестанет дышать. Да, меня посадят, — кивнул Том, мысленно проводя траекторию своего импульсивного плана. — Но мне плевать. Слышишь меня?! Я убью её!       Билл, боясь сделать вдох, смотрел широкими глазами на брата. Паника ударила в грудь ледяным штыком, вышибая из легких остатки воздуха. Галлюцинации, которых он видел еще в тех проклятых окнах, предательски заплясали перед глазами. 

Том. 

Пистолет. 

Выстрел. 

Лужа крови. 

Труп Мэллори. 

      Тело задрожало, и Билл отчетливо понял: Том не просто запугивает. Это не показуха. Его родной, преданный Том стоял перед ним на грани ментального краха, готовый сломать свою жизнь, сесть в тюрьму — лишь бы уничтожить Мэллори.       Билл вскрикнул, этот звук вышел хриплым, животным. Он соскользнул вперед на край дивана, и судорожно, до белых костяшек, вцепился в края толстовки Тома.       — Том, нет, — тихо заговорил он. Голос привычно превратился в сухой щебет, как бывало, когда Билл находился на грани. Его глаза наполнились влагой, и едва он успел сообразить, насколько сейчас боится Тома, как слезы брызнули по бледным щекам. — Не делай этого, ты не можешь...       Том резко наклонился, перехватывая дрожащие запястья Билла одной рукой, стискивая их так, ногти больно въелись в кожу брата. Том видел всю его слабость, всю его позорную зависимость, его слезы, его трусость — и любил его каждую секунду этой слабости. Любил так сильно, что эта любовь требовала крови.       Билл же в этот момент чувствовал совсем иной, извращенный страх. От этой агрессии Тома его тело рефлекторно, до дрожи в коленях потребовало спасительного контроля. Ему захотелось, чтобы прямо сейчас за спиной брата выросла непоколебимая холодная фигура Мэллори в её темном пальто. Чтобы она наставила дуло пистолета на них обоих, прекращая этот кошмар, чтобы сама перехватила запястья Билла и сжала их своими властными пальцами.       — Хочешь, чтобы она жила? — прорычал Том прямо в мокрое лицо брата, встряхивая его так, что черные пряди взметнулись, а смутные желание сменились яростным лицом в центре поля зрения. — Хочешь спасти эту мразь от меня? Тогда ты пойдешь на этот хренов суд, Билл! Ты встанешь за трибуну и подпишешь всё, что требует Ховард! Либо ты засадишь её своими показаниями в самую глубокую нору, откуда она никогда не выйдет, либо я прямо сейчас беру ключи от машины, еду и вскрываю ей горло. Выбирай! Слышишь?! Выбирай прямо сейчас!       Билл открыл рот, но вместо слов из его груди вырвался лишь сиплый хрип. Паника, достигшая своего апогея, перекрыла горло. Он смотрел в бешеное искаженное лицо Тома, чувствуя, как железная хватка брата ломает его запястья, и весь мир вокруг него начал стремительно пошатываться.       Он хотел закричать «хорошо», хотел пообещать всё, что угодно, лишь бы Том забрал свои слова назад, лишь бы остался здесь. Но его язык одеревенел. Ужас перед одной мыслью о том, что ему придется выйти в суде и публично, перед сотнями камер, назвать её монстром, заколотил в его сознании глухую, непреодолимую стену.       — Я... я... — Билл судорожно мотнул головой, его ослепленные слезами глаза дико расширились. Он начал задыхаться, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. — Не могу... Том… Я…       — Билл! — Том с силой встряхнул его, почти отрывая от пола, но Билл уже его не слышал.       Это был отказ. Отказ, рожденный не упрямством, а чистым безумием. Билл просто забился в руках брата, содрогаясь от беззвучных рыданий и паники. Он физически не мог подписать себе этот приговор. Он был слишком слаб для этой войны.       Том резко разжал пальцы, и Билл безвольно повалился на ворс ковра, поджав под себя колени и накрыв голову руками.       Том отступил на шаг, тяжело дыша. Его кулаки сжимались и разжимались. Он посмотрел на трясущегося брата, затем на Георга и Густава, которые стояли бледные, готовые в любую секунду броситься наперерез.       Ярость Тома наткнулась на эту стену чужого надлома. Он понял, что прямо сейчас, силой, он из Билла ничего не выбьет. Тот был слишком глубоко в своем персональном аду.       — Ладно, — мертвым, надтреснутым голосом произнес Том, пятясь к выходу. — Ладно. Мы ещё вернемся. Вернемся к этому вопросу.        Он резко развернулся и ушел прочь. Через секунду в прихожей хлёстко хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась гробовая тишина. На полу осталась лежать лишь архивная фотография братьев, чьи лица были украшены счастьем, непринужденностью, яркими беззаботными улыбками, которых теперь так не хватало.        2012 год, 10 июня, дом Каулитцев в Лос-Анджелесе.        Май — как и вся весна Билла — пролетел в гробовом, удушающем одиночестве. После того дня, как Том едва не расколол стулом стекло окна, между братьями выросла ледяная, непреодолимая стена. Том перестал разговаривать с Биллом. Вообще. Он почти не ночевал дома, пропадая на бесконечных встречах с адвокатами, а когда возвращался — пах алкоголем и той зловещей, тихой решимостью, от которой у Билла стыла кровь. Каждый день Билл просыпался с одной и той же панической мыслью: «Он убьет её. Если я промолчу, Том разрушит свою жизнь и убьет её». И когда на пороге снова возникли гости, Билл понял — это конец.        Снова дом, но теперь и здесь не было тихо и уютно. Билл сидел за кухонным столом, окруженный четырьмя парами пытливых глаз, не смеющий шелохнуться. Ховард, доктор Фогель и адвокат, нанятый Томом, сидели за тем же столом. Стеклянная поверхность не была устлана ни блюдами, ни фруктами, ни чашками свежего чая. Она отражала лишь свет люстр и Билла — домашнего, без сценического латекса и тяжелых цепей, в свободной мягкой футболке, которая казалась слишком большой для его тела. Он всё ещё выглядел как звезда, как недосягаемый, безупречный идол с обложки журнала, но теперь эта красота казалась болезненной, хрупкой, словно сделанной из тончайшего фарфора.       Сам Том стоял чуть поодаль, привалившись спиной к прозрачной двери. Не спавший сутки, но одетый идеально в своем улично-свободном стиле, курящий — сигарета будто никогда не пропадала с его пальцев — он смотрел в пол. Не вперед, не на Билла и не на «гостей».        Ему было стыдно.        Он знал, что сейчас произойдет жестокая манипуляция.        — Как ты, Билл? — начал доктор Фогель. Из всех присутствующий Билл не доверял никому, учитывая гнетущую атмосферу, которую они нагнали своим внезапным визитом.        — Я не думаю, что вам интересно это. Зачем вы пришли таким составом?        