…….

Боль. Она не приходила извне, не набрасывалась, точно лев, и не рубила наотмашь, подобно клинку из стали. Она прорастала внутрь, пуская корни в кости, вгрызаясь в рассудок, медленно выедая остатки плоти, пока от человека не оставался лишь высохший, слабый кокон. Временами ему казалось, что само существование превратилось в глухой тупик, где каждый глоток воздуха приходится отвоевывать у подступающего гниения. Корона? Железный трон? Нелепые, пустые игрушки для тех, чья кожа еще не познала ласк мейстерских лезвий и приторной патоки зелья, что не приносило покой. Боль. Она больше не подчинялась часам, не отступала перед рассветом и не ждала, пока мейстеры изготовят свои припарки. Она сделалась осязаемой, и заполнила каждую щель в этих огромных, выстуженных покоях ненавидимого им замка. За мгновение до пробуждения ему явился сон. Удивительно яркий и ослепляюще чистый, пахнущий временем, когда солнце ещё не жгло. Там были они обе. Эйма стоит у окна, залитая ласковым светом, и серебряная гладь локонов кажется почти призрачной. Она улыбалась — той самой кроткой, улыбкой, от которой когда-то ему становилось спокойно даже в самые темные дни. А потом снилась и Алисента. В своем изумрудном платье, с гладкой, фарфоровой кожей, еще не иссушенной злобой. Они обе были прекрасны. Той застывшей, немыслимой красотой, которую дарует лишь ранняя могила. А он жив. Эта мысль ударила в грудь вместе с сухим, раздирающим горло кашлем. Жив, если можно бы назвать жизнью это гниение заживо. Кожа сползала с костей, обнажая почти что черное, сочащееся гноем мясо, мейстерские ножи из дня в день отсекали кусок за куском, но смерть упорно обходила другой дорогой. Какая же издевательски страшная шутка богов — оставить этот смердящий, полуразрушенный остов чтобы наблюдать за тем, как рушится всё, ради чего он жил. Слезы, горячие, горькие, привычно стекали в складки ночной сорочки. Из горла вырвался сиплый, едва различимый хрип. Когда петли двери в очередной раз тихо скрипнули, Визерис даже не вздрогнул. — Ваша милость… — голос девки был тихим, робким, пропитанным мягкой покорностью. — Нужно сменить судно. Мейстер велел… — В преисподнюю… В полумрак комнаты скользнула фигура. Служанка в уродливом просторном платье и надвинутом низко чепце. Она двигалась тихо, словно почти не касаясь влажных от сырости плит. При её приближении воздух вокруг постели стал густым и немного приторным, запах слегка пьянил. Визерис размяк. Маковое молоко мягко туманило разум. Ему так отчаянно нужно было выговориться перед кем-то безликим, перед кем-то, кто не запомнит или не поймет смысл сказанных в этот миг слов. — Подойди… — сипло прошелестел он, протягивая к ней иссохшую, покрытую пятнами руку. — Посиди со мной миг, дитя. Не бойся моего уродства. Расскажи… нет, лучше послушай. Фигура в чепце послушно сделала шаг вперед и опустилась на самый край постели. Она молчала, но в этой сдавленной тишине не ощущалось покорности. Слова тихо срывались с потрескавшихся, сухих губ, лихорадочным, буйным потоком. — Мои мальчики… — он зажмурился, и пара горячих слез упала на ткань подушки. — Что с ними будет, когда меня не станет? Лорды сожрут их, разорвут королевство, справится ли сир Отто. Эйгону только пятнадцать… Он ведь совсем дитя, глупое, испуганное дитя, зажатое между вином и страхом перед Железным троном. Он не готов к короне. А Эймонд? Слишком много злости в этом мальчишке, слишком глубоко сидит его обида, ему ведь, бедняге не достался даже дракон. Дейрон и вовсе кроха, он где-то там, в Староместе… Бедные мальчики, они потеряли мать… Служанка не шевелилась. Её тонкие, иссохшие, как ветки, губы оставались плотно сжатыми, но пальцы, покоящиеся на серых складках юбки, едва заметно дрогнули. — И Хелейна… — Визерис тяжело, с хрипом вздохнул, утыкаясь лицом в свежую ткань постели. — Моя бедная, тихая девочка. Она все шепчет о каких-то нитях, о пауках и пламени, а я… я не могу ей помочь. Алисента знала, как их защитить. А теперь её нет. Она снится мне, дитя. Каждую ночь снится. Вместе с моей Эймой… Обе стоят у окна, молодые, прекрасные, избавленные от земных мук. Они зовут меня, а я всё никак не умру. Я гнию здесь… Я уже год гнию… Он замолчал, обессиленный