Лес говорит шёпотом

Меня зовут Магомед… просто Магомед. Разумом мне двадцать шесть, а телом восемь. Я — системный сбой, сплав зрелого интеллекта и детской плоти. Такое ощущение, будто я не рождён рукой природы, а вырезан по чьему-то чужому замыслу, наспех вылеплен, брошен в этот мир и оставлен гнить. С чего мне начать сегодняшнюю запись? С того, чтобы снова излить душу по поводу несправедливости жизни? Сколько ещё раз я смогу это делать? Это уже не исповедь, а заезженная пластинка, застрявшая на слове «боль». Да, в детдоме меня всё равно не принимают, от меня шарахаются, как от проказы. В школе я – мишень, объект насмешек, их проворная тень, которую они с удовольствием сбивают с ног. Я не человек, я – карикатура на человека. Часто я спрашиваю себя: «Когда же что-то изменится в моём существовании?» Будут ли у меня когда-нибудь хорошие моменты? Что-то прекрасное, что-то полезное, не представляющее опасности для моего тела или разума? Наступят ли когда-нибудь эти счастливые моменты? Точно нет! Счастливые времена?! Ха! Для меня?! Это шутка? Мир хочет ещё больше поиздеваться надо мной?! Я устал это терпеть! Мои шансы на лучшую судьбу тают с каждым чёртовым днём, проведённым в этом странном мире, порождённом безумием извращённого ума. Здесь нет НИЧЕГО, что могло бы заставить меня полюбить его всем сердцем! И моя душа уже достаточно настрадалась за все эти годы! Первый смертельный удар пришёлся мне в тот самый момент, когда я прибыл. В мой «день рождения» меня перестроили, заменив моё старое тело этим. И ценой этой реконструкции стала её жизнь. Женщина, которая вынашивала меня, умерла из-за МЕНЯ. Я даже не осознавал всей опасности, пока не украл невинную жизнь! Я разрушил ещё одну семью, разрушил счастье отца, который и представить себе не мог, что станет жертвой моего перерождения в этом мире. Каждый раз, вспоминая тот день, мне хочется вырвать своё сердце и разорвать его на куски! Должно быть, моё сердце и моя душа прогнили насквозь, раз я совершил это злодеяние в самом начале своего пути. И ради чего?! ЧТОБЫ Я СТРАДАЛ ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ… – Хватит! – два кулака обрушились на стол, отчего дневник, ручка и другие предметы подскочили в воздух. Магомед сидел за столом, сжав кулаки. Он тяжело дышал, ноздри раздувались при каждом вздохе. Его тело дрожало от ярости, боли, отчаяния и разочарования – четырёх чувств, которые преследовали его каждое мгновение этого нового существования. Если внимательно присмотреться к его глазам, запечатлённым на полных ненависти словах в дневнике, можно заметить, что капилляры стали более заметными, чем обычно. Они паутиной покрывают белок его глаз, словно тёмные трещины, разбивая его на бесчисленные фрагменты. Даже если это изменение едва заметно и требуют усилий чтобы это заметить, мешки под глазами привлекут внимание любого наблюдателя. Магомед заложил руки за голову и опустил взгляд. Его взгляд, мёртвый и пустой, был устремлён в кафельный пол комнаты, словно стены давили на его разум сильнее, чем череп. Глубоко внутри ему хотелось кричать изо всех сил, не обращая внимания на горло, но голос так и не вырвался наружу. – Вдох… выдох… вдох… выдох… – он начал дыхательное упражнение, чтобы успокоить нервы. Он никогда не питал особой веры в этот метод, считая его глупым и переоценённым, но он почти всегда помогал ему отдышаться. Магомед резко вздохнул и выпрямился. Глядя на свой дневник и последние слова, в которых он излил свою ярость, он почувствовал укол вины в груди. «Я снова набросился на невинную страницу», — подумал он и, чтобы искупить свою вину, снова взял ручку, помолчал пять секунд, а затем изложил свою мысль на бумаге. Я… так сожалею о той вспышке, пишу я, едва сдерживая дрожь в руке. Я не хотел изливать гнев на невинную страницу. Просто… я с каждым днём всё ближе к пропасти. Магомед потер уставшие глаза левой рукой и пару раз медленно, но энергично моргнул, словно пытаясь рассеять пелену перед собой. А ещё у меня проблема со сном. Сначала всё было просто: чёрная пустота. Никаких снов. Я засыпал, просыпался, и между этими моментами была тьма, без времени и смысла. В этом отношении ничего не изменилось с моего прошлого существования в мире. Внезапно Магомед сглотнул. Правая рука его слегка дрогнула, оставив на бумаге несколько случайных чернильных линий. На лбу выступил холодный пот, который он вытер свободной