Архив семьи Вольф

      2012 год, 2 июля, Берлин, «Krankenhaus des Maßregelvollzugs»       Стены общей комнаты были выкрашены в блеклый зелёный цвет — оттенок, призванный успокаивать, но внушавший только тревогу. Психбольница пахла хлоркой, больничной кашей и застарелым, въевшимся в матрасы страхом. Вокруг беззвучно передвигались санитары в халатах и другие пациенты, но для Мэллори весь этот мир был миражом. Она была заперта в собственной голове.       Она сидела в глубоком продавленном кресле, неподвижно уставившись в линолеум. Из локтевого сгиба, прямо из пластикового клапана катетера, тянулась тонкая прозрачная трубка к капельнице на колёсиках. Холодные капли послушно текли по венам, пытаясь вымыть из неё последние следы эфедрона.        Препараты превращали тело в ватный овощ, но они были бессильны против её мыслей.       Наркотическая ломка отступала перед другой, куда более страшной. Мэллори не хотела колоться. Окажись сейчас в её руках заветный стеклянный флакон и игла, она бы не прикоснулась к ним. Ей нужен был не эфедрон. Ей нужен был тот, ради кого она его принимала.       Билл. Билл. Билл.       Имя стучало в висках навязчивым, судорожным метрономом. Мозг крутил одни и те же воспоминания по кругу. Каждая мелочь била наотмашь. Едва ощутимое движение воздуха от шагов санитара напоминало его дыхание на её шее. Малейший запах крови из какой-нибудь палаты напоминал о их порезах. А если некто из местных сумасшедших отстукивал по стене мерный ритм, что происходило часто, Мэллори слышала в голове — начинается песня.        Его песня. Его голос, который теперь отсутствовал в её жизни.        Мэллори не помнила, как на её полумертвые щеки падали слезы Билла, когда он пытался оживить ее сердце. Ей передали, что в удачной попытке реанимации её собственный заложник сломал ей ребра, и это была единственная нитка нежности, тянущаяся из прошлого. Но она не знала, как он трясся над её телом.        Не знала также, что он приходил к ней в палату Шарите. Что смотрел на её едва дышащее тело, и Биллу было достаточно даже этого.        Помнила она его только с суда. Темный взгляд, изредка растерянный, когда Ховард пытался парировать его убеждения о невменяемости Мэллори. Этот черный строгий пиджак, под которым — Мэллори знала — никогда не заживут шрамы на груди.        Теперь они были раскинуты по Германии, как два незнакомца. Но Мэллори, запертая в психбольнице, всегда знала, что это не так: об этом рассказывал ей собственный шрам на ладони, который она сверлила взглядом каждый раз, когда мысли о том, что она «все выдумала», снова возвращались к ней.          Мэллори даже не замечала, как туго стянута её грудная клетка плотным эластичным корсетом. Сломанные Биллом рёбра давно срослись, но из-за её вечной ходьбы, из-за абсолютного презрения к постельному режиму, хрящи деформировались, заставляя носить эти жёсткие белые ленты. Ей было плевать на физическую боль.        Её запутавшиеся чёрные волосы небрежно рассыпались по плечам широкой хлопковой рубашки, надетой на голое тело. И сквозь пелену успокоительных Мэллори видела лишь одно: как эти самые пряди с треском наматывались на его безжалостные кулаки.       Стерильный покой комнаты, стук капельницы и блеклые стены начали душить её сильнее, чем корсет на рёбрах. Мэллори вздохнула — хрящи отозвались привычной тупой болью.        За трое суток, проведённых в четырёх стенах закрытого отделения, Мэллори успела изучить этот склеп до тошноты подробно. Психбольница жила по нерушимому графику. Шесть утра — резкий свет люминесцентных ламп и грохот тележки с лекарствами: семь — безвкусный овсяный завтрак: с двенадцати до двух — мёртвый час, когда коридоры превращались в вакуум, а затем — бесконечные, серые часы в общей комнате. Она знала трещины на линолеуме, знала сколы на пластиковых стульях и заученный, механический шаг санитаров. Эта рутина давила, превращая дни в липкое болото, но в ней была предсказуемость. Безопасность. Мэллори точно знала, чего ждать от следующей минуты, и это позволяло ей держать остатки контроля в своих руках, баюкая внутри себя мысли о Билле.       Но едва стрелка настенных часов, висевших над постом, тяжело перевалила за восемь вечера, слаженный механизм больницы со скрипом сломался.       Мэллори, всё ещё привязанная к капельнице, уловила перемену кожей. Спокойное ленивое течение больничного вечера вдруг сменилось лихорадочным ритмом. Санитары, обычно дремавшие на посту или лениво переговаривавшиеся, начали переглядываться. В их движениях появилась несвойственная суета. По коридору пронёсся резкий приказ: «Сегодня ранний отбой. Живее. Всем по палатам».        Обычно палаты запирали в половине десятого. Полтора часа разницы в месте, где время было законом, казались сбоем в системе. Мэллори насторожилась, напряжение тугой струной звякнуло в груди. Она медленно, превозмогая ватную слабость от препаратов, приподнялась в кресле.       Пациентов начали сгонять, как скот. Без объяснений, грубо, поторапливая замешкавшихся. Мэллори смотрела на этот беспорядок расширенными глазами, и внутри неё, подступая к самому горлу, начала зарождаться холодная тревога. Вокруг кричали психи, хлопали тяжёлые двери, звенели ключи, но мимо её кресла санитары проходили, словно не замечая. Её будто стёрли из реальности. Никто не подошёл к её капельнице, никто не скомандовал идти в палату.        Через несколько минут буря стихла. Коридор опустел. Каждая палата была заперта на массивный замок, и на этаж опустилась противоестественная тишина, от которой закладывало уши. Все сотрудники куда-то испарились, словно сквозь землю провалились, попрятавшись по подсобкам.       Остался только один санитар. Он подошёл к её креслу и посмотрел сверху вниз с невыносимой, брезгливой жалостью, за которой скрывалось равнодушие.       — Тебя ждут в гостевой комнате. Иди, — бросил он сухо, даже не прикоснувшись к её стойке с капельницей.       Мэллори не успела прокрутить в голове возможные сценарии развития событий. Не успела подумать: «Какой гость?», но отцовский парфюм зашевелился где-то в недрах сознания, подсказывая ей ответ.        Она шла по мёртвому коридору, сама толкая перед собой звенящую металлическую стойку, и звук её собственных шагов казался ей грохотом перед казнью. Санитар довёл её до тяжёлой двери в конце крыла, толкнул её внутрь и, едва она переступила порог, мужчина мгновенно испарился, закрыв за собой дверь на ключ. Мэллори осталась стоять посреди пустой, погружённой в полумрак гостевой комнаты. Привычный мир психушки, который она успела изучить, был полностью разрушен ради кого-то одного. Ради того, кто заставил всю больницу замолчать и спрятаться.        В оглушительной мёртвой тишине она отчётливо услышала, как в дальнем углу комнаты, скрипнуло кресло под корпусом Ксавьера.       Кресло медленно повернулось. Мэллори выскабливала портрет отца покадровой вспышкой: зачесанные назад каштановые волосы, сдвинутые брови, строгий взгляд. Он покачивался на мягкой обивке, и движение это сопровождалось бьющим по оголенным нервам скрипом.       Мэллори не понимала, что чувствует — она стояла перед отцом, замершая, как олененок, заметивший впереди хищника и притворившийся мертвым. Страх, древний и выученный, стал безжалостно сдавливать горло.       