собственной исповедью, ловя ртом удушливый, липкий шлейф запаха, что пришел вместе с служанкой. Визерис не видел, не мог различить её глаз, скрытых тенью чепца. Понимает или осуждает? Боль. Она на миг отступила, уступив место звенящей, неестественной тишине, которая воцарилась в покоях после глухого плача. Но фигура на краю постели оставалась совсем неподвижной. А затем из-под тени чепца раздался голос. Тихонько, почти шепотом, но в этой мягкости сквозила леденящая кровь насмешка. — У его милости такое большое сердце… Столько скорби о его мальчиках, о Хелейне, о королеве, — прошелестела девка, и этот звук заставил остатки макового хмеля мгновенно выветриться и исчезнуть. — Но у него ведь была еще одна доченька. Первенец. Неужели… неужели он уже позабыл её? Визерис вздрогнул, будто бы от удара на отмашь. Он попытался подняться на ослабевших локтях, блеклые глаза безумно уставились в моак. Горло сдавило судорогой, сердце стучало бешено, а потом пропустило удар. Служанка склонилась чуть ближе. Сладкий запах стал невыносим, удушающий, он заполнял собой легкие и занимал весь разум. — Неужели пять лет — это так много, чтобы стереть имя той, которую вы называли своей Отрадой? — её голос изменился, утратил покорность, в нем зазвенела чистая и ядовитая сталь, бьющая в цель без промаха. — Скажи мне, отец… не душит ли тебя вина по ночам? Не кажется ли тебе, что эта простыня под тобой пропитана не твоим потом, а её слезами, пока ты трусливо сжался в своем углу, отдавая дочь на растерзание тем серым сукам в сутанах? Как тебе спится, зная, что ты сам привел к ней палачей? — Ты… кто ты… — сипло шептал Визерис, но из груди вырвался лишь жалкий, тихо клокочущий хрип. — Стража… Кто пустил её… Вместо ответа девка протянула руку к столу, где стояла потухшая свечка. Кремень резко чиркнул о кресало в растворяющейся темноте. Раз. Два. Искра поймала фитиль, и крохотный, язычок пламени с треском ожил, разорвав полумрак покоев. Тонкие пальцы осторожно поднялись вверх и одним плавным, неторопливым движением сорвали чепец с головы. На хрупкие плечи служанки упал водопад волос цвета чистого серебра и валирийской стали. Пламя плясало, отражаясь в огромных, аметистово-ярких глазах, смотревших на него сверху вниз — прямо, гордо, сурово, безжалостно. Визерис замер. Весь мир вокруг него перестал существовать. Исчезла боль, исчезли страхи за мальчиков, растворились призраки Эймы и Алисенты. Старик безумно моргал, слезы, новые, горячие, свежие слезы хлынули из его глаз, размывая очертания, которое он никогда не надеялся увидеть снова. Ему казалось, что небеса смилостивились и послали ему самый прекрасный, самый жестокий кошмар. — Девочка моя… — разбитым шепотом выдохнул в мрак Визерис, протягивая к ней свою дрожащую, покрытую язвами руку. — Девочка… Живая… Ты пришла за мной… Он улыбался сквозь рыдания, совершенно не замечая, что его Отрада смотрит на его протянутую к ней длань с нескрываемым омерзением, словно перед ней лежал раздавленный, дурно смердящий червь. Боль. Она уходила. Медленно, неохотно, уступая место вязкому, непреодолимому, муторному беспамятству. Рука Визериса так и осталась висеть, бессильная и дрожащая, пока пальцы окончательно не потеряли чувствительность, опустившись на край постели. Глаза закрывались сами собой. Веки налились свинцом, но сквозь смыкающуюся темноту он всё еще видел смазанное очертание. Серебро её волос, мерцающее в свете свечки, и бледное, каменное лицо его маленькой, милой девочки. И елей. О, теперь он узнал этот запах, он больше не душил его. Напротив, он окутывал постель плотным, тяжелым саваном, проникал прямо под кожу, пропитывал легкие и убаюкивал, точно его добрая мать. Весь мир сузился до удушливого, септонского аромата, который теперь казался Визерису самым надежным укрытием от грядущей к их дому беды. Покои Красного Замка медленно растворялись. И сон пришел. Он был безмерно сладкий. Такой мерный, тягучий и одновременно сладкий, приторный, как само маковое молоко, смешанное с слезами Лисса на дне опустевшей чаши. Её голос, лишенный прежней ядовитой стали, прозвучал совсем тихо, почти по-детски, затерявшись в тяжелых складках роскошного балдахина: — Я простила тебя, отец. Тебя я давно простила.