рукой, прежде чем продолжить писать. Но затем меня начали посещать кошмары о заснеженном лесу. Ужасное, таинственное место, которое впервые встретило меня два года назад, когда мне исполнилось пять. Тогда огромное чудовище прервало мой кошмар самым жестоким образом, какой только можно себе представить. Воспоминания двухлетней давности пронеслись перед моими глазами так ярко, словно это произошло только что. Тут же мое горло сдавило, как будто гигантская когтистая лапа схватила меня за шею. После этого «пустые сны» вернулись. Я был готов оставить этот кошмар, погребённый в катакомбах моего сознания, надеясь, что больше никогда там не окажусь… Но год спустя кошмар вернулся. В этот раз всё было не так плохо, как в прошлый раз. Чудовище мне не встретилось. Только холод и мёртвая тишина леса. Я бродил неизвестно сколько времени в неизвестном направлении, стараясь не умереть раньше времени, но в конце концов замёрз насмерть и проснулся, словно меня в последний момент вытащили из ледяной воды. Магомед отложил ручку и прижал правую ладонь к сердцу. Ощущение, что оно ещё бьётся, приносило ему настоящее спокойствие. Пока его снова не охватит смертоносный холод. Высвободив сердце, Магомед взял ручку и продолжил заполнять свой дневник. Я подумал, что это просто совпадение. В конце концов, насколько вероятно, что один и тот же кошмар повторится дважды? Особенно учитывая, что я встретил свою смерть гораздо мягче, чем в прошлый раз: от холода, а не от зубов чудовища. Даже если этот кошмар вернётся, это произойдёт не раньше, чем через год, и я смогу это пережить. Лицо мальчика мгновенно посерьёзнело, словно на него упала тонкая тень. Губы и нос расплылись, и даже глаза словно растворились во тьме. С усилием, сравнимым с перемещением целого дома, он медленно водил ручкой по бумаге, записывая свои последние признания этого дня. Но лес не исчезал. Он возвращался снова и снова. Сначала нечасто. Потом чаще. Иногда через день. Иногда дважды за неделю. И иногда среди них была ОНА – та самая женщина, которая убила меня в первый раз. Монстр. Она не просто приходила. Она играла. Она знала меня так как никто другой. Она знала, когда я испугаюсь, когда сдамся. Она ждала именно этого. И это продолжается по сей день. На прошлой неделе я проснулся весь в поту от этого кошмара и не мог больше заснуть. Мне казалось, что если я попытаюсь, то немедленно вернусь в то место, обречённый либо умереть от холода в лесу, либо столкнуться с тем же чудовищем. За два года этот кошмар приснился мне как минимум сотню раз, и в определённом проценте из них появляется та самая женщина, которая убила меня в первый раз. Она либо появляется почти сразу же, как я пришёл, либо настигает меня через какое-то время, хотя и не всегда сразу. Иногда монстр играет со мной в изощрённую игру, даруя мне иллюзию надежды на выживание. Я не пытался бороться, какой в ​​этом смысл? Человек не может победить монстра, особенно такой, как я. Я слаб из-за отсутствия должной подготовки, постоянного голода и недосыпа; я не могу придумывать гениальные планы на ходу или даже спокойно. Что ещё хуже, я потерял решимость, которая была у меня в прошлом существовании, всё это испарилось, оставив лишь горькое разочарование, которое день за днём разрушает мой разум. И я снова думаю… может, мне стоит покончить со всем этим тихо, без суеты. Просто исчезнуть не на время, как раньше, а навсегда. Исчезнуть, как сон, только в этом я уже никогда не проснусь. Магомед посмотрел на последние строки своей записи, и лицо его потемнело. Он сжал ручку и пробормотал себе под нос, и гнев пронзил его слова: – Я не заставлю себя переступить этот порог своими руками. Никогда, ни за что, ни как. Так поступают лишь самые слабые, самые никчёмные пешки на шахматной доске судьбы, а я давно не вхожу в её ряды. Это напоминало ему об обете, который он дал себе, никому больше, в том таинственном месте, где началось его новое, второе существование. И он не нарушил его, даже в тех странных снах, где его убивают. Но в этих словах звучала неуверенность, словно сам автор не до конца верил в них. Он думал, что когда-нибудь может оступиться. Магомед закрыл дневник и взглянул на электронные часы на тумбочке у кровати. Они показывали 7:30. Пора идти в школу. – Чертов кошмар с этим проклятым лесом, – пробормотал он, протирая сонные глаза. Сегодня я снова проснулся от кошмара и не смог заснуть.