Ксавьер молча поднялся с кресла. Его фигура выросла до размеров бетонного монумента, подавляющего, колоссального, способного раздавить одним своим присутствием. Он шагал медленно, чеканно, до тех пор, пока не оказался вплотную к дочери. В её нос ударил отвратительный запах его парфюма — тяжелый шлейф, который она так мечтала вытравить из рецепторов, хранящих память. Ей захотелось отшатнуться, сбежать, пробить головой стену, но ноги намертво приплавились к полу.       Мужчина поднял руку, и девушка лишь проследила взглядом за его ладонью, не смея шелохнуться. Ксавьер коснулся её щеки, убирая с лица черные пряди, посмотрел и подумал — если бы не непокорные зеленые глаза, эта девочка была бы точной копией Вероники Эйлер. Еще один его неудавшийся проект. Еще одна женщина, которую он должен был выдрессировать, сломать под себя, подчинить своей воле, но упустил контроль. Он смотрел на нее не как на дочь — он рассматривал её как личную собственность, элитную вещь, которую посмели испортить.       Мэллори чувствовала, как пальцы Ксавьера холодной, скользкой дорожкой очерчивают её щеку, и к горлу подкатила склизкая паника. Его рука опустилась на воротник её больничной рубашки.       — Снимай. — первое, что произнёс Ксавьер. Это одно единственное слово повисло в воздухе.        Мэллори уставилась на отца. Ресницы разметались по верхним векам.       — Что?.. — её голос превратился в жалкий сип.       — Снимай это, — Ксавьер брезгливо, с силой щелкнул пальцем по плотной ткани ворота. — Снимай и покажи мне свои руки.       Тишина стала плотнее. Ему было необходимо видеть её полностью. Оголить, лишить малейшего права на приватность, чтобы знать каждый чертов участок её тела, залезть под кожу и убедиться, что он по-прежнему владеет ею до последнего миллиметра.       Мэллори опустила голову. Край трубки вышел из катетера — девушка выдернула трубку, а затем оттолкнула стойку с капельницей в сторону. Пальцы, превратившиеся в куски безжизненного льда, крупно, неуправляемо затряслись. Каждая пуговица поддавалась с адским усилием. Вот отстегнулась первая у горла — и воздух клиники показался еще холоднее. Вторая. Третья. Ткань рубашки расходилась, обнажая её грудь, плотно, до синяков перетянутую эластичным корсетом и медицинскими бинтами — скрытая броня, под которой бешено, раненой птицей колотилось сердце. Ткань рубашки соскользнула с плеч и с тихим шорохом опала к её ногам, оставляя её в одних больничных штанах и с бинтом на груди.        Ксавьер шагнул еще ближе, забирая у неё последний кислород. Он грубо, мертвой хваткой перехватил её предплечья, разворачивая руки внутренними сторонами вверх, к бледному свету ламп.       Её затрясло сильнее. На бледной коже локтевых сгибов, как клеймо позора, чернели множественные, воспаленные сине-бордовые точки. Дорожки от игл. Ксавьер замер, впиваясь в них тяжелым взглядом и изучал их.        А Мэллори, цепенея от липкого страха, почувствовала, как сквозь панику в её мозг просачивается иное, запретное тепло. Вспышка. Взгляд зеленых глаз затуманился, и она судорожно, до боли в висках вспомнила Билла. Вспомнила, как он стоял поодаль от неё в полумраке зала, взъерошенный, ждущий, пока она точными движениями вколит себе очередную дозу и разделит с ним поцелуй. Вспомнила тот сумасшедший, интимный триумф, когда вещество плавило её вены, а Билл смотрел на неё — и этот его взгляд принадлежал только ей. Боль с Биллом была её раем. Боль с Биллом была свободой, которую Ксавьер никогда не сможет у неё отобрать, сколько бы ни рассматривал её израненные руки. Она пряталась в это воспоминание, как в убежище, пока ледяные пальцы отца сильнее сдавливали её локти.       — Я купил тебе квартиру, как того пожелала твоя мертвая мать. Не жалел денег на твои прихоти. Позволил тебе отучиться на эту идиотскую профессию, — Ксавьер цедил слова крупица за крупицей, методично перечисляя свои «заслуги», а Мэллори лишь сильнее жалась лопатками к стене. С каждым его словом в её голове оживали все запреты, которые она уже нарушила. Тяжелый взгляд отца медленно скользил по её обнаженной, беззащитной коже, ощупывая каждую синеватую точку на венах, превратившуюся в уродливый воспаленный рубец. — Устроил тебя менеджером туда, куда ты просила. Лично договорился с Йостом. Подарил тебе особняк моей матери. А ты привела в этот дом мальчишку из группы, на которую работала, и едва не сдохла там вместе с ним, обжираясь наркотой? Мэллори, у меня была к тебе всего одна единственная просьба — ты должна была оставаться чистой. А ты всё испортила.       Резкий, хлёсткий удар полоснул по лицу без предупреждения. Наотмашь, тыльной стороной ладони по правой щеке. Мэллори мотнуло в сторону, в ушах мгновенно поднялся плотный, горячий гул, а в глазах заплясали белые искры. Всё тело содрогнулось от судорожной волны страха.       — Выпрямись.        Сухой, ровный приказ, не терпящий секундной задержки. В коленях Мэллори стояла дрожь, обожженная щека горела так, словно к ней прижали раскаленное клеймо. Она встала в прежнее положение, как того и просил отец, была послушна.        Но её губы вдруг едва заметно дрогнули в улыбке.       Ксавьер шагнул вплотную. Тяжелая отцовская ладонь опустилась на её горло и мертвой хваткой сжала хрящи, перекрывая кислород.       — Что смешного я сказал? — прошептал Ксавьер.        Мэллори судорожно дернула подбородком, пытаясь сглотнуть. Из пережатого, сипящего горла вырвался хриплый шепот. Она опустила взгляд ниже — туда, где под её подбородком виднелись его дорогие часы и запястье.       — Он… — её голос сорвался, ломаясь о нехватку воздуха. — Он держал меня точно так же. Билл. Но Билл справлялся с этим намного лучше тебя, отец… Ты уже слишком стар для этого.       Ответный удар кулаком оказался в разы сильнее, сокрушительнее предыдущего. Из груди Мэллори вырвался короткий крик, и она с глухим костяным грохотом повалилась на пол. Массивный золотой перстень на пальце Ксавьера до сырого мяса рассек её нижнюю губу. Череп хлёстко впечатался в жесткий кафель. В затылке взорвалась пульсирующая боль, и девушка зашипела, инстинктивно хватаясь ладонью за макушку. Во рту мгновенно разлился горячий металлический привкус крови.       — Встань, — голос мужчины по-прежнему звучал пугающе спокойно, словно он отдавал команды на дрессировочной площадке.       Мэллори не двигалась. Она лишь сильнее согнула колени, судорожно прижимая их к груди.       — Встань! — Ксавьер прибавил громкости, и этот стальной хозяйский рык ударил по её ушам.       Преодолевая подступающую к горлу тошноту, Мэллори приложила все силы. Она уперлась дрожащей, окровавленной ладонью в скользкий пол и, шатаясь, сантиметр за сантиметром поднялась, заставляя себя удерживать равновесие на трясущийся ногах.       — Ты мерзка. Ты оказалась даже хуже, чем Вероника, — Ксавьер грубо, до боли впился пальцами в её подбородок, вздергивая её голову вверх и насильно заставляя смотреть в свои безумные глаза. — Ты преступник, Мэллори. Ты заставила меня заниматься этой падалью, отмывать твое имя на суде, прятать тебя здесь. Ты — монстр. То, что рассказал на суде этот мальчишка, то, что ты делала с ним — это проделки сатаны. Ты не моя дочь.       