Ховард и адвокат, коротко, но многозначительно переглянулись. Билл продолжил, и все присутствующие подметили, как улучшилась его речь, как вернулась полуживая уверенность. К сожалению, уверенность эта была пропитана нескончаемым созависимым упрямством.         — Я уже все сказал: я не буду ничего говорить на суде. Я туда даже не заявлюсь. Вы сами сказали: улики и наш с ней дом… — он осекся. Ему стало сложнее говорить, он сглотнул, закрыл глаза и подождал, когда речь вернется. — Точнее, опечатанный участок в пригороде. Вы сказали, что вещдоки сделают своё дело. Я не хочу свидетельствовать, я не хочу произносить ни одной вещи, которая принадлежит нам. Мне. Ей. Неужели вы не можете просто оставить меня в покое?        — Билл, послушай меня внимательно, — голос Ховарда звучал мягко, почти по-отцовски. Он наклонился вперед, упираясь локтями в колени. — Мы знаем, что ты чувствуешь. Мы знаем, что тебе страшно. Страшно за неё в том числе. Но сейчас решается её судьба. Кома позади, Мэллори очнулась, сидит и ждёт, как решится её судьба. Государственная машина Берлина раздавит её. Ты понимаешь, что ей грозит?       Билл медленно кивнул. Его глаза стали сухими, как песок. Язык прилип к небу, и больше говорить вслух он не хотел.          — Пожизненное, — сухо вставил адвокат, перелистывая страницу дела. — Федеральная тюрьма строгого режима. Полная изоляция в четырех стенах. Без права на условно-досрочное первые пятнадцать лет. Билл, в её состоянии... Она не протянет там и года. Тюрьма сожрет её, сломает остатки её разума.       Сердце под ребрами сделало глухой, болезненный толчок. Тюрьма. Мэллори запертая в серой бетонной коробке, лишенная всего. Он вспомнил бывший концлагерь Даммсмюле, представил, как Мэллори делают одной из заложников. Мысль о том, что её замуруют заживо, казалась невыносимой.       — Есть только один выход, — Ховард мягко коснулся его плеча, и Билл заставил себя сфокусировать на нем взгляд. — Невменяемость. Принудительное лечение в закрытой клинике. Там мягкие условия, врачи, уход. Но чтобы судья подписал этот ордер, обвинение должно быть уверено: она глубоко, неизлечимо больна.       — И? — хрипло коротко спросил Билл, глядя на Тома. Но брат даже не шелохнулся в своем углу, только пальцы сильнее сжали несчастную сигарету.       — Ты должен будешь встать на суде и рассказать всё, Билл, — адвокат пододвинул лист бумаги. — Каждую деталь. Подвал, цепи, манекены, эфедрон, её разговоры. Ты должен нарисовать для суда картину абсолютного, кромешного безумия. Чем страшнее будут твои показания, тем быстрее судья поймет, что её место не в тюрьме, а в лечебнице. Ты понимаешь? Твои обвинения — это её единственный билет на спасение. Ты сделаешь это для неё.       — Зачем вам защищать её? — тихо сказал он, смотря на белые листы. На каждом из них была отведена строчка, где должны были стоять его подписи.        — Ради тебя. Сейчас нам важно, чтобы ты стал сильнее, — заговорил доктор Фогель. — Мы хотим помочь вам обоим, Билл. Вы несчастны, но это не приговор. Всего будет четыре судебных заседания, и тебе нужно присутствовать только на последнем. Буквально один час — больше тебе противопоказано.        Повисло тяжелое, удушливое молчание. Трое мужчин позволили Биллу продумать всё, и никто не прерывал его в тихом, разрывающем внутреннем конфликте.       Билла медленно начала накрывать паника. Парализующая, она подступала к горлу, мешая сделать выдох. Его пальцы, лежащие на стекле, едва заметно задрожали. Разум, забитый транквилизаторами, отчаянно пытался выстроить логическую цепочку: если он заговорит, он разрушит тайну их подвала, сожжет всё, что связывало его с Мэллори, отдаст их личный ад на растерзание толпе. Но если он промолчит — её закроют в тюрьме.        Или хуже. Или Том, озверевший от очередного отказа брата сотрудничать, всадит пулю в её голову, и тогда Билл лишится их обоих. Уже не было галлюцинаций. Не было фар, окон и смеха Мэллори — только сухой факт. Том убьет её.        Каждое решение казалось петлей на его шее. Мысли путались, превращаясь в пугающий шум, а белизна бумаги перед ним слепила глаза, требуя немедленного выбора, к которому он не был готов.       Том поднял голову и посмотрел на Билла. На его близнеца. На его красивого, небесно-хрупкого Билла, который сейчас мучительно взвешивал на весах, стоит ли ему наказывать ту, что неоспоримо этого заслуживала.       И взгляд Тома колоссально отличался от того, как смотрела на Билла Мэллори. В глазах Вольф Билл всегда был проектом. Идеальной, послушной куклой, которую нужно было наряжать, красить, ломать и подчинять своей воле ради безупречной картинки. Мэллори любила его сценическое величие, его доминанту, намертво отсекая всё живое и слабое.       Том же видел его целиком. Без макияжа, со спутанными после сна волосами, что так сильно отросли за полгода. Билл был похож на себя маленького — подростка, когда он ещё любил ходить с волосами по плечи. С дрожащими от руками, бледного, испуганного, сломанного — и Том любил его именно таким. Без условий. Не за песни, не за шмотки, не за сценический образ.        И сейчас сердце Тома обливалось кровью от того, что даже очищенный от наркотиков Билл всё ещё продолжал цепляться за призрак своей мучительницы, пытаясь защитить её от правосудия.       — Хорошо, я… — этот хриплый, чужой звук вырвался из его груди прежде, чем он успел его осознать. Билл судорожно, рваным движением пододвинул холодный лист к себе. — Я сделаю это. Да, вы правы. Я сделаю это, — зашептал он, задыхаясь, не веря собственным ушам, будто этот смертный приговор произносил кто-то другой, занявший его тело.       Наотмашь, не дав себе секунды на то, чтобы передумать или отшатнуться, он схватил ручку и яростно расчеркнул несколько одинаковых подписей на каждой из белых бумаг. Едва пальцы выпустили пластиковый корпус ручки, Билла отшатнуло назад. Его руки затряслись в крупной, неуправляемой судороге, и он с леденящим ужасом уставился на свои пальцы, которые только что добровольно оставили чернильную печать на её приговоре. Пути назад больше не было.       Он не видел, как в этот момент Ховард едва заметно переглянулся с адвокатом. В их глазах было холодное торжество охотников, которые наконец получили своего главного свидетеля. Им не нужно было доказательство невменяемости Мэллори. Им нужно было, чтобы Билл своими руками заколотил последний гвоздь в гроб Мэллори Вольф.       Так, чтобы кроме тюрьмы ей не светило ничего. 