***

Я открыл дверь школы и вышел в знакомый коридор, где холодный свет ламп играл на серой плитке пола. В воздухе витал лёгкий запах мела и облупившейся краски, а снизу доносились приглушённые крики и громкий стук обуви. — Школа, школа, ёбучая школа, — пробормотал я себе под нос, невнятно. — Вот мы и снова встретились, и я ещё раз от всей души говорю тебе: Отъебись. Я только шагнул вперёд, оглядывая бесконечные ряды шкафчиков вдоль обеих стен, как врезался в кого-то плечом. Я даже не успел сказать «извини», как мой взгляд встретился с суровым лицом парня моего возраста, но на голову выше меня. «Вот дерьмо», – подумал я, глядя на это до боли знакомое лицо. – «Опять он» Коротко стриженные тёмные волосы, овальное лицо, вечный хмурый взгляд – это был Карл, Карл Галлагер, местный школьный хулиган, который возомнил себя лучше всех с самого первого дня. Тот самый парень, который толкнул меня в первый же день и которому я когда-то (и до сих пор) желал, чтобы его сбил грузовик. «Каждый раз жалею, что не отнёсся к этому серьёзно. А что, если бы его действительно сбили? Это избавило бы меня от массы проблем» Я поднял взгляд на лицо Карла. Его глаза сверкали злобой. Не дожидаясь извинений, он схватил меня за воротник, впиваясь пальцами в тонкую ткань, и прижал к ряду металлических шкафчиков. – Смотри, куда идёшь! – прорычал он мне прямо в ухо. Он сжал мне горло, классический жест тирана. Я увидел в его глазах чистую ярость, ту, что свойственна тем, кто считает себя абсолютно правым доминировать. «Будь я его отцом, я бы не задумываясь избил бы его ремнём. Хотя, учитывая мой внутренний возраст, я и сам гожусь в эту роль» Карл притянул меня ближе, пока холодный металл шкафчика не упёрся мне в спину. Затем он ударил меня под ребра с такой силой, что воздух вырвался из лёгких, а мир содрогнулся, сжавшись до размеров обувной коробки. «Ах ты, маленький ублюдок!», – для моего хрупкого, тощего тела этот удар был очень сильным. – Замри! – выплюнул он между хрюканьем. – Хочешь ещё? Удар следовал за ударом: коленом в бок, кулаком в грудь, локтем в живот. С каждым ударом я чувствовал, как мои внутренности выворачиваются наизнанку, внутренний голос кричал от боли. Я задыхался, дыхание становилось прерывистым, каждый удар сопровождался приглушенным стоном, который я отчаянно пытался сдержать. На мгновение коридор опустел: одноклассники прижались к стенам, затаив дыхание, а из коридора донесся далёкий стук упавшего рюкзака. Странно, но в этом заторможенном ужасе каждый звук – скрип обуви, скрежет металла, глухой хруст костей – казался стократно усиленным. Карл в последний раз толкнул меня в шкафчик, и я сполз вниз, ударившись спиной о холодный металл, прежде чем приземлиться на задницу. Дверца шкафчика щёлкнула, нарушив порядок в коридоре, и мой взгляд устремился на узкие вентиляционные отверстия, словно на последние искры надежды. Он стоял надо мной, читая каждую застывшую каплю пота и каплю крови на моих губах. Его брови нахмурились, губы изогнулись в ухмылке. Затем, не смягчившись, он отступил назад, отпустил меня и пошёл по коридору, сбивая с ног всех, кто осмеливался перейти ему дорогу. – Урок усвоен! – раздался его голос из-за металлических рядов. Я лежал, пульс отдавался мигренью в висках, лёгкие судорожно хватали воздух. Руки дрожали, тело горело от боли, словно внутри меня бушевал огонь, который не могла погасить никакая вода. Ни слёз, ни нытья. Я не видел своих слёз восемь лет, и боль, которую я чувствовал сейчас, меркла по сравнению с той, что я терплю в кошмарах. Но послевкусие от такого избиения всё ещё оставалось. Моя уязвлённая гордость дрогнула. Избиение перед всей школой, бессилие что-либо поделать, заставляло меня чувствовать себя униженным, жалким, разочарованным в себе. Это так же больно, как и кошмары. «Жалкое существо, которое едва ли можно назвать человеком», — подумал я, испытывая отвращение к себе. По школе прозвенел звонок на урок, ученики поспешили на уроки, но я не двигался. Я просто лежал, прижимая