Моё имя – моё всё

Меня зовут Магомед… Просто Магомед. Моему разуму двадцать один лет, а телу три года. Как уже было сказано, прошло три года с того самого дня, когда меня пересобрали высшими силами в новом месте, в другом теле, без моего ведома. Изменилось немного — я лишь подрос и чуть лучше узнал этот остроугольный мир. Здесь бумага играет фундаментальную роль. Всё вокруг сделано из неё: стены, полы, мебель — даже воздух кажется подёрнутым тончайшим слоем бумажной пыли. Но это вовсе не та простая, хрупкая бумага, которую я помнил раньше. Она может быть твёрдой, как камень, мягкой, как пух, и, что самое невероятное, — живой в виде существ, шуршащих при каждом движении. Поначалу было непривычно ощущать себя «живой бумажкой». Казалось, едва коснёшься себя — и разорвёшься на клочки. А на деле я чувствовал своё тело так же отчётливо, как в прошлой жиз… ну да, в «прошлом существовании». До чего же сложно избегать этого слова. Если бы мне пришлось назвать этот мир простым языком, я бы сказал: «Мир, сотканный из живой бумаги». Нет, не буду надолго задерживаться на философии — я ведь не гуру и всегда считал такие рассуждения пустой тратой времени. Дни моего «нового» существования расписаны по чужому сценарию. Встаёшь утром от звука отрывистой мелодии механического будильника, едва не жалко такой хрупкий прибор будить меня, но он тут же начинает играть. Я открываю глаза – и передо мной снова бумажная реальность: коридоры, в одной из которых стоит мой дом-детдом, с узкими прозрачными окнами и тяжёлыми жалюзи, закрывающими небо. Завтрак — белая каша, прогретая ледяным паром, и ломтики бумаги — то есть хлеба, где-то волшебно спрятаны крупинки настоящего зерна. Есть приходится быстро: метрономический голос няни зовёт в столовую. А затем целый день сидеть с другими детьми и слушать их бредятину. Этот пункт я особенно ненавижу. Хоть убейте и пересоберите меня по-другому, но заставить меня общаться с этими маленькими даунами я не хочу и не буду! Хех, хорошо, что хоть чувство юмора у меня осталось прежним. Я не люблю общаться с детьми. Их бесконечная болтовня напоминает разлетающиеся листы в штиль: звуков много, но ни одного смысла. С воспитателями — та же история. Некоторых я пугаю, других раздражаю. Странно, что люди, сделанные из той же бумаги, не могут выносить меня. На чём я остановился? Ах, да! Расписание дня! Вечером нас загоняют в комнаты, как скот, и, запирая двери, оставляют нас на волю судьбы. Я, конечно, до этого рокового события никогда не был в детском доме, тем более в Америке, но мне кажется, что ухаживать за сиротами нужно не совсем так, как это делается сейчас. И так, раз за разом. Только если у всех остальных есть хотя бы капля надежды на лучшее проживание, у меня не было ни единого шанса с самого начала или даже до него. Никто со мной не хочет играть, общаться тоже. Детишки либо проходят мимо меня, бросив лишь мимолетный, лишённый каких-либо чувств ко мне взгляд, либо же просто проходят мимо, не удостоив даже глупеньким взглядом. Иногда дело доходит до того, что если я подхожу к кому-нибудь, то дети сразу же начинают убегать или, что ещё хуже, плакать, а я терпеть не могу детский плач. К тому же у меня есть проблемы социализации не только с детьми. Точно такая же есть и с воспитателями, и с няньками. Только здесь всё гораздо глубже и хуже. Некоторые из них просто не могут меня терпеть, а кто-то даже в открытую ненавидит меня. За что я получил такую ненависть к себе, я вообще не знаю.