Он говорил это, намертво перехватив её предплечья. Его ухоженные ногти с силой вдавливались в её локтевые сгибы, сминая кожу прямо по свежим синякам от капельниц. Ксавьер плавно отвел корпус в сторону, замахиваясь для нового удара, и Мэллори зажмурилась, инстинктивно втягивая голову в плечи. Давление этой секунды ожидания было едва ли не невыносимее самой боли.       — Твои руки… — Ксавьер произнес интимно, на выдохе, вкладывая всю свою уязвленную, бешеную ярость собственника в точный замах.       Фраза оборвалась. Кулак с тяжелым, влажным хрустом встретился с её скулой, и Мэллори с глухим грохотом рухнула на кафель. Этот страшный звук удара человеческого тела о плитку эхом разорвал стерильную тишину комнаты. Из её зажмуренных глаз брызнули горячие, злые слезы, а изо рта вылетел рваный, животный всхлип.       Ксавьер даже не изменился в лице. Он аккуратно навис над ней и продолжил прерванную фразу тем же ровным, ласковым, ужасающе спокойным шепотом, от которого у Мэллори заложило уши:       — …По локоть в крови, Мэллори. В грязи. Похищение человека? Ты действительно думала, что я обеспечивал тебя и оплачивал жилье ради этого уродства? Вот как ты думала?       На этот раз он больше не приказывал ей подняться. Мэллори физически больше не могла этого сделать. Вся её гордость осталась лежать на полу. Она судорожно ловила ртом воздух, заходясь в удушливом кашле и сплевывая на белую плитку густые темные сгустки крови.       Ксавьер возвышался над ней, как карающий призрак. Он медленно обвел взглядом её изломанное тело.       — Я всегда боялся испачкать твое лицо синяками, хотя — ты знаешь это сама — ты всю свою жизнь заслуживала хорошей порки. Но я останавливал себя по одной причине, Мэллори — я наивно считал, что ты чистая девочка. Моя девочка. Теперь же, поверь мне, я не побоюсь испортить твою кожу. Она и без того запятнана... — он оскалился, выжимая из себя последнее слово: — Наркотиками. Гнилью.        Ксавьер навис над ней, забирая весь свет ламп. Мэллори лежала на ледяном полу гостевой, её темные, спутанные волосы разметались. Острые лопатки ходили ходуном. Кожа, лишенная плотной больничной рубашки, казалась прозрачной, беззащитной — лишь грудь была туго, крест-накрест стянута медицинским эластичным корсетом, похожим на траурные бинты.       Она выглядела пугающе, болезненно красиво в своем падении. Словно сломанная кукла из личной коллекции Ксавьера, которую он сам же решил разбить. Из уголка ее разбитой губы, пачкая подбородок, густо и медленно текла свежая кровь, капая на белый пол.       Но Ксавьер больше не видел в ней эстетики. Она сама разрушила свою святость, и церемониться Ксавьер больше не собирался.       Он не стал замахиваться. Размашистые удары были ниже его достоинства — он слишком презирал эту девчонку, чтобы тратить на неё силы и пачкать ладони.       Мужчина лениво, почти обыденно приподнял ногу и толкнул тяжелым носком туфли точно в её живот. Удар был полусильным, но расчетливым. Из груди Мэллори вырвался глухой крик, мгновенно перешедший в кашель.        — Не бойся, можешь шуметь, — спокойным тоном сказал мужчина. — Я проплатил им на год вперед. Врачи и бровью на твои крики не поведут.       Отец не делал пауз. Стоя над ней с безупречно прямой спиной, он начал наносить удары один за другим. Методично. Монотонно. Не суетясь.       Это походило на бесконечную утилизацию бракованной вещи. Носок кожаной обуви с глухим, тупым звуком вбивался в одни и те же места — в мягкие ткани живота, в бок, в беззащитные бедра. Он бил не для того, чтобы переломать кости, а чтобы измотать её нервную систему, выжечь её гордость через цикличную боль.       — Я не стану скрывать, когда ты стала представляться всем подряд «Эйлер», я жутко нервничал, — Ксавьер буднично поджал губы, так, будто делился бытовым откровением. Он нагнулся ниже. Две пары одинаковых, ядовито-зеленых глаз встретились в упор. — Но ты была права, дочка, я признаю это сейчас — ты не Вольф. Ты никогда не была Вольф. В тебе нет нашей породы. Чистокровности. Ты — всего лишь кусочек плоти своей матери.        Мэллори молчала. Её разбитые губы были плотно, до судороги сжаты, превратившись в узкую бледную линию.       Ксавьер ждал. Он замер в паре сантиметров от её лица, вслушиваясь в её рваное дыхание, рассчитывая поймать первый, позорный, надломленный всхлип. Ему была жизненно необходима её мольба о пощаде, которая вернула бы ему статус абсолютного хозяина. Но Мэллори смотрела на него сквозь пелену боли ледяным, немигающим взглядом. В этих зеленых глазах было лишь презрение.       Отсутствие её слез ударило по его самолюбию.        Лицо Ксавьера исказилось. Безупречная маска немецкого бизнесмена треснула, обнажая ярость. Он резко выпрямился и нанес новый удар носком туфли в её бедро.       Мэллори хрипела. Скребя ногтями по скользкому кафелю, она пыталась уползти, спрятаться, сжаться в комок, но Ксавьер просто делал шаг вслед за ней и снова опускал туфлю в ту же точку. Живот горел адским огнем, мышцы сводило судорогой. Санитары за дверью пили кофе, а здесь, в глухой тишине, время растянулось, превращая эти бесконечные толчки в изощренную пытку, которой не было конца. Ей казалось, что это длится всю ночь.        Ксавьер остановился. На его лице не появилось ни капли пота, дыхание оставалось ровным. Единственное, чего он добивался — полного сокрушения её воли.       Мужчина сделал шаг вперед и неторопливо опустил подошву на её грудную клетку — туда, где под эластичными бинтами корсета прятались старые, хрупкие ребра. Нажал совсем слегка, заставляя кости внутри опасно прогнуться.       — Мне сказали врачи, что твои ребра после реанимации так и не восстановились до конца, — тихо, почти заботливо прошептал Ксавьер. — Хрящи ведь совсем тонкие, верно, Мэллори? Стоит мне перенести сюда свой вес…       Давление увеличилось. Вакуум невыносимой, острой боли мгновенно вымел из её головы все мысли о Билле, весь её извращенный мазохизм. Перед глазами поплыли серые пятна. Вся её гордость, вся её напускная сила разбились о лед этого человека. Животный ужас перед удушьем заставил её сломаться.       Ей было плевать на синяки, но умереть здесь, под его ботинком, захлебнувшись кровью, было невыносимо. Она позволила себе заплакать.        — Папа… — из её горла вырвался задушенный хрип, смешанный со слезами и кровью. Она судорожно вцепилась обеими руками в его брючину, тщетно пытаясь ослабить давление. — Папа, хватит… Нет. Остановись. Пожалуйста… Остановись.       Она плакала. Настоящими, жалкими, детскими слезами, униженно вымаливая у монстра глоток воздуха. Ксавьер замер, удерживая ногу на её груди еще несколько долгих, невыносимых секунд, упиваясь своей абсолютной, возвращенной властью. На его губы вернулась сытая улыбка.       Мужчина брезгливо убрал ногу, заставив Мэллори судорожно, со свистом втянуть воздух, и поправил пиджак.       — Отдыхай, Мэллори Эйлер, — тихо бросил он, направляясь к выходу. — Мы увидимся очень скоро.       Дверь гостевой комнаты захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком, оставляя избитую, сломанную девушку лежать в луже собственной крови посреди безмолвной пустоты.       2012 год, 5 июля.        Общая комната дневного пребывания тонула в белом свете ламп.        