руку к болящему боку, и слушал, как из коридора возвращаются звуки: чей-то смех, стук обуви, звук открывающихся и закрывающихся шкафчиков. Через несколько секунд я собрал последние оставшиеся силы и поднялся на ноги. Каждая мышца протестовала, колени онемели, руки не слушались. Я взглянул на рваные рукава и тёмные пятна на рубашке. Сквозь рев в моей голове вырвалась одна мысль: «Опять… опять я ничего не значу… Что у меня вообще есть? Нет, не так: что я есть?» Я сдёрнул изорванный рукав через плечо, глубоко вздохнул, сжал кулаки и похромал вдоль шкафчиков, решив терпеть каждый приступ боли. Каждая клеточка моего тела горела от стыда и мучений, но впереди были уроки, учителя и сотни равнодушных лиц. Никто их не остановит. Никто меня не защитит, да я этого и не заслуживаю. Я однажды отнял жизнь, и теперь буду расплачиваться за неё до конца своих дней.

***

Я сидел за партой на уроке биологии, чувствуя, как скрипит деревянный стул под каждым движением. В воздухе витал лёгкий запах формалина и влажных листьев – тот самый, который всегда возвращал меня к кошмарам о замёрзшем лесу. На стенах висели красочные схемы: строение клетки, жизненный цикл насекомых, световые реакции хлорофилла. Всё это казалось невыносимо далёким от меня. Внезапно кончик бумажного самолётика пролетел мимо моего уха и мягко приземлился на стол. Я крепче сжал карандаш, стараясь не смотреть на проказников. Снова раздался тихий стук – ещё один самолётик, за которым последовало громкое хихиканье. Дети засмеялись, показывая друг на друга, и ждали, когда я обернусь. Я уставился в учебник. Страница, посвящённая органам растений, казалась лабиринтом бессмысленных слов. Надписи «Корень», «Стебель», «Лист» плыли передо мной, заглушаемые всё более громким смехом. Сосредоточиться на этих строках было невозможно. Наша учительница, высокая женщина с глубокими морщинами на лбу, подошла к столу и так резко ударила ладонью по столу, что звук прорезал воздух, словно нож. Страх пронзил класс, и пощёчина разнеслась эхом. Но через секунду раздался ещё один тихий шорох, и ещё один бумажный самолётик врезался мне в плечо. «Глупые дети», — пробормотал я себе под нос, потирая виски большими пальцами в тщетной попытке унять пульсирующую головную боль. – Магомед!— голос учителя прозвучал как удар кнута. Я чуть не подпрыгнул на месте. – Это ты бумажные самолётики бросал? Смутившись, я вжался спиной в кресло и недоумённо посмотрел на неё. Мой разум застыл на вопросе: о чём она говорит? – Я? Запускаю бумажные самолётики? Конечно, нет. Зачем мне это делать? — ответил я, ожидая логики и понимания. Она подошла ближе, её шаги по полу были бесшумны. Её взгляд скользнул по моим рукам: почти сломанный карандаш лежал на столе, а на полу валялись обрывки бумаги. – Тогда почему твой стол завален бумажными клочками? — спросила она, тыкая в них указкой. – Тебе что, мало, что ты ребёнок? Или ты думаешь, что сможешь превратить мой урок в цирк? В её голосе слышалось обвинение, словно я был заклятым врагом порядка. Дети снова захихикали, наклоняясь друг к другу. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу – та же ярость, которая каждое утро разжигала во мне ненависть к себе. – Послушайте меня…, — начал я, и мой голос дрожал от сдерживаемой ярости, но она резко оборвала меня. – Сиди прямо и молчи. Останешься после урока. Я намерена выяснить, кто настоящий нарушитель спокойствия. Она обошла парты и продолжила урок, не глядя в мою сторону. Внутри меня жгло неистовое желание подкрасться к ней сзади и ударить её в затылок, именно туда, где было бы больнее всего. «Как она могла их пропустить? Она что, слепая? Зачем нанимать какую-то старуху с катарактой преподавать? И эти ёбаные придурки...» «Бах!» – ещё один бумажный самолётик врезался мне в волосы, закачавшись на макушке. Моя правая рука, дрожа, поднялась, схватила уродливый бумажный дротик, смяла его в комок и бесшумно бросила на стол. – Сучары, блядь, — выдохнул я, едва шевеля губами. Каждый слог был полон гнева и яростного