*** 

      Том дождался, когда доктор Фогель под благовидным предлогом выведет Билла из дома на прогулку. Как только входная дверь захлопнулась, он достал из ящика бутылку коньяка и грузно опустился на стул рядом с Ховардом и адвокатом. Его взгляд был тяжелым, взрослым и непривычно проницательным — за эти недели из него окончательно выветрилась вся былая беззаботность.       — Как идет дело? — сухо спросил Том, разливая янтарную жидкость по стаканам.       — Ужасно. — не менее холодно ответил Ховард, молчаливо принимая стакан напитка. — Ксавьер Вольф — как заноза в заднице. Даже хуже. Думаю, Андреас больше знает, — после первого глотка голос Ховарда стал хриплее и ниже, и он передал слово адвокату.        — Этот ублюдок заносит чемоданы денег экспертам в Моабит, где держат Мэллори, — начал Андреас, не скрывая брезгливости. — Ксавьер выстраивает линию защиты под Параграф 63. Пытается протащить принудительное лечение из-за невменяемости. Он хочет выставить её сумасшедшей, больной, чтобы отмыть репутацию Вольф и спасти лицо компании. Мы не можем проиграть ему.       — Нельзя, — Том мотнул головой, не поднимая глаз. Его пальцы намертво запустились в косички, нервно, до боли стягивая волосы у корней. — Только тюрьма. Никаких поблажек. Если эта тварь окажется в дурке на обеспечении своего папочки, я не прощу эту безнаказанность. И тогда уже вам, ребята, придется расхлебывать мой самосуд. Я её из-под земли достану.       — Я согласен с Томом: только реальный срок, — Ховард помрачнел, разглядывая дно стакана. — Эта девка была расчетлива на каждом шагу. У меня до сих пор мороз по коже, стоит вспомнить, как чисто она провела тот перевод денег в наш фонд...       Ховард подумал про себя, какой же дурак он сам, что тогда не обратил внимания на глухие сомнения Тома и не перерыл досье Мэллори до самого дна. Но публично признавать профессиональную ошибку детектив не стал — сейчас нужно было спасать настоящее, а не ворошить прошлое.       — Она не больна, — жестко отрезал Ховард. — Она хладнокровный преступник. Идея с ее безумием — абсурд. Мэллори вела сложнейшие счета и проворачивала махинации прямо во время нашего расследования. О её невменяемости может заикнуться только идиот.       — Тем не менее, деньги Вольфа работают. Опасно хорошо работают, — Андреас постучал ручкой по закрытой папке дела. — Четырнадцатого мая её допрашивал ведущий судебно-психиатрический эксперт. Мэллори устроила там образцовый цирк по инструкции. Рыдала, прятала лицо в ладони, заливалась слезами и твердила, что ни в чем не виновата. Аудиозапись этой комедии приняли за чистую монету и уже приобщили к делу.       — Грязная, расчетливая тварь, — прошипел Том, одним глотком опустошая стакан до дна. — Ничего. Билл подписал бумаги. Наконец-то. Выдаст на четвертом заседании такой ад, расскажет про каждую цепь в том подвале, что судья швырнет Ксавьеру его взятки обратно в лицо.        — Понадеемся. — тихо подытожил Ховард.        2012 год, 24 июня, Земельный суд Берлина. Заключительное четвертое заседание.        Судебный зал встретил Билла запахом хлорки и многоголосым гулом человеческой толпы. Помещение с высокими потолками, отделанное панелями из темного дерева и холодным серым гранитом, казался Биллу гигантским склепом.       Вспышки фотоаппаратов ослепляли даже сквозь закрытые глаза. Десятки журналистов, плотно забивших ряды для прессы, безостановочно щелкали затворами камер, ловя каждое движение вокалиста. Билл сидел за столом на стороне обвинения, бледный, наглухо застегнутый в темный пиджак, и судорожно сжимал под столом ледяные пальцы. Таблетки доктора Фогеля держали его сознание в жестком корсете, но даже они трусили перед этим местом. Паника липкой струйкой подступала к горлу, мешая сделать полноценный вдох.       С прошлой встречи с Ховардом у кухонного стола в Лос-Анджелесе прошло ровно две недели. Четырнадцать дней чистого мучения. Все эти две недели перед глазами Билла, стоило ему закрыть веки, с пугающей четкостью вспыхивал один и тот же образ: белые листы судебных бумаг и его собственная, размашистая, дрожащая подпись на каждой из них.       Первые три судебных заседания Билл благополучно пропустил, отсиживаясь в Калифорнии по медицинскому отводу. Адвокаты и врачи берегли его. Но сегодня был четвертый суд. Финальный день, когда должна была решиться судьба той, из-за которой его жизнь превратилась в это пепелище.       Билл судорожно, почти не мигая, уставился на правую сторону зала. Там, отрезанная от общего пространства, высилась большая кабина из толстого пуленепробиваемого стекла. Она пока была пуста. Двое рослых конвоиров юстиции в темно-синей форме хмуро стояли у открытой боковой двери, ожидая, когда арестантку доставят по коридору из изолятора. Прозрачный куб, в котором должна была вот-вот появиться она.        По центру, на высоком возвышении, за длинным столом располагалась судейская коллегия. Трое профессиональных судей в строгих черных мантиях и шелковых беретах сухо перелистывали тяжелые тома уголовного дела. Секретари настраивали микрофоны, и этот электронный писк больно резал по натянутым нервам Билла.       Билл заставил себя обернуться. Позади, за невысоким деревянным барьером, в первом ряду для публики сидел Том.        Близнец выглядел измотанным, под его глазами залегли глубокие тени, но его взгляд, устремленный в спину Билла, был задумчивым, тяжелым и лишенным недавней ярости. Том просто смотрел на него — молчаливый, верный, готовый поймать брата, если тот начнет падать.       Чуть дальше, по правую сторону от Тома, Билл заметил мужчину. Тот сидел абсолютно неподвижно, одетый в безупречно скроенный, дорогой серый костюм. На его лице покоились строгие очки в тонкой оправе. Наконец, председательствующий судья резко ударил деревянным молотком по подставке, объявляя слушание открытым, и мужчина в первом ряду размеренным движением снял очки, складывая их в нагрудный карман.       Билл замер. Ему не нужно было спрашивать адвоката, кто это.       Ксавьер Вольф.       На Билла смотрели точно такие же ледяные, расчетливые зеленые глаза. Тот же разлет бровей, та же пугающая симметрия лица и абсолютное, почти божественное безразличие во взгляде.        