Мэллори снова сидела в самом углу на жестком кресле, намертво прикрученном к полу. Отрешенным, ледяным взглядом она фиксировала хаос, бурлящий вокруг нее.        Справа, у панорамного окна с толстым стеклом, грузная женщина средних лет в застиранной больничной робе безвольно раскачивалась всем корпусом вперед и назад. Вперед. Назад. Вперед. Назад. В такт этому движению из её пересохших губ вылетал один и тот же монотонный, непрекращающийся шепот — бессвязный набор немецких числительных.       В центре зала худой, облезлый парень с дергающимся веком пытался поймать на стене несуществующую муху, то и дело с тихим шлепком ударяя ладонью по крашеному бетону.       В дальнем конце комнаты внезапно раздался глухой, резкий стук. Пациент с тяжелой формой кататонии, до этого часа три неподвижно смотревший в потолок, вдруг резко подался вперед и с размаху ударился лбом о стену. Раз. Еще раз. Сухой, костяной звук эхом разорвал пространство. Двое массивных санитаров в безупречно чистой форме среагировали мгновенно и лениво. Перехватив мужчину под мышки профессиональным, отработанным до автоматизма захватом, они выволокли его в коридор, в сторону изоляторов. Дверь захлопнулась с тяжелым, герметичным щелчком.       И наступила прежняя, больничная рутина.       Мэллори среди всего этого зверинца выглядела чужеродным элементом. Она не была одной из них. В её голове не путались голоса, её разум не плавился от органических разрушений. Она была абсолютно трезва. Её детоксикация закончилась, оставив после себя лишь кристальную ясность мысли. Она не принадлежала этому убогому чистилищу. Она была здесь чужой, случайно запертым хищником среди сломанного домашнего скота.       Побитая, изломанная, но с идеально прямой, словно одеревеневшей спиной. Из-под рукавов серой больничной кофты проглядывали свежие, фиолетово-черные гематомы. Правая щека опухла, глаз заплыл, налившись грязным багровым цветом, а нижняя губа едва покрылась уродливой темной коркой.       Санитарам, проходящим мимо, было абсолютно плевать на её увечья. В досье Мэллори Вольф, скорректированном деньгами Ксавьера, значилось: «Склонность к аутоагрессии, нанесла травмы сама себе в ходе острого психоза». Система была куплена.       Но Мэллори больше не плакала. Всю свою слабость, все детские слезы и жалкие мольбы о пощаде она оставила там, на полу гостевой комнаты под тяжелым ботинком отца. Ксавьер ушел, ласково пообещав вернуться очень скоро, чтобы продолжить свою образцовую дрессировку.       И именно это обещание запустило внутри Мэллори совершенно необратимый процесс.       Её страх перед Ксавьером породил холодную, осязаемую жестокость. Ей нужно было уходить. Было плевать на берлинских прокуроров, на колючую проволоку психбольницы, на бдительных санитаров или медицинские карты задним числом. Она бежала не от больницы. Она бежала от него. От Ксавьера Вольфа.       В её затылке стучала одна единственная, леденящая мысль: «Мне нужно уйти. Любой ценой».       Она знала, что если останется здесь еще хоть на неделю, отец вернется и закончит то, что начал. Он задушит её медленно, не оставив следов. Но теперь правила изменились. Из забитого ребенка окончательно родилось то темное существо. Она научилась терпеть боль. Она научилась молчать, когда её уничтожают. Теперь она научится наносить удары первой.       Когда очередной санитар мазнул по ней равнодушным взглядом, Мэллори медленно повернула к нему голову. Мужчина инстинктивно замедлил шаг, наткнувшись на этот пустой, мертвый взгляд серых глаз, в которых не осталось ни единой человеческой эмоции.       — Вас ждут в гостевой комнате, — сухо сказал санитар, и хоть знакомая фраза вынудила Мэллори дрогнуть всем телом, она знала — в этот раз это не отец.        Она знала, что адвокат навестит её сегодня, но неожиданно она встретила взглядом ещё одного человека. В гостевой комнате её ждали двое: молодой адвокат, Чарльз Вагнер и Бенджамин Марч.        Мэллори посмотрела на Бена. Всё та же короткая боксерская стрижка, излюбленные тяжелые цепи на шее, свободная клетчатая рубашка. В груди на секунду защемила отвратительная смесь стыда и тоски. В памяти вспыхнул их разговор из далекого октября 2011 года, когда они сидели в полумраке ресторана:       « — То есть, ты принципиально хочешь устроить насильственный увоз? — слабый женский кивок. — Хочешь присвоить человека таким способом? — ещё кивок. — И ты понимаешь, что это уже не детские шалости, а жестоко наказуемое преступление? — снова твердый кивок и бархатистый мужской смех в ответ: — Ты сумасшедшая».        Тогда всё было игрой. Азартной, опасной, но игрой. Теперь красивая, обеспеченная, стильная девушка, которую Бен знал годами, исчезла. Перед ним стояла изломаная фигура. Безразмерная серая роба, разукрашенное сине-багровыми гематомами лицо и белая пластиковая трубка катетера, торчащая из локтевого сгиба.       Бен посмотрел на неё взглядом, полным глухого, бессильного сожаления старшего брата, чья младшая сестра только что пережила пожар. Он не стал читать ей лекций, не произнес ни слова упрека. Мужчина просто сделал шаг вперед и, проигнорировав её демонстративно скрещенные на груди руки, мягко, но крепко прижал её к себе. Одним коротким, заземляющим объятием. Мэллори затылком почувствовала тепло его ладони.       За все эти кошмарные месяцы судов и изоляции Ксавьер был единственным человеком, который к ней прикоснулся. И то прикосновение было избиением, выламывающим суставы. Мэллори забыла, каково это — когда чужие руки не пытаются тебя уничтожить.       Но стоило сильным мужским пальцам обхватить её беззащитные плечи, как её всё тело, до кончиков пальцев, прошибло мощным током. Дикий рефлекс заставил сердце забиться. Под ребрами, прямо под жесткими эластичными бинтами, всё замерло в паническом, безумном ожидании: Мэллори зажмурилась, готовая к тому, что в следующую секунду в её нос ударит тот самый, до боли родной запах. Запах Билла.       На мгновение ей стало по-настоящему, до удушья страшно от того, насколько отчетливо её рецепторы продолжали хранить память о нем. Его парфюм, въевшийся в кожу сигаретный дым, привкус опасности. Хватило одного секундного кольца чужих рук, чтобы иллюзия его присутствия едва не свела её с ума.       Но Бен пах иначе. От него веяло уличной свободой Берлина, пороком и знакомым наркотиком. Это был чужой, совершенно не тот запах. И именно это разочарование мгновенно превратило Мэллори в кусок льда. Вся её фигура замерла в его руках, становясь каменной и абсолютно безразличной к этому проявлению братской нежности.        — Я думала, Чарли, что ты придешь один, — обратилась девушка к адвокату, так, будто Бена не было в комнате вовсе.        — Да ладно тебе, Мэллори, не делай вид, что совсем не рада меня видеть, — Бен мягко выпустил её из тисков и грустно улыбнулся.        На дне его зрачков плескалась жалость. Бессильная, липкая жалость, которая была Мэллори противна, но глубоко внутри она признавала: Марч имел на это право. Она действительно выглядела как ребенок, которого долго жестоко наказывали.       — Рада, — сухо отрезала Мэллори, задерживая взгляд на Чарльзе Вагнере. — Но оставь нас одних, пожалуйста. Зайди чуть позже. Я не могу сейчас предаваться воспоминаниям. К тому же, Бен… От тебя пахнет героином. Это немного кружит мне голову после капельниц, знаешь ли. Могу не сдержать себя в руках, а это чревато нам обоим не очень приятными последствиями.        