желания кого-нибудь ударить. – Магомед! — раздался голос учительницы прямо у меня над ухом. Я резко повернул голову в её сторону. «Как, черт возьми, ты это делаешь?!» — выпалил я, отчаянно желая узнать ее секрет телепортации. Она взглянула на скомканный бумажный шарик на моем столе, и на её лице отразилась смесь раздражения и расчета. – Скажи мне, Магомед, какова, по-твоему, средняя продолжительность жизни человека? — спросила она. Вопрос был настолько странным для данной ситуации, что я заморгал от удивления. – Сколько существуют люди? В чём смысл? – я недоумённо изогнул бровь. – Просто ответь. Если ты, конечно, знаешь что-то, кроме розыгрышей. Её тон был полон насмешки, как будто она сама собиралась дать мне пощечину. – Ну… в среднем лет семьдесят, может быть, семьдесят пять, — осторожно ответил я. – Но это зависит от страны, состояния здоровья, образа жизни, наследственности и… – Неправда», — резко ответила она. – Даже близко нет. В нашем мире средняя продолжительность жизни составляет сто лет. Откуда ты взял эти жалкие семьдесят? Я моргнул дважды. Сто лет? В моём старом мире семьдесят было нормой. Редкие люди доживали до девяноста... но сто? И это считалось средним? «Трудно представить, как долго человек может прожить на этом свете», — подумал я, но на языке у меня остался только один вопрос. – В чём вообще смысл этого вопроса? – Напомнить тебе, что даже спустя сто лет люди всё ещё тратят свою жизнь на бессмысленную ерунду: бумажные самолётики, сплетни, жалобы, обвинения... Помните: жизнь каждого заканчивается. И когда это произойдёт, сожалеть будет поздно. Так что перестань превращать свою жизнь в кучу мусора. Начни использовать её с пользой. Она повернулась к доске и начала писать, а я остался сидеть с таким видом, словно мне в череп вонзили гвоздь. Внезапно мне стало непривычно тихо, слишком тихо. Я опустил голову, глаза устремились на стол. В голове крутилась лишь одна мысль. «Сто лет... Столько продлятся мои мучения». Я схватился за лицо обеими руками, всматриваясь сквозь пальцы в мир, такой же израненный и сломленный, как и мой собственный дух. Глаза дрожали, склеры тревожно шевелились. Дыхание стало чуть громче, но недостаточно громким, чтобы кто-то мог это заметить. Затем, в этом приглушенном, подавленном состоянии, что-то произошло в моих глазах: капилляры набухли, разрастаясь, пока почти не заполнили белки моих глаз. И так же внезапно процесс остановился и отступил, всё вернулось на свои места. Но я ничего не почувствовал – вообще ничего не заметил.

***

Поздний вечер. Небо было затянуто серой пеленой, без звёзд и луны, лишь тусклый свет фонаря у ворот отбрасывал жёлтые лужицы на промёрзший асфальт. Магомед медленно шёл к зданию детского дома, рюкзак тяжело тянулся на плечах, усталость звенела в груди, смешанная с пустотой. – Чёрт, — выдохнул он, скривив губы в полуулыбке. — Они оставляют единственного порядочного ученика после уроков, чтобы тот убирался за всеми… Это уже не наказание, а просто издевательство в полном разгаре. Он шмыгнул носом. В ноздрях задержался отвратительный запах – смесь грязной воды, пыли, едких чистящих средств и лёгкий горьковатый привкус несправедливости. Рука сама собой потянулась к шее: форма давила, даже расстёгнутая на все пуговицы. Ткань липла к коже, словно напоминание о тяжёлом дне. – Дом, да... не такой уж и милый, — пробормотал он, взглянув на здание, где провёл годы, а затем, не сбавляя скорости, вошел внутрь. Он пересёк вестибюль, где тихо тикали настенные часы, и поднялся по лестнице на второй этаж. Свет в коридоре тускло мерцал, словно не зная, продержится ли он до утра. Магомед подошёл к двери, тихо приоткрыл её и вошёл. Комната встретила его темнотой и тишиной. Всё было на своих местах: тумбочка, книги, дневник на столе. И всё же воздух казался тяжёлым, почти вязким. «Спасибо что хоть завтра выходной, можно поспать», — подумал он, бросая рюкзак в угол и собираясь раздеваться. Пальцы замерли на пуговицах, и он замешкался. – «К чёрту. Буду спать в