Внутри Билла мгновенно вскипел ядовитый коктейль из удушающей ярости и странной благодарности. К человеку, который являлся родителем Мэллори. Создателем той, которую Билл до сих пор, вопреки здравому смыслу, не мог вырвать из своего сердца. И одновременно с этим Билла душила лютая злость за его тотальный контроль и за ту холодную жестокость, с которой он ломал собственную дочь.       В памяти Билла моментально вспыхнул тот день, когда Мэллори спряталась с телефоном в ванной. Билл вспомнил, как из динамика её мобильного телефона на весь дом разносились хриплые, властные, вибрирующие от бешенства крики Ксавьера. Этот человек правил миром Мэллори. А теперь он пришел править судом.       Внутри его сознания время уже давно перестало течь правильно. Все эти недели, пролетевшие с апреля по июнь, казались Биллу чудовищным, скомканным недоразумением. Месяцы смазались в один бесконечный, липкий день. Он совершенно не помнил, как Ховард собирал улики, какие папки подписывал адвокат, о чем монотонно спорили юристы на бесконечных допросах — для Билла вся эта судебная суматоха, медицинские комиссии и бюрократия оставались лишь глухим, бессмысленным белым шумом. Ненужным. Чужим. Его мозг попросту вычеркнул эти три месяца из реальности, оставив Билла запертым в стеклянном вакууме.       Он не видел Мэллори ровно три чертовых месяца абсолютной, глухой разлуки.       И всё же, Биллу казалось, что он расстался с ней только вчера. Её фантомный, горьковатый запах эфедрона и дорогого табака до сих пор, мерещась, колол ноздри. Билл не забыл ни единой детали её образа: он с мазохистским упорством мысленно обводил остроту ключиц, хищный изгиб губ. Он помнил её наизусть.       Дверь стеклянной кабины хлёстко звякнула. Билл рвано повернул голову на звук. И теперь Мэллори наконец вошла в стеклянный куб.       Конвойные юстиции осторожно завели её через боковую дверь, и металлическое эхо защелкнувшихся замков на секунду заглушило гул толпы. Билл перестал дышать. На ней был строгий, безупречно скроенный темный костюм — очевидно, привезенный адвокатами по приказу Ксавьера. Черные волосы были аккуратно убраны, лицо казалось бледным после комы, но в её осанке не было и капли надлома.       Мэллори не посмотрела на Билла. Ни сразу, ни через минуту. Она села на скамью внутри кабины, сложила скованные тонкими наручниками руки на коленях и устремила прямой, ледяной взгляд на судейскую коллегию. Она выглядела собранной, готовой. Она не боялась. Билл неотрывно смотрел на неё сквозь толщу пуленепробиваемого стекла.        Судья что-то монотонно зачитывал в микрофон. Государственный прокурор шелестел бесчисленными страницами дела, Андреас рядом с Биллом поправлял манжеты и делал пометки в блокноте, но для Билла их голоса превратились в невнятный далекий гул, будто доносящийся со дна океана. Весь этот огромный зал, забитый прессой, фанатами, охраной, казался Биллу дешевой картонной декорацией. Ошибкой. Они с Мэллори существовали в абсолютной, извращенной изоляции подвала, где не было свидетелей. Видеть её здесь, посреди сотен чужих, пытливых глаз, было больно. Это была их личная интимная грязь, которую государство сейчас готовилось вывернуть наизнанку.       Билл не слушал судью. Он просто ждал. Каждой клеточкой своего тела он гипнотизировал профиль Мэллори, умоляя её обернуться. Он смотрел на то, как прядь её темных волос мягко падает на бледную щеку, как неподвижно замерли её плечи. Он ждал этого взгляда как приговора и как единственного спасения.       И Мэллори наконец повернула голову.       Медленно, смакуя, будто почувствовав его удушающее давление, она перевела свои зеленые глаза на стол стороны обвинения. Прямо на Билла.       У Каулитца перехватило дыхание, а сердце под ребрами пустилось в дикий стук. На него смотрел тот самый ледяной, расчетливый взгляд, который он минуту назад видел у Ксавьера Вольфа. Никакого страха. Никакого безумия. Только чистая зловещая сила. Мэллори скользнула взглядом по его слишком большому пиджаку, по отросшим до плеч волосам, которые он неравномерно подкрашивал черным. Безошибочно считывала его панику, его ступор и его позорную покорность.       И когда их глаза встретились в этой абсолютной тишине его личного ада, уголки её сухих губ едва заметно, на долю миллиметра, поползли вверх.Слабая, ленивая ухмылка, которая казалось, никогда не появится на синих губах.        Из-под ног окончательно ушла земля, а в ушах раздался плотный, оглушительный звон, перекрывший все звуки судебного зала. Ее губы были бледно-розовыми, грудная клетка — он знал, что под пиджаком ее ребра обмотаны бинтами — ходила вверх вниз в равномерном дыхании. Он видел её живой впервые, но уже боялся потерять. Билла накрыло леденящее осознание необратимости. Пути назад больше не было. Бумаги с его размашистыми подписями уже лежали на столе у судей, они были вшиты в дело, и они прямо сейчас работали против неё. Билл понимал, что Мэллори видит его насквозь, видит его вину и покорность, но она даже не догадывается, что её любимый проект пришел сюда не просто подыграть ей. Он пришел предать её. Сдать с потрохами, вывернув перед чужими людьми каждую деталь их извращенного мира, чтобы спасти её от реальной тюрьмы и защитить Тома от самосуда.        От этого противоречия — от необходимости уничтожить её образ ради её же спасения — Билла начало тошнить. Он судорожно сглотнул, силой заставляя себя не отводить взгляд, но Мэллори уже потеряла к нему интерес, снова повернувшись лицом к трибуне.       Председательствующий судья поправил микрофон, и его голос, усиленный динамиками, наконец пробил глухую стену в голове Билла.       — Переходим к исследованию материалов дела и медицинских заключений, — сухо объявил судья, не глядя в зал. — Слово предоставляется стороне обвинения для оглашения результатов судебно-психиатрической экспертизы подсудимой Вольф. К делу приобщен официальный аудиопротокол допроса.       Секретарь суда повернулся к компьютеру и нажал на клавишу.       Колонки под потолком коротко хрипнули, пустив по залу волну статического шума, а затем из динамиков раздался далекий, глуховатый звук шагов, скрип стула и тяжелое, прерывистое дыхание. Билл замер, впившись пальцами в край деревянного стола так, что костяшки побелели. Из динамиков, заполняя каждый угол зала, раздался голос, который Билл меньше всего ожидал услышать в такой тональности.       