Бен коротко, хрипло рассмеялся, качнув головой. Этот мимолетный укол черного юмора сработал как надо. Марч понял: даже с изуродованным лицом, пройдя через ублюдский суд и стены психбольницы, эта женщина осталась собой. Мэллори не сломалась. Её вечный, ядовитый сарказм и ледяной тон были на месте.        Дверь за Бенджамином закрылась, и в комнате воцарилась деловая тишина. Вместе с его шагами из помещения испарились последние остатки тепла и шуток.        Мэллори медленно опустилась на стул напротив Чарльза. Подалась вперед, преодолевая ноющую боль в отбитом Ксавьером животе, и оперлась локтями о холодный пластик стола. Вагнер последовал её примеру. Расстояние между их лицами сократилось до полуметра, и когда адвокат заговорил, его голос упал до едва различимого, сухого шепота. Этот звук мгновенно изменил воздух, сделав атмосферу скрытной и опасной.       — Мы на финишной прямой, Мэллори, — тихо произнес Чарли, сохраняя безупречный тон. В его серых глазах отражался холодный свет ламп. — Я связался с человеком из ночной смены. Марч выделил нужную сумму наличными, так что парень на крючке. Всё произойдет через четыре дня, во время пересменки. Он выведет тебя к южным воротам, там будет ждать машина.       Мэллори не мигая смотрела на него сквозь припухшие веки.       — А документы? — так же беззвучно, одними губами спросила она. — Мое отсутствие заметят через час.       — Всё продумано. Люди в министерстве уже стряпают фиктивный ордер, — Вагнер едва заметно ухмыльнулся, но улыбка вышла натянутой. — По официальной базе тебя экстренно переводят в другой закрытый филиал. Документы подпишут.       Мэллори удовлетворенно, едва заметно кивнула. План был безумен, рискован, но математически точен. Вагнер восхищал — адвокат отрабатывал каждый цент, понимая, за спиной какого монстра — Ксавьера — они ведут войну.       Чарльз замолчал. Он медленно потянулся к своему кожаному портфелю, щелкнул металлическими замками, и этот звук в тишине комнаты прозвучал слишком громко. Он достал узкую, пожелтевшую от времени папку без опознавательных знаков. Атмосфера в секунду стала еще более давящей.       — Чтобы вытащить тебя, мне пришлось буквально перерыть всё твое досье, Мэллори, — шепот адвоката стал еще тише, приобретая странную неприятную загадочность. — Я поднял старые архивы. Поднял всё, что касалось твоей семьи за последние десять лет. И… Я наткнулся на вещь, которая не давала мне покоя. Я очень тщательно проверял её последние сорок восемь часов.       Мэллори внутренне напряглась. Каждая мышца на её лице, изуродованном гематомами, окаменела. В горле пересохло.       — Мне правда очень жаль, что тебе приходится узнавать об этом именно сегодня, — Чарльз глухо опустил голову, и его шепот едва заметно дрогнул.       Мэллори нахмурилась. Кожа на обожженной щеке болезненно натянулась, а свежий шрам на нижней губе заныл, напоминая о недавних побоях Ксавьера.       — Что сегодня? — её голос прозвучал слишком ровно.       Вагнер медленно перевел на неё тяжелый взгляд. На секунду ему показалось, что она цинично пытается спрятаться за своими едкими шутками, но Мэллори смотрела на него в упор с абсолютным замешательством. Из-за бесконечных капельниц, дней, проведенных в липком кошмаре, она полностью потеряла связь с внешним миром. Время для неё стерлось.       — Ты вообще знаешь, какое сегодня число, Мэллори? — тихо спросил адвокат.       Вместо ответа последовало короткое, рваное мотание головой.       — Сегодня пятое июля. Прошло ровно три года.       Воздух в гостевой комнате мгновенно превратился в жидкий лед. Мэллори тяжело, с усилием сглотнула скопившуюся во рту горькую слюну. Она медленно опустила глаза в стол, и эта злополучная, проклятая дата — 5 июля — сокрушительным щелчком запустила скрытые механизмы её памяти, заставляя мозг покадрово вспомнить всё.       В нос с новой силой ударил запах дорогого кожаного салона Мерседеса. Перед глазами ожили мамины карие глаза, скрытые за вытянутыми стеклами очков, и тонкая белая сигарета, зажатая в её безупречных пальцах. Вся отчаянная решимость женщины, которая впервые нашла в себе силы уйти от тирана, оборвалась в тот день, едва успев приобрести форму. Мэллори помнила всё. Помнила нарастающи рев неслушающегося мотора, хриплый мат Вероники под нос, помнила страшный, оглушительный грохот лобового столкновения. И то, как пахла мамина свежая кровь, стекающая по разорванному пластику приборной панели.       Мэллори резко, хлёстко мотнула головой, силой вырывая себя из подступающего безумия. Она медленно подняла лицо к Вагнеру.        — Ничего, — отрезала она, и этот холодный, преступный шлейф в её голосе заставил адвоката внутренне содрогнуться. — Это не важно. Продолжай.       Вагнер бесшумно пододвинул папку по столу к её рукам и раскрыл первую страницу.       — Посмотри на это.       Мэллори опустила взгляд. Перед глазами поплыли беглые, несвязные отрывки документов на немецком: официальные банковские выписки, старые счета, датированные июлем 2009 года, копия заключения технической экспертизы тормозной системы «Mercedes-Benz S-Class». Строчки двоились в её затуманенном зрении. Она видела фамилию отца, видела огромную шестизначную сумму перевода на скрытый счет, видела имя какого-то автомеханика из берлинского техцентра. Пазл не складывался. Мысли двигались медленно, заторможенно.       Она подняла на Чарли пустой взгляд зеленых глаз.       — Что это, Вагнер? Избавь меня от шифров.       Чарльз посмотрел на неё в упор — прямо, без тени жалости, только с суровостью.       — Это банковская выписка со скрытого счета Ксавьера Вольфа, — чеканно выговорил адвокат. — Пятое июля 2009 года. Твой отец выплатил эту сумму механику за сутки до того, как твоя мать села за руль. Он оплатил то, чтобы в её машине ювелирно перерезали тормозные шланги.       Мир вокруг Мэллори мгновенно, со свистом схлопнулся в одну черную точку.       — Вся та автокатастрофа, Мэллори… — Чарли договорил это на выдохе. — Это не был несчастный случай.        Оглушительная правда упала на её разум, но сознание отказывалось принимать этот масштаб. На секунду ей показалось, что она ослышалась.       2009 год, 3 июля, особняк Вольфов.        «Все нормальные студенты сейчас празднуют сдачу сессии, а я сижу здесь, словно мышь», — мрачные, липкие мысли заволокли разум Мэллори.       Она неподвижно глядела в старинное трюмо, утопая в тишине собственной комнаты. Из зеркала на неё смотрела несуразная, девочка двадцати одного года, с залегшими тенями под глазами. Отвратительная, запертая в клетке крыса. Ксавьер лишил её даже университета — папа щедро заплатил руководству академии за индивидуальный план, и профессора два года приходили в этот дом, как к неизлечимо больной, лишая её права на глоток вольного воздуха.        Учеба была позади, впереди тянулись душные летние дни, которые её сверстники проводили в барах и парках. Мэллори же заживо гнила здесь — в стерильной детской спальне, из которой, как ей казалось, она не вырвется никогда.       Тишину дома наотмашь полоснул резкий, вибрирующий звук. Из приоткрытой двери донесся гул родительских голосов, который за долю секунды, без предупреждения, сорвался на оглушительный крик.       Мэллори вздрогнула всем телом, её взгляд испуганно метнулся к темному проему коридора. Сердце под ребрами сделало дикий, болезненный кувырок и заколотилось где-то в самом горле, перекрывая кислород. Разум трусливо забился в черепной коробке, умоляя: «Запри дверь. Надень наушники, включи музыку на максимум, спрячься под одеяло, исчезни». Но выученный годами страх требовал совершенно иного. Он требовал быть начеку.       Оставаться в неведении, сидеть спиной к опасности и не контролировать источник угрозы было невыносимо. Ей было необходимо видеть всё своими глазами. Слышать ушами каждый шорох, каждый стук и вздох, чтобы успеть увернуться, если удар полетит в неё.       На мгновенно заледеневших ногах Мэллори бесшумно, едва дыша, двинулась на этот страшный, но притягательный звук.