одежде. Здесь ночью всё равно потеплее чем в подвале», — решил он, ложась на кровать и медленно закрывая глаза. В последующем моменте ему вспомнились слова учительницы о том, что люди в этом мире живут сто лет. Целый век. И это считается средним сроком. Он вспомнил её суровое лицо и холодную фразу о том, что нельзя выбрасывать жизнь, как мятую бумагу. – Сто лет, — прошептал он. – Сто лет продолжаться этому клоунскому представлению? В его голове сложилось видение: он сам – жалкий, дряхлый старик, никому не нужный и всеми забытый. Человек, слишком боящийся сделать ещё один вдох, чтобы не распасться на части. Его жизнь – пустая оболочка, лишенная смысла с самого начала. И конец, которого он когда-то жаждал, лишь отсрочил его мучения. Этот страх сжигал его изнутри. Он не просто не хотел такой судьбы, он её ненавидел. Панически, яростно, всецело. Он, чьё существование было бессмысленным с самого начала и чья смерть должна была положить конец его страданиям, но лишь отсрочить неизбежное и заставить его ждать его в ужасных муках души, кричащей от боли и разочарования. Но под этой лавиной боли поднялось другое чувство – гнев. Гнев от того, что его поставили в такие условия. От того, что кто-то решил, что Магомед должен десятилетиями страдать, исчезая без следа, без смысла. «Ни за что. Этот чёртов мир может сколько угодно издеваться надо мной, но я никогда добровольно не присоединюсь к смерти!» — яростно подумал он, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. Его глаза были такими тяжёлыми, с потрескавшимися белками, кровоточащими чёрными линиями, – они были устремлены в уродливый белый потолок. Они медленно закрывались, замирали на мгновение, а затем продолжали медленно опускаться, пока не закрылись окончательно.

***

Холод. Острый, хищный, почти звериный, он пронзил его, словно игла в сердце. Он нёс в себе чувство близости с самой смертью. Магомед осознал своё положение. Он лежал на снегу в том самом лесу, где столько раз умирал. На нём была только потрёпанная школьная форма, в которой он заснул. Ни пальто, ни шарфа, ни перчаток. Только ткань, неспособная защитить даже от лёгкого ветерка, не говоря уже о яростном, пронизывающем ветре. – Как же меня это достало…,— процедил я сквозь стиснутые зубы. Я резко распахнул глаза, как всегда ожидая увидеть серые тучи на небе и очередную снежинку, упавшую мне на лицо. Но меня встретила совершенно иная сцена, которую я никогда раньше не видел, и теперь она открылась мне во всей своей незнакомой красоте. – А? – в этом простом звуке я выразил всё своё замешательство и любопытство по поводу произошедшего. – Что это должно значить? Я заставил себя сесть и стал изучать необычную атмосферу: впервые на моей памяти над лесом опустилась ночь. Неба не было видно. Ни следа. Надо мной простиралось огромное тёмное пятно, словно кто-то накинул чёрную ткань на весь космос. Ни единой звезды, ни малейшего проблеска света. Только тьма – огромная, тяжёлая, почти живая. Я склонил голову и повертел ею во все стороны. Меня встречали лишь высокие деревья, но в темноте они казались больше, толще, страшнее – словно они действительно были живыми. После минутного колебания я поднялся на ноги. Выбрав наугад одно направление – здесь всё равно не было никаких ориентиров – я пошёл вперёд. Ни цели, ни уверенности, но отчаянная решимость не оставаться на месте. – Чёрт, я впервые сталкиваюсь с такими изменениями, и это уже меня пугает. Бродить по заснеженному лесу, где вечно мёрзнешь от мороза или от чудовища, было и так отвратительно. А теперь… теперь я шёл по этому же заснеженному лесу ночью, где даже тьма стала врагом, а холод ощущался всё острее, ненасытнее, глубже. И встреча с чудовищем была ужасна не только потому, что оно могло меня убить, но и потому, что я мог его даже не увидеть. Оно могло быть прямо рядом со мной, а я бы не узнал, пока не стало бы слишком поздно. Это ужасно нервирует. Но делать было нечего: нужно было продолжать двигаться по этому опасному месту. Конечно, я прекрасно