Это была Мэллори. Но это была не его Мэллори.       Из колонок донеслись громкие, судорожные всхлипы. Звук был настолько живым, жалким и беспомощным, что по залу суда мгновенно прошел шепоток. В аудиозаписи Мэллори плакала — навзрыд, захлебываясь собственными слезами, пряча лицо в ладони, судя по глухому шуршанию.       Из динамиков раздался сухой, бездушный женский голос эксперта-психиатра:       — …И это был первый раз, когда вы принудили Билла Каулитца к интиму? Я правильно зафиксировала последовательность, мисс Эйлер?       Билл вздрогнул. Этот звук, разнесшийся над головами сотен присутствующих, ударил по нервам почище эфедронового прихода. Его личный позор, его тайные ночи, его слабость — всё это вдруг стало достоянием общественности.       Из колонок донесся хлёсткий, яростный вскрик Мэллори:       — Нет! — из динамиков было слышно, как она скрежещет зубами. — Я не принуждала его! Вы вообще слушаете, что я говорю?       Раздался оглушительный, смазанный микрофоном грохот — звук удара по столу, а затем глухой стук чего-то упавшего на ковер. Журналисты в зале суда зашевелились, вытягивая шеи.       Аудиозапись продолжала заполнять пространство зала: там, в колонках, Мэллори задыхалась от бессильной ярости, оправдывалась, её голос дрожал, срываясь на жгучие, беспомощные слезы.       — Ох, простите. Вы просто усыпили его препаратами.        — Нет! То есть… Да, я дала ему лекарство. Мы не спали в тот день! Я… Я просто целовала его. Я изучала его, понимаете? Я просто смотрела. Всего лишь подняла его футболку, не более!       Билл уставился пустым взглядом перед собой. Судорожные всхлипы Мэллори, гремящие из колонок, строили в его голове невидимую цепочку, заставляя звено за звеном вспоминать тот день. Он слишком хорошо помнил, как она принесла ему воду, как гладила по голове и как её взгляд тогда был спокойным, гармоничным.       Но сильнее всего его сознание резануло воспоминание о следующем дне, когда Мэллори с ледяным спокойствием профессионала внушала ему в рабочей обстановке, что ему всё просто приснилось. В ней не было этой жалкой, скулящей девчонки, которую сейчас разыгрывали динамики. Эта истерика была фальшивой от первой до последней ноты, и слышать, как их личную, интимную правду превращают в дешевый цирк, Биллу было невозможно. Он точно знал: Мэллори никогда не была слабой.       — Что именно побудило вас использовать наркотики, Мэллори? Вы ведь осознавали, к чему ведет бесконтрольный прием подобных веществ?       — Это было снотворное!       — Это был Метаквалон, — безжалостно чеканил голос врача. — Тяжелый седативный препарат, вызывающий мгновенную зависимость. Учитывая ваш специфический опыт с веществами, вы не могли об этом не знать. Вы не спасали его от бессонницы, мисс Эйлер. Вы создавали для него тюрьму.        А затем из колонок раздались хриплые, надрывные, оглушительные рыдания. Мэллори плакала, как маленькая, загнанная в угол девочка, у которой отобрали последнюю игрушку. Звук был настолько живым, грязным и жутким, что Густав на соседней скамье зажмурился, а Том сильнее сжал кулаки, уставившись в пол. Весь зал суда поверил в эту агонию. Поверил в то, что мисс Эйлер — как она умоляла врача называть её — полностью потеряла рассудок от масштаба содеянного.       Но Билл смотрел только на неё настоящую.       За пуленепробиваемым, толстым стеклом Моабита Мэллори Вольф сидела абсолютно неподвижно. Её ладони по-прежнему покорно лежали на коленях, скованные тонкой стальной цепочкой. На её бледном, аристократичном лице не дрогнул ни один мускул. Зеленые глаза были ледяными, пустыми и бесконечно скучающими. Она слушала свои собственные майские рыдания так, словно это была дешевая радиопостановка, записанная чужой актрисой.       Билла прошиб холодный пот. Доктор Фогель, Ховард, адвокаты — все они думали, что спасают её показаниями о безумии. Но Мэллори не была безумна. Она никогда не теряла контроль. Этот плач, эти крики, этот упавший со стола ангел — всё это было гениальным, циничным спектаклем, срежиссированным Ксавьером, чтобы разыграть карту Параграфа 63. Она просто играла в сумасшедшую, потому что так было нужно.        Аудиозапись щелкнула и затихла, оставив после себя звенящую тишину.       — Зачитывается заключение врача-специалиста, фрау Штицберг: «На основании проведенного исследования комиссия приходит к выводу, что подсудимая демонстрирует признаки тяжелого диссоциативного расстройства и психоза, что лишало её возможности осознавать характер и противоправность своих действий в данный период. Рекомендовано применение Параграфа 63 УК Германии. Невменяема».       Внутри стеклянного куба Мэллори едва заметно расслабила пальцы. Это было ликование, но ликование сытое и тихое. Первая часть плана Ксавьера сработала идеально. Провинциальный берлинский доктор сожрала наживку вместе с глиняным ангелом, слезами и фальшивой истерикой.       — Вызывается свидетель обвинения, — судья перевернул страницу. — Ирэн Кляйн.       Тяжелая дубовая дверь в конце зала открылась, и на середину, к одинокой стойке с микрофоном, вышла Ирэн. Мэллори лениво повернула голову, наблюдая за своей бывшей подругой. Ирэн выглядела жалко: недорогая блузка, бледное лицо, руки судорожно сжимали ремешок сумки. Перед тем как встать у микрофона, Ирэн бросила на стеклянную кабину быстрый, испуганный взгляд — и Мэллори почти физически почувствовала исходящий от неё липкий запах предательства.       Её предали. Снова. Но внутри Мэллори не дрогнуло ничего — лишь брезгливая, холодная ясность. Весь этот мир был дефектным, состоящим из трусов и предателей, и это лишь доказывало её собственную правоту.       Ирэн начала говорить. Её голос, усиленный аппаратурой, дрожал, но она старалась держаться сухих фактов. Впрочем, фактов у неё было ничтожно мало.       — Она всё спланировала, — Ирэн вцепилась в стойку микрофона, переводя взгляд с судей на прокурора. — Мэллори не сумасшедшая, она расчетливая преступница. Осенью, перед тем как всё это началось... Мы сидели у неё. Она прямо сказала мне, что собирается забрать Билла Каулитца себе. Она дословно заявила, что ей мало быть обычной фанаткой, мало просто покупать билеты на концерты. Она хотела владеть им.       