…

В рунном камне гуляет сквозняк. Обозленный и дикий, как необласканная, отбившаяся от дома собака забывшая твердость хозяйских рук. Необузданное, разгульное эхо шныряет из щели в щель наполняя собой покои. Кому-то другому от подобного тут же сделалось зябко и неспокойно. Но не ему, ему до одури всё равно. Деймон щурится алеющим языкам пламени очага, наверное, проклятая Рея Ройс никогда его не зажигала. Любила холод и строгость, презирала веселье, вино. Презирала саму жизнь выбирая медленное, досадное тление. Деймон вальяжно салютует её портрету бокалом с дорнийским вином. — Погляди же, моя дорогая, — он старается разглядеть её до тошноты правильные черты в свете оплывшей свечи. — Ты потухла значительно ярче, чем горела. А твои вассалы совсем не спешат тебя чтить, хотя ты старалась быть справедливой, рассудливой, честной. Ну-ну, не стоит тревожится и восставать из могилы. Твой муженёк-упырь немного задержится здесь, стану лордом этого коровника, который ты величала своей твердыней, поучу лорденышей уважению, коль уж ты не смогла научить. Твоих дядюшек от подобного наверное хватит удар, представь, какая потеха. Он пригубил из чаши вина и расхохотался, но даже смех звучал здесь нелепо. Ничего не меняется, так же нелепо Деймон чувствовал себя в первый день, как только прибыл сюда. В первую ночь, когда Рея Ройс впустила его в свою спальню глядя, как на насильника. Хотя считалась его перед взорами Семерых. Им не стоило стоять среди септы вместе, не стоило и произносить обет. Настолько разных существ, как Дракон и Овца обитающая в Долине, наверное не видел весь свет. Если бы Визерис был поумнее — позволил бы взять развод ещё в первый год. Если бы Визерис был сообразительней — понял бы, что дракону нужен дракон. Если бы Визерис знал своего брата, как нужно — сразу смекнул бы, что то, что Деймону не взять он хочет в сто раз охотней. Рейнира…. Глаза будто у лани, огромные, беззащитные. Рейнира… единственное, что ему было не получить, не взять ни мечом, ни словами… Рейнира… в тот вечер у жаркой стены борделя она пахла шафраном и примесью сладких духов. А всё вокруг казалось ему шаловливой забавой. И такой бы осталось, если бы не Визерис… Этот вялый и слабый слизень окруженный септонами и женой, заточеный всеми Хайтауэрами. Сослать наследницу трона в Септы — такой несуразный вздор, что Дэймон хохотал над ним в одной из таверен едва не катаясь по полу. А потом её увезли, изгнали из столицы прочь, на потеху Хатауэрам и Алисенте, что опять была на сносях поддерживая живот налившийся, будто пузырь. Деймон скривился припоминая. Через год пришли вести о том пожаре, и стоявшем над Староместом столбе огня. Её тело нашли возле алатря, обугленное, почти что неузнаваемое. Он мог оседлать Караксеса и этому помешать, но не стал. Чересчур много чести для одноночной забавы. Теперь во рту стало кисло. Будто кто-то налил в вино прогоркшего молока. Деймон презрительно сплюнул на пол приказав принести ещё из нового бутыля. Дверь открылась и служанка с полным кувшином тихой тенью скользнула внутрь. Дэймон видел лишь тонкое очертание, облаченный в темную ткань силуэт. Он следил за ней, прищурившись, будто кот, пока она осторожно наливала вино в подставленый кубок. Пальцы её дрожали. Деймону стало смешно. — Ты не здешняя, верно? — застыл тонкой иглой вопрос. Рея никогда не держала в замке кого-то моложе старухи и пригляднее горного медведя. — Нет, ваше высочество. — тонко пропела девчушка кланяясь низко и буравя глазами пол. — Леди Аррен прислала дюжину слуг из гнезда, дабы помочь обустроить замок к зиме. Дэймон кивнув осушив вино залпом. По глотке струилось тепло. — Подбрось дров в очаг, здесь слишком зябко. Девчонка кивает, не поднимая глаз. Они у неё темные. То ли карие, то ли совершенно черные, в полумраке не угадать. Волосы упрятаны под чепец, выбивается лишь мелкий кудрявый локон. На нетвердых ногах она следует к очагу, дрожащими пальцами отправляет туда поленья. Деймон спешно глотает ещё и ещё. Поднимается приближаясь к огню прудинистой походкой. Девчонка слышит, или видит из-за плеча. Она дрожит, как последний лист на ветке умирающего дерева. И на мгновение замирает, будто встревоженная лань. Он поднимает её с земли. Швыряет на постель Реи Ройс. Беспощадно срывает тесемки платья, но она не кричит, молча ждет, словно что нибудь знает. Но Дэймону всё равно. Чертовски холодная ночь. Поганая комната в поганой части поганого замка. Дэймон снимает с себя рубаху и тело внезапно пронзает боль. Сначала он её попросту не замечает, потом незаметить уже невозможно. Он оседает на постель хватаясь руками за горло. А девчушка, каменно-спокойная и молочно-бледная, склоняется над ним глядя прямо в лицо. Лицо. Он наконец-то может разглядеть её проклятое лицо, но мир перед глазами плывет и расходится кружевами. В воздухе чувствуется напряжение. Она мягкая, тёплая, почти невесомая. Её запах — что-то невыносимо сладкое и давящее. — Ты жалеешь хотя бы о чем-то, Деймон? — её голос больше не дрожит, он спокойный и твердый, будто сотканный с горного камня. — Ты помнишь хотя бы что-то? — Рейнира… — он хрипит и давится. Слюной, кровью, собственной желчью. Он царапает себе горло, но отекшие пальцы не слушаются — Я… я всегда любил тебя. — Всегда и никогда. — тихо хмыкает она утерев глаза от проступивших на них слез и соли. — Ты будешь первым, дядя. Потому что направил меня к огню, будто того мотылька. Потому что не сожалел. Потому что любил лишь себя. Он ощущал, как мир вокруг дрожал, крошился и резал пальцы, как он стекал в глубокую бездну будто восковая свеча. Он ощущал, как мир и тяжелую голову заполянет единственный запах. Сладкий и тошнотворный. Липкий, влажный, дурманящий и удушающий. Запах смерти. Запах септы. Запах елея.