***

      Ксавьер ужинал на кухне в абсолютном одиночестве. Когда Вероника прервала его тихими крадущимися шагами, оторвав от дум о работе, он даже не поднял головы. Ледяные брови на лице сошлись к переносице, а столовый нож со скрежетом резанул по фарфору тарелки.       — В чем дело? — сухо кинул он.       — Ксавье, — Вероника осторожно, боясь издать лишний звук, отодвинула тяжелый стул и присела напротив мужа. Руки, лежащие на коленях, мелко дрожали, она выглядела загнанной в угол, но в линии подбородка читалась решимость. — Я знаю, что мы уже обсудили это, но послушай меня внимательно: это предложение один на миллион. Я не могу его упустить, понимаешь? Мэллори уже взрослая, она отлично справится без меня. А Эдо Занки — потрясающий музыкант. Мы с ним сможем привнести в немецкую индустрию совершенно новое звучание.       — И свалить в Штаты, чтобы писать альбом с этим певцом грязной эстрады? — Ксавьер медленно поднялся со стула, нависая над столом всем своим массивным силуэтом. — Поднимая эту тему вновь, ты заставляешь меня всерьез усомниться в твоем уме, Вероника. Я всё тебе сказал. Моё слово — нет. Никакого альбома, никакого Эдо. Я еще не сошел с ума, чтобы отпускать свою жену с чужим мужчиной в другую страну. Ты сама себя слышишь?       — Я говорю о музыке! — вскрикнула она, теряя контроль, и её голос эхом ударился о кафельные стены кухни. — Не о любви! Твой кругозор слишком узок, Ксавьер, ты видишь во всем только грязь! И я… — она резко осеклась, беря рваную паузу, и шумно сглотнула застрявший в горле ком. Лицо Вероники побледнело так, словно она собиралась произнести вещь, которая заставит мужа убить её прямо здесь, посреди этой безупречной кухни. — Я уже подписала контракт. Слышишь меня? Всё. Я улетаю послезавтра.       Ксавьер замер, и воздух вокруг него будто заледенел. Вероника заговорила быстрее, пытаясь защититься словами:       — И я хочу обсудить с тобой только судьбу Мэллори. Я не собираюсь тащить её с собой в Атланту, она будет только мешать. Так что найди ей квартиру, или живи с ней здесь и сам следи за её домашней учебой. Мне плевать.       — Что? — голос мужчины мгновенно упал до пугающего, утробного шепота, от которого у Мэллори на лестнице сперло дыхание. Зеленые огни его глаз мертвой хваткой впились в жену, намереваясь прожечь дыры в её испуганном, заметавшемся карем взгляде. Ксавьер оперся ладонями о стол, подаваясь вперед. — Что именно ты подписала, Вероника?       — Контракт! — Вероника вскочила, и ножки тяжелого дубового стула скрежетнули по плитке. — Я подписала его три часа назад!       Ответный удар Ксавьера был мгновенным. Он не закричал — он с силой швырнул тяжелую фарфоровую тарелку с недоеденным ужином прямо в стену рядом с Вероникой. Звон расколовшегося фарфора, глухой стук керамики о стену и шлепки еды, стекающей по обоям, разорвали пространство кухни.       Мэллори, сжавшись в комок на третьей ступени широкой лестницы, ведущей в холл, судорожно втянула воздух. Её пальцы до белых костяшек впились в деревянные перила. Из полумрака коридора ей было видно всё.       — Ты никуда не летишь! — взревел Ксавьер, и этот животный, хриплый крик отца заставил Мэллори зажмуриться. Стол содрогнулся — Ксавьер наотмашь смахнул со стеклянной полки хрустальный графин. Тот с оглушительным, хрустящим дребезгом разлетелся на тысячи осколков, усыпав пол сверкающим ковром.       На этот грохот Вероника ответила визгом, в котором смешались ужас и ярость.        — Я прожила чертовы двадцать пять лет, вылизывая за тобой дом и снабжая тебя домашними блюдами. Я родила и вырастила тебе потомство, как ты того желал, и с меня хватит!        Она на секунду обернулась в сторону холла, тяжело дыша. Её взгляд зафиксировал бледную фигуру дочери, сидевшую на лестнице. Но в карих глазах матери не дрогнуло ничего. Абсолютный ноль. Ей было глубоко, искренне плевать. Ксавьер тоже мазнул ледяным зеленым взглядом по притаившейся на ступенях Мэллори, но даже не замедлил шаг, наступая на жену. Для них присутствие дочери было не более чем раздражающим фоном, деталью интерьера.       Шум нарастал, превращаясь в плотную стену ультразвука. Вероника кричала про свои амбиции, про Атланту, про то, что сыта по горло семейной жизнью: Ксавьер сыпал проклятиями, и каждый его шаг сопровождался хрустом бьющегося под подошвами стекла.       Мэллори накрыло. Из легких выбило остатки кислорода. Она попыталась подняться, отползти назад, спрятаться в своей комнате, но ноги превратились в вату. Тело отказало. Перед глазами всё завертелось, смазываясь в грязные пятна, сердце колотилось в ушах, а в голове стучала одна единственная, выученная с детства мысль: «Сейчас они закончат друг с другом. И следующий удар придется на меня. Осколки полетят в меня. Папа повернется ко мне». Она просто сидела, задыхаясь, давясь собственными беззвучными слезами, и ждала своей очереди на казнь.       Но казнь была отложена. Родители были слишком заняты своей взаимной ненавистью.       — Я не разорву этот контракт, слышишь меня?! — Вероника сделала выпад вперед, её голос сорвался на хриплый фальцет. — Ты остаешься здесь, Ксавьер. Со своими деньгами и своей идеальной жизнью. Я улетаю. И ты ничего со мной не сделаешь!       Она резко развернулась на каблуках, тяжело дыша, и быстрыми, чеканными шагами пошла прочь из кухни, оставляя Ксавьера стоять посреди разгромленной, засыпанной битым хрусталем комнаты. На его лице ходили желваки, пальцы сжимались в кулаки, но он промолчал. Он не проиграет этот раунд.       Вероника хлёстко взлетела по лестнице. Проходя мимо Мэллори, которая всё еще билась в судорожной, беззвучной панике, цепляясь за перила, мать даже не притормозила. Она лишь скользнула по трясущейся, бледной дочери коротким, брезгливым взглядом. Ни одного слова. Ни одного прикосновения. Вероника просто перешагнула через её ноги и скрылась в глубине коридора второго этажа, с грохотом захлопнув дверь спальни.       Мэллори осталась сидеть в темноте холла, слушая, как внизу, на кухне, Ксавьер Вольф в абсолютной тишине наливает себе стакан воды.       2009 год, 5 июля, день смерти Вероники Эйлер.        Заведенная машина глухо рокотала мотором у парадного входа.       Вероника стояла у зеркала в прихожей, поправляя роскошную черную копну кудрявых волос. Остро заточенным ярко-красным карандашом она очерчивала контур губ. Сквозь солнцезащитные вытянутые очки, делавшие её похожей на хищную, породистую лисицу, Вероника заметила шевеление краем глаза.       