По залу суда снова прошел гул. Журналисты яростно застрочили в блокнотах. Ирэн пыталась выполнить свою задачу — выставить Мэллори хладнокровным стратегом, уничтожить версию о её безумии, но Мэллори за стеклом видела, как неумело и топорно подруга справляется с этой ролью.       — Свидетель Кляйн, — прервал её Андреас, адвокат Тома, наклоняясь к своему микрофону. — Уточните, в каком состоянии подсудимая делала эти заявления? Она была спокойна?       Ирэн на секунду замялась, вспоминая ту ночь, и этот жест её выдал.       — Нет... Она плакала, — тихо произнесла Ирэн. — Она плакала, когда говорила это. Её фанатизм... Понимаете, её увлечение группой Tokio Hotel и конкретно Биллом с самого начала было ненормальным. Это была одержимость. Она скупала вещи, она говорила о нем постоянно, её трясло от одной мысли, что он недосягаем.       В разговор вмешался председательствующий судья. Он поверх очков посмотрел на свидетельницу, и в его взгляде читалась глубокая профессиональная усталость.       — Фрау Кляйн, вы сами только что употребили слова «ненормальный фанатизм» и «одержимость», — сухо зафиксировал судья, постукивая ручкой по столу. — Вы утверждаете, что подсудимая действовала из холодного расчета. Однако, по вашим же словам, её мотивы были продиктованы неконтролируемой фиксацией на кумире, с эмоциональными срывами и слезами. Правильно ли суд понимает, что вы, не имея медицинского образования, пытаетесь оспорить заключение ведущих психиатров Моабита, зафиксировавших у подсудимой клинический психоз?       — Нет, я... Я просто хочу сказать, что она понимала, что делает! — Ирэн начала паниковать, её голос сорвался на писк. Она оглянулась на прокурора, ища поддержки, но тот лишь хмуро изучал свои бумаги. Мэллори за стеклом слегка приподняла бровь. Какая глупость. Ирэн пришла сюда, ведомая обидой и желанием растоптать её, но судьи верили документам, верили печатям, верили авторитету фрау Штицберг и чемоданам денег Ксавьера, которые обеспечили нужную плотность этих документов. Зал суда неумолимо, шаг за шагом, склонялся к версии защиты. Невменяема. Больна. Не подлежит уголовному суду. Ирэн сделала Мэллори одолжение. Своим рассказом о «ненормальном фанатизме» она лишь укрепила судей в мысли, что Мэллори Вольф — глубоко больная девочка, которой место в закрытой лечебнице, а не в камере строгого режима.       — Свидетель Кляйн, вы можете быть свободны, — бесстрастно произнес судья, вычеркивая имя Ирэн из списка. Ирэн, раздавленная и растерянная, побрела к выходу.       Мэллори проводила её взглядом, а затем снова перевела свои зеленые глаза на Билла. Наступала очередь главного блюда. Судья поправил микрофон и объявил:       — Для дачи показаний вызывается главный свидетель и потерпевший — Билл Каулитц.       Билл поднимался со своего места медленно. Андреас ободряюще коснулся его локтя, но это прикосновение обожгло Билла фальшивым теплом.        Шаг. Еще шаг. Пространство зала сузилось до размеров деревянной трибуны и черного оголовка микрофона.       Оказавшись лицом к судьям, Билл почувствовал себя абсолютно голым под прицелом сотен глаз. Он заставил себя не смотреть вправо, на прозрачный куб, но периферийным зрением отчетливо видел черную макушку и выжидающий взгляд Мэллори. «Я сделаю это для тебя», — как мантру, прокручивал Билл в своей забитой голове.       — Свидетель Каулитц, — председательствующий судья устало подпер подбородок рукой. — Опишите характер действий подсудимой в изолированный период. Сторона защиты настаивает на неконтролируемом поведении. Что скажете вы?       Билл судорожно сглотнул. Голос вернулся не сразу, прозвучав хрипло и тихо, прямо в мембрану микрофона:       — Она... Она была не в себе. С самого начала. Все эти месяцы в доме в пригороде Берлина... Мэллори жила в абсолютном, выдуманном хаосе. Она бредила.       Билл тихо, но отчетливо заговорил, и его ломающийся голос эхом разнесся по гранитному залу.       — Всё началось с похищения. Она наняла подставную девушку. Меня усыпили наркотиками. Я пришел в себя в подвале, прикованный к кровати. И первым... Первым, что сделала Мэллори, когда пришла — прижгла мою руку зажженной сигаретой. Так она устанавливала свои правила. Она пугала меня оружием. Каждый раз, когда я пытался бежать или протестовать, она наказывала меня. Например, морила голодом по несколько дней. Я сильно заболел там, в темноте, а она... Она просто наблюдала.       В зале суда воцарилась мертвая, оцепенелая тишина. Журналисты перестали писать, уставившись на вокалиста. Билл рвано выдохнул, чувствуя, как по спине течет ледяной пот. Воспоминания душили его, но он продолжал говорить, выворачивая их извращенный мир наизнанку перед сотней чужих людей:       — Потом... Когда я сломался и стал подчиняться, правила изменились. Появились «свидания». Она устроила мне ужин в замке Даммсмюле, но надела на мою руку электронный браслет.       Внутри стеклянной клетки Мэллори наконец изменилась в лице. Ледяной процессор Вольфов на секунду дал сбой, уступая место чему-то пугающе человеческому. На её бледных губах появилась слабая, мягкая ухмылка. Метал тонких наручников Clejuso тихо звякнул, когда она чуть приподняла скованные руки. Мэллори медленно опустила глаза, пряча их от зала, и замерла, слушая его прекрасный голос. Ее жизнь была обрублена на две части: до и после комы. И после она не слышала его. Она почти забыла, насколько сильно трепещет в груди, когда этот парень испускал сладкие звуки. В её сознании, отрезанном от мира толщей пуленепробиваемого стекла, рассказ Билла об их подвальном кошмаре отозвался неожиданным нежным теплом. Она вспоминала всё это вместе с ним. Она не была зла на него. Разум Мэллори мгновенно считал его виноватый, побитый взгляд: она поняла, что он просто вынужден это делать. Он послушно исполнял свою роль.       Председательствующий судья прервал его, подняв руку. Он перевернул страницу медицинской экспертизы и сухо, бесстрастно зачитал под протокол:       — Свидетель Каулитц, судебно-медицинская экспертиза зафиксировала в акте осмотра вашего тела, а также тела подсудимой Вольф, идентичные глубокие шрамы. Рубцы в области грудной клетки и на ладонях. Объясните суду их происхождение.       