……..

Дождь.  Нудный, бесконечный, серый дождь, превращающий Королевскую Гавань в смердящую гнилью яму.  Отто ненавидел его всей душой. Вода заливала  канавы, стучала по подоконникам, словно назойливый нищий, и пробиралась под кожу мерзкой, противной сыростью, от неё ныли суставы. В такие дни даже пергамент казался влажным, а чернила на нём сушились излишне долго. На дубовом столе грудой лежали отчеты. Горы отчетов. Мастера над шептунами сменялись, но суть всех доносов всегда оставалась прежней: шлюхи в Блошином плодили бастардов принца, контрабандисты везли товар без пошлины. Отто перевернул страницу, едва сдержав сухой, слегка раздраженный вздох. Королевство держалось на нити, на тонкой нити, которую он вручную связывал каждый день. Дела размножались, как крысы в портовых складах. Первым пунктом в списке из благородных безумств значился необходимый визит в королевскую опочивальню. Опять придется тащиться в эти выстуженные покои и изображать  почтение перед тем, что осталось от защитника Вестероса. Тщедушный, безвольный слизень, заживо гниющий в собственных простынях, — вот кем стал Визерис в последние годы и дни.  Сегодня из этого полутрупа нужно было во что бы то ни стало вытрясти пару подписей. Назначения, пошлины и налоги — сухие пергаменты уже заждались его. Придется опять кривить рот в подобии полуулыбки, и беспрестанно глушить накатившую скуку.  А следом — Малый совет. Излюбленное место высокородных кастратов, казнокрадов и лизоблюдов. Там, за резным столом, Отто ждал привычный до дрожи мотив. Сир Кристон станет буравить пространство взглядом оскорбленной всем миром невинности. Ну а лорд Бисбери — этот ходячий реликт  — заведет свою скорбную песнь о «законности» и «традициях». Мастер же над монетой непременно начнет скулить, что Железный банк Браавоса уже просит покрыть долги. — Яичницу, — не поднимая глаз от пергамента, бросил Отто замершему у двери слуге. — И чтобы желток оставался плотным, но не превратился в подошву. Без лишнего жира. И не зажаривать до краев.  Слуга испарился, едва слышно притворив створку. В тишине его комнат снова полностью воцарился лишь стук дождя по стеклу. Отто потянулся к чаше с остывшим отваром шалфея, но сделать глоток не успел. Дверь не открылась — она распахнулась настежь , содрогнувшись с натужным скрипом. В комнаты ворвался вихрь из промокшего шелка, растрепанных светлых волос и беспощадных рыданий.  Будто дождя было мало… Отто тихо сглотнул проклятья, отодвинул подальше письмо. — Хелейна… Семеро, что стряслось? На нее было страшно смотреть: лицо бледное, словно обмазанно мелом, глаза полные дикого, почти первобытного страха. Она не шла — путалась в грязном подоле, хватая ртом воздух, будто пол был трясиной, а она до колен стряла в нём. — Мертв... дедушка, он мертв! — Голос сорвался на ноту истошого плача — Ранним утром... как всегда... я пошла к нему. Поцеловать. Хотела поцеловать его в щеку... А он... он холодный! Не дышит! Мертв, мертв, мертв! Отто медленно, очень медленно опустил чашу на стол. Ни один мускул не дрогнул на его сухом лице, но в глубине глаз на мгновение вспыхнул и тут же погас огонь. Время пошло. Часы, которые долго ждали, уже начали свой отсчет.  — Милорд... десница... — запричитала служанка, ловя леденящий взгляд Отто. — Мы вошли, а там... там страсть что стряслось! Принцесса как закричит... Но... но там был кто-то! Ночью, верно, был. У его милости короля, должно быть, септон сидел до рассвета... Отто резко вскинул подбородок. Взгляд его сузился, превратившись в две узкие щели. — Септон? — тихо переспросил он, и в этом тихом вопросе сквозила опасность, способная перерубить разом шею. — Да, милорд! Точно септон! — кивала дура-служанка, радуясь, что её слушают. — В покоях-то... пахнет так... густо, приторно. Елеем  разит на всю опочивальню, в пору голове закружиться! Верно, грехи перед смертью септон отпускал королю... Слова девки повисли в воздухе. Хелейна продолжила выть. Отто поднялся с места расправляя складки дублета. В его голове, быстро, одна за другой щелкали злые мысли. Святой елей. Септон, которого никто не звал. Септоны Красного Замка без кивка лорда-десницы не смели даже высморкаться, не то что соваться в королевскую опочивальню. Слишком много осколков картины, которые не стыковались. Стужа подкралась не из окна, завешенного парчой. Она шла изнутри, от самого хребта. Тот самый холодок, который чует седой волкодав за мгновение до того, как на него бросится стая. Десница перевел взгляд на окно, где по стеклу струились потоки  воды. Чертов дождь.Время лить слезы кончилось, едва ли успев начаться. Труп короля еще не успел остыть, а шестеренки в зудящей голове Отт уже требовали свежей смазки. Живым — живое. Мертвым — саван.  Десница стоял посреди своих покоев, прямой, словно железный штырь, и тяжелым, почти непреклонным взглядом сверлил командира гвардии. — Найдите принцев. Обоих. Доставьте их мне сюда, — чеканные слова падали и разбивались о камень. — Испод земли достаньте.  Время бы старшему наконец взяться за ум. Корона — не кубок с Арборским полусладким. Это тугой хомут, который он возьмет на шею, если не сегодня так завтра. А Эймонд... младшему пора встать за правым плечом брата. Стать его верным псом, его щитом и клинком, если им это понадобиться.  Гвардеец исчез, звеня латами, а в пустых комнатах Отто опять воцарился усыпляющий стук дождя. Но усыпить он не мог. Что-то недоброе, что-то липкое и тревожное витало в воздухе замка, цеплялось за крыши и ставни, оседало на гобелены. Слишком легко Рейнира — или те, кто стоял за ней— вошли в самое сердце твердыни. Слишком тихо умер Визерис.  Отто выпил вина и выругался. Кусок  хлеба остался нетронутым. Рядом, на расписном фаянсовом блюде, остывал его завтрак, что перетекал в обед. Слуга всё-таки расстарался: желтки вышли плотными, круглыми, точно два ярких солнца в полужидком белковом мареве, а края не успели покрыться уродливой угольной коркой. Идеальное равновесие. В сущности, вся власть в Семи Королевствах — это всего лишь яйцо. Стоит повару зазеваться, поддаться слабости или излишней мягкости — и на стол подадут склизкое, тошнотворно  размякшее варево. Распущенность. Визерис правил именно так — слабо, жидко, растекаясь сиропом и маковым хмелем. Но упасите Семеро передержать сковороду над огнем. Стоит переборщить, проявить излишнюю ярость — и всё, ради чего трудились, превратится в черную, хрустящую на зубах гарь. Мейгор Жестокий пытался править одним лишь железом и кровью, выжигая септы драконьим огнем. Слишком много огня одно пепелище. Десница задумчиво прикоснулся кончиком ножа к центру. Пленка лопнула, и густой, тягучий желток медленно полз по фарфору, напоминая золото. Сухой треск паркета заставил его обернуться.  — Милорд... Ваша милость... — задыхаясь, скулил гвардеец, почти втянув голову в плечи. — Гвардия... обыскали всё. Башни, септу, конюшни, покои королевы... Ни одного из принцев нет в замке. Ни Эйгона, ни Эймонда. Их нигде нет, милорд. В комнате стало так тихо, что сделался слышен писк мыши под половицами. Отто Хайтауэр замер, и пальцы его, лежащие на рукояти ножа, побелели от напряжения. Капкан, который он так тщательно готовил для других, захлопнулся не на той шее.