Мэллори смотрела на неё из полумрака коридора, робко прислонившись к стене. Её зеленые глаза судорожно моргали, лицо застыло безэмоциональной маской. После страшного погрома два дня назад Мэллори полностью потеряла самообладание: её привычная сила и трезвый ум испарились, уступив место тяжелой депрессивной апатии. Каждый семейный скандал стирал её личность, превращая взрослую двадцатиоднолетнюю девушку в изломанного, забитого ребенка, который неделями молчал и прятался по углам.       Вероника окинула её беглым взглядом. Отметила, как неухоженны темные пряди дочери, как смята безразмерная футболка на худых плечах, какой серой и изможденной кажется кожа без макияжа. Внутри матери кольнул привычный коктейль из эстетического отвращения и горькой жалости.       — Что ты там вьешься? — Вероника оперлась рукой о бедро. Это мимолетное движение в глазах Мэллори выглядело как поза безупречной модели. Яркая, манящая, пахнущая удушающим дорогим парфюмом — мама была для неё непостижимым идеалом. Холодной луной на темном небосводе. Божеством, чью любовь нельзя было заслужить — Мэллори искренне считала себя недостойной её тепла. Всю свою жизнь она любила Веронику на коленях, издалека, ловя редкие крохи её внимания.       Память Мэллори предательски, со свистом выкинула короткую вспышку из детства: вот ей десять лет, она завороженно сидит на полу маминой комнаты, глядя, как Вероника выводит на веках идеальные, острые стрелки. Маленькая Мэллори протягивает ладошку, робко просит: «Мама, научи меня так же... Сделай мне такую же прическу». Но Вероника, даже не повернув головы, сухо выставляет её за дверь: «У меня нет времени на твои глупости. Иди к папе». Мама никогда не была с ней физически жестокой, как Ксавьер, — она калечила её абсолютным, ледяным равнодушием.       И именно поэтому то, что произошло в следующую секунду, повергло Мэллори в шок.       — Иди сюда, — приказала Вероника. Она решительно прошагала к дочери и перехватила её запястье.        Мэллори инстинктивно вздрогнула и попыталась отшатнуться, ожидая удара или крика, но хватка матери была непреклонной. Она потащила её к выходу.       — До вылета еще есть несколько часов. Я свожу тебя в бутики. Посмотрим твой гардероб, я помогу тебе определиться со стилем, подберем косметику. Ты выглядишь как серая мышь, Мэллори, мне тошно на это смотреть. Пора сделать из тебя человека перед моим отъездом.        У Мэллори округлились глаза, а мир вокруг завертелся в ослепительном, восторженном танце. Мама. Её божество. Сама. Не папа хочет заняться её внешним видом, а мама. Провести с ней время — впервые за двадцать один год. Дикая, детская, сумасшедшая радость затопила грудную клетку.       Давясь этой внезапной счастливой паникой, Мэллори опустилась на корточки у порога. Её пальцы неуправляемо тряслись, когда она пыталась завязать шнурки на кроссовках, а взгляд неотрывно, с рабским обожанием гипнотизировал красные лаковые туфли Вероники. Она была готова ползти за ней куда угодно.       На пороге показался Ксавьер. Он неторопливо держал в руке чашку фарфорового кофе, переводя тяжелый, неестественно спокойный зеленый взгляд с жены на копошащуюся у пола дочь. На его губах играла безупречная вежливая полуулыбка — визитная карточка немецкого бизнесмена.       Ему не нужно было кричать, не нужно было вырывать билеты или запирать двери. Зачем тратить нервы на ту, чей жизненный хронометраж уже был сокращен до тридцати минут? Ирония судьбы заключалась в том, что Вероника искренне верила, будто уходит победительницей.       — Хорошей дороги, Вероника, — тихо, ласково произнес он, и этот удушающий шлейф его фальшивого согласия заставил Мэллори на секунду замереть на коленях. Ксавьер скользнул взглядом по худой спине дочери. Он даже не подумал отдернуть её. Не приказал остаться дома, не нашел благовидного предлога, чтобы вытащить её из салона обреченной машины. — Мэллори, присматривай за мамой в машине. Будь хорошей девочкой.       — И без твоих советов справимся, — хлёстко бросила Вероника, толкая тяжелую дубовую дверь дома и увлекая дочь за собой на залитую ярким солнцем улицу.       Хлопнула тяжелая дверца Мерседеса. Мэллори послушно вжалась в дорогое кожаное сиденье, впитывая красивый профиль матери, пока машина плавно трогалась с места.       Ксавьер Вольф стоял на крыльце, лениво провожая взглядом отдаляющийся немецкий глянец. Когда машина скрылась за массивными воротами поместья, он поднял чашку и сделал крупный глоток обжигающего американо. Горечь зерен идеально легла на его внутренний триумф.       Ксавьер улыбнулся — широко, искренне, обнажая безупречные зубы. Вся прелесть его сценария была в том, что закон останется чист. Ему не придется делить имущество, не придется терпеть суды и позорный развод. Его гордая, великая артистка Вероника Эйлер никуда не улетит. Она навсегда останется принадлежать ему — запечатанная в гроб под эпитафией «трагическая случайность».       А Мэллори чувствовала, как ремень безопасности приятно вдавливает её худые плечи в мягкую кожу сиденья, как гравий хрустит под колесами и слегка покачивает корпус машины. В салоне пахло дорогим парфюмом, новой кожей и свободой. Она во все глаза смотрела на маму — та плавным, артистичным движением достала из сумочки пачку сигарет, щелкнула дорогой зажигалкой и шумно выпустила дым в приоткрытое окно. Мэллори свела брови. На мгновение внутри всё замерло от странного чувства. Она никогда раньше не видела, чтобы мать курила.       — Знаешь, когда я держала сигарету в последний раз? — неожиданно произнесла Вероника, мазнув по дочери равнодушным взглядом через зеркало заднего вида.       — Вообще-то… Я думала, что ты не куришь, — тихо отозвалась девушка, боясь спугнуть этот внезапный момент откровения.       — Последний раз был до твоего рождения. Я спряталась в саду за домом, но не успела даже затянуться, как его отвратительные глаза показались из-за угла, — Вероника стряхнула пепел за борт, даже не задумываясь о том, каково её двадцатиоднолетней дочери выслушивать интимную грязь их брака. Ей было абсолютно плевать на личные границы Мэллори. Она просто вываливала свои мысли, как перед случайным попутчиком. —  В тот день — ты уже достаточно взрослая, чтобы знать, в какого монстра превращается твой отец, — на нашей кухне не осталось ни единого угла, через который я бы не пролетела головой. А затем он трахнул меня прямо на остывающей плите. Животное. До хруста в позвоночнике вдавливал меня в метал и твердил, чтобы я никогда не смела курить. Больше сигареты я не трогала. До сегодняшнего дня.       Мэллори обдало ледяным потом. Внутри всё сжалось от тошнотворного, липкого шока: перед глазами уродливой вспышкой встала эта страшная, похабная картина — насилие, грохот кастрюль, беззащитное тело матери на кухонном гарнитуре под тяжелым телом Ксавьера. Ей стало физически дурно, к горлу подступил горький комок.       Тогда она ещё не знала, что папа может поднять руку не только на маму, но и на неё.        