***

Сегодня, как и обычно, после завтрака я скрылся за книжными стеллажами, где лежат старые альбомы с выцветшими иллюстрациями. Там, в тишине, я пытаюсь представлять себе прежний мир. Но бумага пола скрипит под ногами, и меня снова выталкивает обратно в общую зону, где начинается самое неприятное. – Слышь, поганец, ты когда научишься говорить?! – мерзкий звонкий голос отвлёк меня от глубоких раздумий. Это было похоже на то, как в зону прекрасных нот врывается одна плохая нота и портит всю музыку. Я поднял взгляд с рук, в последнее время я всё чаще рассматриваю эти белые листы бумаги коим являются мои новые конечности. Перед глазами часто появляется воспоминание о совсем других руках с другим цветом. Передо мною на коленях сидела та самая воспитательница, которая ненавидела меня просто так. Это единственная причина, которая приходит мне в голову. Женщина держала в руках детскую книжку с буквами и рисунками зверей, чьи названия начинались с определённой буквы. Взгляд, который бросает на меня этот человек, и его раздражённое лицо говорят о том, как сильно ей хочется придушить меня на месте, но, возможно, только из-за закона и риска угодить в тюрьму она этого не делает. – Я уже почти год стараюсь вытащить из твоей тупой, гнилой головы полудохлый мозг и заставить его работать, – сквозь стиснутые зубы говорила она. «Ничего себе», – с сарказмом подумал я. – «Ты уже как год пытаешься меня не придушить на месте? Как тебе это удаётся? Наверняка ты выпиваешь столько успокоительного дерьма из бутылки, раз у тебя изо рта воняет хуже, чем от канализации» – И ты всё ещё отказываешься приложить хоть каплю старания и уважения… Я поднимаю взгляд: её глаза — два чёрных кружка на бумажном лице, полные нетерпения. «Хочешь моего уважения? Тогда будь добра: свали нахер из этого места и дай мне спокойно существовать!» – Так будь хорошим мальчиком и выговори мне хотя бы первую букву из этой чёртовой книги! – она уже перешла на крики. В ответ я лишь закатил глаза и отвернулся от нее. Я всегда так делал, когда она меня доставала, и не оборачивался до тех пор, пока она не поймёт, что сегодня она ничего не добьётся, и ей нужно оставить меня в покое и попытаться в следующий раз. Но в этот раз всё пошло не так гладко, как хотелось. – Ах ты ж, сукин сын! – тяжёлая рука прописала мне смачного леща в левую щеку, даже звук был соответствующим. Моё хрупкое тело упало на бок, левая рука инстинктивно дёрнулась к пылающей от боли красной щеке, а мои глаза немного расширились от лёгкого неверия. Эта мразь всерьёз ударила по лицу маленького беззащитного ребёнка?! Да как она посмела такое сотворить?! «Впрочем, я ожидал нечто подобное рано или поздно от этой сумасшедшей»,– подумал я. Я продолжал держать свою щеку, а разгневанная воспитательница во всю оскорбляла меня. – Сучонок без семьи! Думал, что со мной в игры играть будешь?! Будто я не замечу все эти издевательства надо мной? – она ни капельки не волновалась, что кто-то вмешается в это дело. Никто не посмел бы, даже другие воспитательницы и няни; все они слишком боялись её. – С самого первого дня твоего появления в этом доме меня не покидало чувство того, что ты прекрасно осознаёшь всё. И это только подтверждалось раз за разом! Ты слишком умен для ребёнка, но ты также слишком глуп, если считаешь, что всё сойдёт тебе с рук, маленький дьявол! – женщина поднялась с пола и угрожающе нависла надо мной. Всем казалось, что сейчас она уйдёт и оставит бедного мальчика в покое, но то, что произошло дальше, никто не ожидал. – «Хрясь!» – меня пнули в живот, как тряпичную игрушку. Изо рта вылетела слюна вместе с стоном боли, глаза сильно расширились от шока, что этот человек поступит так с ребёнком. Меня отбросило на пару метров, я лежал на животе и дрожал от боли. Непонятно, всё обошлось, или же у меня что-то сломалось? — Мерзкий, тупой, уродливый, ублюдок, сукин сын, этот паршивец, идиот, конченый, урод, бесполезная тварь, мусор — это все твои имена, чтоб ты знал. Никогда не забывай их, ведь своего имени у тебя нет, родители твои бросили тебя ни с чем, они не любили тебя, – на лице монстра в женском обличии расплылась лёгкая улыбка. Я тяжело дышал, было трудно сосредоточиться на чем-либо из-за боли. Слова воспитательницы глубоко въелись в голову. Хотелось кричать и плакать, умолять прекратить всё это… но что-то глубоко внутри отказалось это делать. – Что? Нечего сказать в ответ? – издевательства всё не утихали. Никто не ожидал услышать от мальчика какие-либо слова в свою защиту, он же даже и буквы выговорить не может. Но сегодня кому-то надоело молчать, подобно кукле. Кому-то, кто отбросил своё прошлое существование, но сохранил оттуда кое-что важное. – Да п-п-пошла ты… м-м-мразь, – сквозь боль выговариваю я эти слова и смотрю гневным взглядом на воспитательницу. Она присела передо мной, будто в замешательстве: — Что ты… сказал?! Я с усилием сел на колени и, скрестив несмело маленькие ручки, сказал громко и чётко: – То что… с-с-слышала, – сказал я ей с заиканием, воспитательница упала в ступор. – Я не собираюсь… в-вечно молчать и слушать,... к-к-как ты меня н-н-азываешь этими ужасными… с-с-словами, – было очень трудно говорить спустя столько времени молчания. И по логике вещей я не должен был быть способен так смело говорить, но каким-то образом я всё же смог это сделать. – С каких пор ты решил, что можешь командовать? – воспитательница вышла из ступора и теперь она злобным взглядом сверлит мой череп. – Какое обоснование ты мне дашь? – Я… м-м-могу… г-г-говорить…, – я сильно напряг свою челюсть и язык и выговариваю слова лучше, чем раньше. – У меня есть право… У меня есть голос… У меня есть… – Что у тебя есть? Ничего! Абсолютно ничего! У тебя даже имени нет! Ты просто… – Есть у меня имя! – кричу я с гневом в голосе. Слова вылетают как нельзя лучше. – Право давать мне имя есть только у меня, и я им воспользуюсь! Меня зовут Магомед, и отныне оно будет со мной до скончания времён! И никто не сможет это изменить! Повисла гробовая тишина, которую нарушает лишь моё громкое, сбивчивое дыхание. «Я сделал это. Я вернул себе своё имя. Теперь-то я не буду молчать, и тогда…» – Пха-ха-ха-ха-ха! – раздался громкий извивающийся смех. Он принадлежал воспитательнице, которая держалась за свой живот и протирала глаза от слёз. – Что тут такого?! – потребовал я от неё. – Магомед? Твоё имя?! Да, оно намного хуже тех, которыми я называла тебя раньше! Ты сам себе дал это ужасное имя, и теперь оно будет тебя преследовать до скончания времён! Ха-ха-ха-ха! Моё имя стало целью для их издевок, и это было больнее, чем любой оскорбление. Такого подлого удара я не ожидал. Но апогей наступил в тот самый момент, когда другие дети и воспитатели присоединились к смеху и принялись высмеивать моё имя и меня самого. Магомед вертел головой в разные стороны; где-то в черепе пульсировала страшная боль, затмевающая все здравые мысли. – Я вас всех… ненавижу. «Треск!», – в самой глубокой и отдалённой части сознания появилась первая трещина, и никто не знает, чем она может обернуться для мальчика.