понимал, чем это кончится, но, даже зная о возможном исходе, я отказывался сдаваться и ничего не делать. Кто-нибудь обязательно воскликнул бы: «У тебя нет выбора, кроме как продолжать!» Я не согласен. Я считаю, что выбор есть всегда, даже в самой сложной ситуации. Всякий раз, когда кажется, что нет подходящего выбора или выбора нет вообще, всегда можно изменить его, следуя принципу, которого я всегда придерживаюсь. И любой может сделать то же самое. Но сейчас не об этом. Можно бесконечно говорить о праве выбора, но пока Магомед всё ещё бродит по ночному заснеженному лесу, пытаясь не сойти с ума от паранойи, порождённой страхом. – Как же я смогу что-то увидеть или различить в этой темноте? — вслух спросил себя Магомед. Руки юноши крепко сжимали его плечи. Тело дрожало, леденящий душу ветер легко проникал сквозь тонкую ткань униформы, постепенно превращая живую плоть в безжизненный камень. Но не только холод заставлял его дрожать. Его сопровождал страх. Он и без того страдал паранойей от перспективы снова оказаться в этом кошмаре, а теперь бродил по лесу среди ночи, едва видя, а снег сыпался ему на лицо. Деревья казались живыми, словно готовые в любой момент опустить ветви и схватить его, вытворяя самые ужасные вещи, которые только можно вообразить. Каждый шаг по этому снежному месиву, каждый вой ветра между деревьями, каждая мысль о том, что где-то в глубине леса кто-то молчаливо наблюдает, выжидает, готовый нанести удар в самый неожиданный момент, – все это вызывало у Магомеда желание поскорее проснуться, не прибегая к крайним мерам. – Надеюсь, я не встречу здесь этого монстра, — пытался утешить себя Магомед, несмотря на боль и холод. — Но перспектива снова замёрзнуть насмерть меня не очень-то прельщает. К тому же, я… Магомед вдруг остановился, и не без причины: неподалеку, между кронами деревьев, что-то блеснуло в его глазах. Моргнув, он снова посмотрел в ту сторону. Он мог бы поклясться, что увидел огонь. – Огонь… огонь…, – Магомед задумался на несколько секунд. И тут в его голове словно щёлкнул переключатель. – Костёр! Ноги сами понесли меня бежать. Холод отступил. Я больше его не чувствовал. Надежда зажглась во мне. Онемение, боль, усталость – всё исчезло. Осталось лишь стремление добраться до источника света. С каждым шагом сияние пламени становилось все ближе, ярче, резче, и я был уверен, что слышу потрескивание дерева. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Магомед добрался до места назначения: небольшой поляны, в центре которой горел костер из толстых брёвен, дающий сильное, ревущее пламя. – Наконец-то…, — выдохнул я, чуть не рухнув рядом с ним, протягивая руки к теплу. – На этот раз… хоть немного тепла. Трудно было выразить словами это чувство облегчения. Снова почувствовать тепло после столь долгого отсутствия было неописуемо чудесно. Не беря в счёт тепло от пролитой моей собственной крови. – Интересно, кто разжёг этот костёр? — спросил я себя и фыркнул. – Какой глупый вопрос. Это же мой сон! И если бы это место было реальностью, какой идиот пришёл бы сюда? Греясь у огня, я оглядел поляну. Чистый снег, костёр, сугробы, высокие деревья… и снеговик в форме кота. Постойте… что? – Погоди-ка! А снеговик тут откуда? Да. Там, у костра, стоял… снеговик. Маленький, грубо вылепленный. Голова у него была в форме кошачьей, а наверху — две тонкие палочки, похожие на уши. Он просто стоял рядом с огнём… и медленно таял. – И откуда, черт возьми, ты взялся? — спросил я, прищурившись. Конечно, он не ответил. Только голова его медленно сползла с туловища и с комичным «плюх» упала обратно в снег. При виде такого забавного и умилительного зрелища я невольно рассмеялся. Наконец-то хоть что-то забавное после всей этой тоски и злости. Отойдя от костра, я снова оглядел поляну. В свете тлеющих углей снег казался таким чистым, таким ярким, что мне хотелось зачерпнуть его руками и развеять, как звёздную пыль. Но когда я снова повернул голову, мой взгляд застыл на далеком снегу. На нём виднелись кровавые полосы