В ту же секунду этот шок трансформировался в трепетное восхищение. Мэллори смотрела на безупречный, холодный профиль Вероники в солнечных очках и видела в ней не жертву, а непобедимое, выстоявшее божество. Мама вытерпела этот ад. Мама прошла через унижения, выжила под прессом Ксавьера и прямо сейчас, затягиваясь крепким табаком, ломала его правила через колено. Для Мэллори Вероника в эту секунду сияла ярче любой звезды.       — Мам… — голос Мэллори задрожал от переполнявшего её детского, наивного восторга. Она судорожно сжала пальцы, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить всю эту рабскую любовь. — Ты… ты такая сильная. Ты просто невероятная молодец, что уезжаешь сейчас, что бросаешь всё это… Ты заслужила право жить свою лучшую, свободную жизнь там, в Америке. Жаль только… Жаль, что я пока не могу сбежать от папы. Мне страшно оставаться с ним.       Вероника поморщилась, будто дочь только что сфальшивила на самой высокой ноте. Ей были не нужны эти телячьи нежности, её раздражали чужие страхи и уж тем более — проблемы Мэллори, которую она сознательно бросала на растерзание Ксавьеру.       — Избавь меня от этой драмы, Мэллори, — резко, с брезгливым холодком прервала её Вероника, даже не повернув головы. — Сама разберешься со своими страхами.       Одним хлёстким движением она выкинула окурок в окно и с силой вдавила кнопку магнитолы, выкручивая регулятор громкости до упора. Салон Мерседеса мгновенно оглушило яростными, бьющими по перепонкам басами трека Мадонны. Тяжелый поп-ритм заполнил всё пространство, на корню обрывая любые попытки откровенных разговоров, заколачивая между матерью и дочерью привычную железобетонную стену.       Вероника вдавила педаль газа, устремляя взгляд на пустую трассу, петляющую впереди. А Мэллори, оглушенная музыкой, продолжала преданно смотреть на её безупречные руки на руле.       Под бьющие по перепонкам басы машина летела по мосту, плавно заходя на дугу горного склона. Впереди замигали стоп-сигналы шедшего впереди фургона. Вероника лениво скользнула подошвой лаковой туфли по педали тормоза, собираясь сбавить скорость, но педаль с глухим, мягким провалом ушла в пол до самого упора. Словно провалилась в пустоту.       Скорость не упала ни на километр.       Вероника нахмурилась, коротко, едко ругнулась под нос и качнула педаль еще раз, сильнее. Пусто. Машина продолжала стремительно приближаться к тяжелому кузову фургона. Очки соскользнули на кончик её носа. Поняв, что контроль потерян, Вероника судорожно вцепилась в руль, пытаясь увести двухтонный Мерседес вбок, на свободную полосу, но траекторию повело. Машину отчаянно завихляло по асфальту.       Мэллори, заметив это хаотичное движение, панически расширила глаза. Из горла вырвался сиплый хрип, пальцы судорожно впились в кожаную обшивку двери. Музыку так никто и не выключил — она продолжала громко орать из колонок, превращая салон в безумный, уродливый капкан.       Вероника, полностью сосредоточенная на заблокированных колесах, рвано вывернула руль вправо, пытаясь уйти от столкновения с попутной машиной, но скорость была слишком велика. Мерседес боком занесло на бетонное ограждение моста, а затем, зацепив колесом бордюр, швырнуло прямо нос к носу в глухую серую стену.       Оглушительный скрежет разорвал пространство. Капот в ту же секунду смялся в гармошку, лобовое стекло с сухим треском покрылось белой паутиной, а в лица женщин с хлопком выстрелили серые подушки безопасности, заполнив салон едким дымом и порошковой гарью.       Для Мэллори мир перевернулся. Сила инерции с жуткой скоростью швырнула её корпус вперед, ремень безопасности до хруста впился в ребра, удерживая в кресле, а затем её голову хлёстким, ломающим рывком отбросило назад. Череп с глухим стуком врезался в жесткое основание сиденья.       В ушах зазвенел плотный, невыносимый ультразвук. Магнитолу закоротило, и музыка наконец смолкла, оставив после себя лишь шипение радиатора и тонкий свист.       Мэллори открыла глаза. Сознание плыло, к горлу подступила дикая тошнота, а голову разрывало от острой боли — легкое, гадкое сотрясение лишило тело сил. Но рефлексы сработали быстрее разума. Напрочь проигнорировав собственную боль, зажатая ремнем Мэллори судорожно потянулась вперед. К маме.       Рулевая колонка вместе с приборной панелью ушла вглубь салона, намертво зажав водительское кресло. Вероника не двигалась. Она сидела, неестественно откинув голову назад — шейные позвонки были сломаны мгновенно. Солнцезащитные очки слетели, и Мэллори увидела пустые, остекленевшие карие глаза, уставившиеся в потрескавшийся потолок. Из разорванного ударом приборной панели носа и угла красных губ густо, толстыми струйками текла темная кровь. Грудная клетка Вероники была вдавлена внутрь, а безупречные руки, которыми Мэллори восхищалась несколько минут назад, безвольно свисали вдоль разорванного сиденья, словно у сломанной тряпичной куклы.       Мэллори не закричала. Из её груди не вырвалось ни единого звука. Она просто неотрывно смотрела на этот свежий, остывающий труп.       Внутри её сознания что-то с треском оборвалось, выжигая остатки детской души. Вероника умерла, едва успев стать ей матерью. Впервые за двадцать один год она обернулась к ней, потянула за руку, пообещала толику тепла… И теперь лежала мертвой, так и не доехав до своей Атланты.       Мэллори не помнила, как обнаружила себя сидящей на заднем сиденье патрульной машины, привалившись плечом к холодному стеклу. Вокруг выли сирены скорых, мигали сине-красные маячки, а спасатели гидравлическими ножницами срезали крышу их изуродованного Мерседеса.       — Мисс? Вы меня слышите? С вами всё в порядке? — молодой немецкий полицейский заглядывал ей в лицо, протягивая пластиковый стаканчик с водой. Его голос доносился до неё сквозь вату. — Медики сказали, у вас легкий ушиб и сотрясение мозга. Вам нужно поехать в больницу. Вы понимаете, что произошло? Нам нужно связаться с вашим отцом, Ксавьером Вольфом...       Мэллори не ответила. Она даже не повернула головы на имя отца, хотя внутри, под ребрами, разлился чистый, концентрированный яд. Ей больше не было страшно. Паническая атака, преследовавшая её все эти годы, умерла там, на мосту, вместе с Вероникой.       Она молча глядела на суету спасателей холодным, пустым и пугающе жестоким взглядом. Её прежний мир был уничтожен. Единственный человек, которого она любила — любила рабски, слепо, как недосягаемую, холодную луну — ушел навсегда. И ушел не в Америку, откуда Мэллори могла бы ждать весточку, ловить её редкие звонки или с обожанием смотреть на её идеальное лицо по телевизору во время музыкальных премий. Вероника вырвала свои корни из её жизни окончательно. Оставила её одну в этой клетке. С Ксавьером.       Мэллори медленно перевела взгляд на свои дрожащие пальцы. Изломанная, плачущая на лестнице девочка исчезла. На её месте рождалось нечто новое — темное, хищное, лишенное эмпатии и жалости. Если этот мир уродлив и забирает у неё всё, что ей дорого, значит, она больше не будет играть по его правилам.        Она научится забирать своё силой. Начнет подчинять, ломать и выстраивать собственный, извращенный контроль над тем, что выберет сама.       Полицейский испуганно отпрянул, наткнувшись на её леденящий, абсолютно трезвый взгляд серых глаз. Мэллори молча отвернулась к окну, провожая глазами черный мешок, в который санитары бережно упаковывали труп ее недосягаемой звезды.