….

Старомест в этот день был пустынен, а значит — прекрасен. То ли стены из белого кирпича, то ли летний зной разбавленный бризом с моря делали город невесомым, будто мечта, оплетенная виноградной лозой, окруженная гладью полей и фруктовыми рощами. Как же давно она не бывала здесь. Так давно, будто прошла бесконечная вечность. Ей было едва ли шестнадцать, когда она отбыла. Тогда ей казалось, что это совсем ненадолго. Оказалось, что навсегда. Королевская гавань окружила её настолько, что она и забыла, как прекрасны бывают южные города, какими чудесными могут казаться улочки. Как завораживающе могут звучать волны моря. Повод такой заурядный — кузина идет под венец с одним из напыщенных сыновей Тиреллов, и, кажется до неприличия счастлива. Алисенте к этому нет никакого дела. Но учтивость с семейными узами не отбросить за просто так. Ей пришлось оставить столицу в цепких отцовских руках. Пришлось оставить ущербного мужа, что с каждым годом всё глубже терялся в болезни, собственном горе и бесконечной жалости лишь к самому себе. Ну и пусть, Алисента привыкла нести свой долг с гордо поднятой головой, а значит — исполнит и этот. — Выше себя не прыгнешь, но плюнуть можно.— въедливо шепчет Эйгон на ухо младшему брату незаметно наступая ногой на до блеска натертый сапог. — Ублюдок проклятый. — почти шипит в ответ Эймонд стараясь не вскрикнуть. Алисента лишь тихо вздохнула возведя глаза к небесам. Их встречали у входа в Высокую башню десяток лордов и рыцарей, а эти двое опять открыто собачились. Будь бы вокруг ни души — она бы влепила пощечину обоим начиная при этом с Эймонда. Назвать старшего брата, наследника трона Ублюдком — совсем неприличный тон. — Матушка. — Эймонд подал ей руку и она приняла её спускаясь с своей кареты, стараясь скрыть гордость за сына под благодарным взмахом ресниц. Её мальчики выросли. И пусть каждый из них был грешен своим изьяном — Алисента так же любила их, Алисента так же дрожала над мыслей о том, что их может постичь несчастье. Лишь об этом она молила всех Семерых богов, лишь бы оградили её милых, бесценных мальчиков от бед, от врагов, от злых замыслов. Боги услышали. Рейнира исчезла, и вот, идёт пятый год с тех пор, как чужые кости погребены с её именем. А лишь меньше года миновало с того самого дня, когда черный ворон впервые принес Алисенте счастливые вести. Деймон Таргариен умер. Издох где-то в Рунном камне, на родине своей ненавистной жены и смерть его была гадкой и неприглядной. Визерис слишком сокрушался и горевал, Алисента же — ликовала. Погиб безумец и последнее Эйгоново препятствие. Теперь их дорога чиста. Теперь всё казалось простым и легким. Меньше тумана внутри. Меньше путаницы. Даже время сейчас было в сотню раз лучше, чем… тогда. Определенно. Сейчас иногда бывает даже терпимо и сносно. — Может, чего-то желаете, ваша милость? — зароптала обрюзгшая и напрочь рябая служанка, как только Алисента переступила порог покоев. — Ничего. Мне надо побыть одной. — чеканит в ответ Алисента. — не беспокойте меня к завтрашнему утру. Завтрашний день принесет грозу — точно знала она. В висках смертельно крутило на непогоду. В такое мгновение ей просто необходимо остаться одной, задернуть балдахин над кроватью, зарыться в перину лицом. Лишь бы выдержать это давящее ненастье. Не открывая глаз Алисента взяла кубок с маковым молоком, осущила его до дна, опустилась в кровать, выжидая толику облегчения. Облегчения не было. Был лишь тягучий кошмар, что заползал в голову щупальцами едкого осьминога. Ей снилась Рейнира, живая, счастливая и румяная. Она пряла золотую нить расположившись у распахнутого окна. — Зачем прядешь? — то ли во сне, то ли наяву — вопрошает её Алисента. — Как зачем? — Улыбается ей принцеса — Надо. Эйгону на шейку, Эймонду на шейку, Дейрону на шейку. Алисента бросилась к ней, намереваясь сбросить вниз сквозь окно. Всё зря. Ноги словно залили в вязкую патоку. — Рейнира, Рейнира…— шептала она проскользнув в жестокую явь. Но язык во рту казался разбухшим и слабым. Маковое молоко напрочь вскружило голову, да настолько, что нельзя ни вздохнуть, ни открыть глаза, в лицо с размаху ударили всполохи дикого жара. Ещё мгновение она в отупении глядела перед собой, прежде чем распознать — огонь пылает за пределами очага. Пожар. Горел угол покоев, дверь в горницу, стол с пролитым неведомо откуда маслом. Пылал балдахин над кроватью, тлела её простыня. Алисента хотела бежать, но ноги уже не слушались. Алисента хотела кричать, но дым сдавил горло на подобии злого узла. Её волосы были пропитаны чем-то влажным. Чем-то вязким. Чем-то приторно-сладостным. Елей — последнее, что пронеслось в голове Алисенты. Так пахла септа у последнего алтаря.