Билл на секунду закрыл глаза. Его затрясло. Перед глазами заплясали проклятые блики лезвия.       — Да, — шепотом ответил он в микрофон. — Она резала меня. Лезвием. И себя тоже. Мы делали это... Вместе. Она не принуждала меня к эфедрону или кокаину — к ним я пристрастился сам, потому что... Я сходил с ума вместе с ней. А потом потом у неё просто случился передоз. Она чуть не умерла прямо у меня на глазах. Она глубоко, неизлечимо больна, понимаете? Весь этот ад — это её безумие.        Билл сглотнул, его лицо оставалось безэмоциональным. За эти месяцы он ни с кем не говорил о том, что происходило в том доме. Ни одному следователю и ни одному врачу Билл не поведал ни единой детали, а сейчас выпотрошил каждую пылинку перед сотнями.        Билл перевел дух, на секунду поверив, что справляется. Но тут к микрофону со стороны соистцов неторопливо поднялся Ховард.       — Высокий суд, — звучный, уверенный голос частного детектива разрезал тишину зала. — Свидетель Каулитц только что подробно описал нам чудовищные детали своего заточения. Однако я прошу обратить внимание на структуру этих действий. Свидетель, скажите, подсудимая держала цепи, оружие и лезвия в открытом доступе или они были закуплены и спрятаны заранее?       Билл растерялся. Вопрос показался ему лишним, уводящим в сторону.       — Заранее... — нахмурился Билл. — За несколько недель. Она планировала это. Я же говорю, она была помешана...       — Именно, — хлёстко перебил его Андреас, адвокат Тома, мгновенно включаясь в допрос. Он поднял из папки лист бумаги. — Подсудимая Вольф не просто планировала. Она действовала систематично. Перед вами выписка по счетам мисс Вольф, датированная периодом заточения Билла Каулитца. В те самые дни, когда она, по словам свидетеля, «резала кожу», эта девушка лично, через подставные фонды, переводила суммы, подчищая следы, нанимая охрану и ведя сложнейшую финансовую отчетность.       Билл почувствовал, как внутри него что-то с треском оборвалось. Земля под ногами качнулась.       — Подождите... — Билл схватился руками за края трибуны. — Вы не понимаете. Она делала все это, только чтобы не разрушить наш мир. Она была невменяема!       — Напротив, свидетель Каулитц, — голос Ховарда звучал сухо и победоносно. В его глазах больше не было отцовской мягкости. — Ваша покорность, вызванная препаратами, была частью её четкого плана. О каком психозе может идти речь, если подсудимая с точностью до грамма рассчитывала дозировки Метаквалона и надрезов на вашей груди в течение месяцев, чтобы не убить вас раньше времени, но держать в подчинении? Это не безумие. Это хладнокровный, системный садизм. И ваши показания, Билл, только что полностью подтвердили осознанность её действий.       Слова Ховарда ударили Билла под дых с такой силой, что из легких выбило весь воздух.       В глазах потемнело. Всё, что происходило до этого, все эти разговоры у кухонного стола, мягкие уговоры Ховарда, заботливый тон доктора Фогеля — всё это было чудовищной, грязной манипуляцией. Они обвели его вокруг пальца как последнего идиота. Они разыграли его страх за Мэллори, заставили его выйти на трибуну и вывалить самые жуткие подробности подвала, но не для того, чтобы доказать её болезнь. Его использовали как живое, говорящее орудие убийства.        Его показаниями они доказали её вменяемость и хладнокровие.       Стены зала суда Моабит начали стремительно сжиматься, превращаясь в ту самую серую бетонную коробку федеральной тюрьмы, куда он, возможно, своими руками только что отправил Мэллори. В ушах раздался плотный, невыносимый ультразвуковой писк. Пальцы свело судорогой, он перестал чувствовать собственное тело.       Задыхаясь, Билл повернул голову назад, ища глазами брата.       Том сидел в первом ряду публики. Он не смотрел на Билла. На его лице были темные очки, но даже сквозь черные стекла Билл видел, как Том низко опустил голову, пряча глаза. Он знал. Том знал обо всем с самого начала. Брат пошел на эту грязную сделку с юристами, позволив им растоптать Билла, лишь бы уничтожить Мэллори Вольф навсегда.       Из глаз Билла хлынули беззвучные слезы. Он беспомощно затрясся, сползая по деревянной стойке трибуны. Андреас подхватил его под руку, усаживая обратно за стол, но Билл уже ничего не соображал. Он просто плакал, уткнувшись лицом в ладони, содрогаясь от крупной дрожи, и дрожь эта не волновала адвоката. Ховард и Андреас нервно смотрели друг на друга, заранее предугадывая победу.        Но они недооценили Ксавьера Вольфа.       Когда сторона обвинения уже беззвучно уверовали, что выписки по счетам намертво замуровали Мэллори в тюремной камере, со своего места медленно поднялся главный адвокат защиты. На его лице играла снисходительная улыбка.        — Защита просит приобщить к делу результаты консилиума профессоров клиники Шарите и заключение Высшей медицинской палаты Берлина, — спокойно произнес адвокат, передавая судейской коллегии новую, увесистую папку. — Коллеги из соискания пытаются выдать финансовую активность фрау Вольф за хладнокровие здорового человека. Однако ведущие психиатры Германии утверждают обратное. Маниакальная точность в расчетах и ведение счетов при полном разрыве с моральной реальностью — это лишь фасад. Суду необходимо заглянуть в недры сознания подсудимой, чтобы понять: перед нами не расчетливый преступник, а глубоко, непоправимо разрушенная личность.       Адвокат сделал драматическую паузу, поправляя микрофон, и обернулся к залу.       — Перед вами медицинские карты фрау Вольф, включая выписки из закрытых клиник. Вся Германия помнит страшную автокатастрофу, унесшую жизнь её матери — Вероники Эйлер, великой артистки, чье имя не сходило со сцен. Но мало кто знает, что Мэллори в тот роковой день находилась в той же машине. Она выжила физически. Но её психика осталась там, на залитом кровью асфальте. Тяжелейший посттравматический синдром спровоцировал мгновенную зависимость от тяжелых препаратов, на которых подсудимая плотно сидела годами. Именно на эту почву одиночества и наркотического бреда лег её ненормальный фанатизм. Билл Каулитц стал для неё не просто кумиром — он стал её персональной формой психоза, попыткой выстроить безопасный «рай» взамен разрушенного реального мира. Её интеллект работал как компьютер, но её разум был абсолютно, неизлечимо болен. И показания потерпевшего Билла Каулитца про кровь, цепи и бред — лучшее тому подтверждение.       Внутри стеклянного куба Мэллори слушала эту речь, и её недавнее тихое ликование медленно, капля за каплей, сменялось леденящим, подспудным страхом.       Она смотрела на своего отца сквозь толщу пуленепробиваемого стекла. Ксавьер сидел идеально прямо, его профиль казался высеченным из мрамора. И в эту секунду Мэллори отчетливо, с кристальной жестокостью поняла: папа сейчас спасает не её. Он спасает их фамилию. Их репутацию. Корпорацию «Вольф».       В её сознании штормом заплясали обрывки их последних, тяжелых разговоров. Ксавьер всегда требовал от неё идеальности. Она должна быть чистой. Она не должна принимать наркотики. Она не имеет права запятнать бренд. Мэллори вспомнила, как отец лично устроил её на эту проклятую работу к Йосту, поближе к группе. Тогда, в его кабинете, он взял с неё железное, нерушимое обещание: её глупый подростковый фанатизм никогда, ни одной тенью не должен лечь на его репутацию.       Она нарушила абсолютно все его запреты. Она украла Билла, она опустилась на самое дно подвального безумия, она выставила их грязное белье на растерзание берлинской прессе. И сейчас, выставляя её перед всем миром шизофреничкой, Ксавьер просто смывал позор со своей фамилии. Это был не жест отцовского милосердия — это была покупка её абсолютного подчинения.       Ксавьер медленно повернул голову и посмотрел на дочь. Его взгляд был бешено, до умопомрачения злым. Эта ярость не была видна чужакам, она была запрятана глубоко внутри, но Мэллори знала этот взгляд слишком хорошо. Отец обещал ей расплату. Он вытащит её из тюрьмы, закроет в стерильных стенах лечебницы под своим полным контролем, но цена этой помощи будет страшной.        Намного страшнее федеральной тюрьмы.        Эти полчаса, пока судейская коллегия удалилась на совещание, зал провел в звенящем, электрическом напряжении. Наконец, трое судей вернулись. Зал хмуро встал.       Председательствующий судья поправил мантию и бесстрастно зачитал итоговый вердикт:       — ...Рассмотрев финансовые документы соискания и неоспоримые, подтвержденные трагическим анамнезом медицинские заключения экспертов, суд признает подсудимую Мэллори Вольф невменяемой на момент совершения преступления. На основании Параграфа 20 и Параграфа 63 УК Германии, подсудимая освобождается от уголовной ответственности и направляется на бессрочное принудительное лечение в закрытый психиатрический спецблок строгого режима. Заседание закрыто.       По залу суда пронесся тяжелый, оглушительный вздох.       Сторона обвинения рухнула в секунду. Лица Ховарда и Андреаса исказились от яростного, растерянного шока — они проиграли эту войну подчистую, вся их выверенная тактика разбилась о чемоданы денег и швейцарские бланки Ксавьера. Том в первом ряду резко сорвал с лица темные очки, его глаза горели диким, опустошенным бессилием. Он смотрел на судей так, словно прямо сейчас был готов перепрыгнуть через барьер. Этот проигрыш был сокрушительным, наглым и беспощадным.       И только Билл сидел абсолютно неподвижно, затерянный в своем глухом тумане. Его паническая атака отступила, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Он смотрел перед собой пустыми глазами, вообще не понимая, что произошло. Мэллори не поехала в тюрьму. Том не поехал убивать её. На бумагах стояли его подписи, вокруг шумели люди, но Билл был слишком далеко, чтобы осознать, радоваться ему или окончательно сойти с ума.       Ксавьер Вольф удовлетворенно кивнул своему адвокату. Бренд компании был спасен. Он медленно поднялся, поправил манжеты пиджака и, так и не обернувшись на дочь, чеканным шагом покинул зал суда.       Мэллори проводила его фигуру взглядом, чувствуя, как липкий страх перед отцовской расплатой сдавливает горло. Впереди при каждом её вдохе хлёстко, с металлическим лязгом звенели зеркальные наручники Clejuso. Мэллори опустила голову, пряча глаза от пустеющего зала, и уставилась на свои скованные запястья. Тяжелый холод немецкого железа въелся в кожу.       Конвой потянул её к выходу, но Мэллори вдруг отчетливо зафиксировала невербальный жест. Один из рослых конвоиров, державший её за плечо, делал это на удивление мягко, без грубости. Проходя мимо пустеющего ряда, где только что сидел Ксавьер, этот мужчина едва заметно, на долю секунды кивнул в сторону закрывшейся за её отцом двери.       Внутри Мэллори мгновенно щелкнуло осознание. Ксавьер разговаривал с ним. Отец купил ей эту безопасность, купил мягкие руки охраны и лояльность, чтобы контролировать каждый её шаг в лечебнице. Но Ксавьер, при всей своей гениальности, совершил ошибку. Он показал ей человека, у которого есть цена. А там, где у людей появляется цена, границы дозволенного для Мэллори Вольф стирались окончательно.       Она лениво опустила глаза, гипнотизируя зеркальный блеск Clejuso на своих запястьях. Тяжелый холод немецкого железа приятно впивался в кости. В следующую секунду Мэллори вскинула голову, ловя сквозь толщу пуленепробиваемого стекла пустой, затерянный в тумане взгляд Билла. На её бледном лице снова расцвела хищная ухмылка. Она увидела, как растерянно хлопнул ресницами её мальчик, брат которого уже подхватывал его за руку. Билл глядел ей глубоко в глаза, боясь вставать, боясь прервать эту фантомную связь. На его лице плескалось замешательство.        В голове Мэллори завертелась короткая, темная, глубокая мысль, заставившая её замереть на несколько секунд. Она смотрела на Билла, но перебирала руками, чувствуя эти замки наручников с какой-то извращенной, собственнической нежностью. Сталь, созданная государством, чтобы ломать преступников, больше не казалась ей приговором. Она казалась ей великолепным трофеем.       Боковая дверь стеклянного куба хлёстко захлопнулась, уводя Мэллори в темноту подземного коридора и обрывая её зрительный контакт с Биллом. Заседание было окончено.