и длинные, тонкие бороздки, ведущие в тёмный лес. Как будто туда силой затащили раненого. Я опустился на одно колено и провёл пальцами по узору: кристаллы расплавились под теплом моей кожи, смешавшись с чёрным следом. Сердце бешено забилось, и в голове пронеслась мысль: «Кто здесь был ранен?» Тишина не ответила. И какой ответ мог быть в этом кошмаре, где он постоянно натыкался на тела, повешенные, изуродованные либо на земле, либо на деревьях? Пока я обдумывал бесчисленные теории, внезапно завыл ветер. Сначала звук стал лишь резче, но потом я почувствовал, как снежинки бьют мне в затылок, а холод пронизывает всё глубже и глубже. Пламя костра яростно затрепетало, затем замерцало и погасло. Мои глаза расширились от ужаса и удивления. Я вскочил на ноги и побежал к тлеющим углям. – Нет, нет, нет! — закричала я, в отчаянии протянув руки, чтобы спасти единственный источник тепла. Вся надежда испарилась, как только огонь погас. Секунду спустя я рухнул на колени перед очагом, руки у меня тряслись. Я опоздал. Не было больше огня, который мог бы дать мне столь необходимое тепло, и я не знал, что делать дальше. – Что теперь? Что мне делать? Куда идти? Когда же наконец закончится этот кошмар? — спрашивал я себя, хотя вопросы так и не слетали с моих губ. Деревья нависали надо мной, их ветви тянулись ко мне, словно цепкие пальцы. Ветер ревел, тьма сгущалась, и я не видел ни спасения, ни выхода. «ТРЕСК!» — ужасно громко хрустнула ветка позади меня, доносясь из самых глубоких теней поляны, где кровавая тропа исчезала в лесу. Пульс заколотился в висках. Я заставил себя выпрямиться и повернулся на шум. В горле встал ком, перехватывая дыхание, и каждый вдох с хрипом вырывался из лёгких. – Кто там?! — крикнул я в темноту. Только ветер завывал в ответ, сотрясая ветви так, что они закачались, словно живые существа. На мгновение мне показалось, что ветка сломалась сама собой. Я цеплялся за эту надежду, не желая признавать, что именно вызвало этот грохот. «ТРЕСК!» — сломалась ещё одна ветка. Затем послышался глухой скрежет когтей по коре, словно кто-то карабкался по дереву. «Чёрт возьми! Тут действительно кто-то есть!» — подумал я, медленно отступая. Кем бы он ни был, он не мог быть другом. В этом проклятом кошмаре ни одно дружелюбное существо так и не появилось, а те немногие, что могли бы быть, к моему приходу уже лежали мёртвыми. «Это она! Это должна быть она! Зачем я только привлекал к себе внимание?!», – паника зародилась в моей груди, хотя я и скрывала её за маской спокойствия. Я знал, что от неё не сбежать. Она была быстрее, сильнее, ловчее всего, чему я научился с нашей первой встречи. Снова я был добычей, а она – охотником в своей смертельной игре. Каждая охота заканчивалась одинаково: мне так и не удалось уйти. В этой игре я был обречен на проигрыш, а она была обречена на победу. Хруст тяжёлых шагов становился всё громче. Массивная фигура пробиралась сквозь деревья, ломая на своём пути нижние ветви. Ей приходилось идти размеренно, ломая по пути древесину. – И снова я обречен на неудачу, — пробормотал я, опуская голову и опуская руки, сдаваясь неминуемой судьбе. Гнев вспыхнул во мне с такой силой, что я сжал кулаки так, что ногти впились в мои худые ладони, оставляя тонкие кровавые полосы. «К чёрту всё это!», – я стиснул зубы и, внезапно приняв решение, бросился вперёд со всех ног. – «Если есть шанс спастись, я им воспользуюсь!» Зверь не обрадовался моему бегству. Пары холодных глаз сверкнули в темноте, а затем он бросился в атаку, царапая когтями кору позади себя. Ноги несли моё хрупкое тело сквозь снег и ветер. Мышцы ныли, дыхание судорожно сжималось, но остановиться мне и в голову не приходило. «Мне нужно спрятаться… но где?!» — кричал я себе в мыслях, отчаянно оглядываясь в поисках убежища. Вокруг меня лишь редкие группы тонких деревьев — укрыться было негде. Позади меня присутствие монстра становилась громче: гортанное рычание и затрудненное фырканье, словно он дышал через нос — странный звук для знакомого мне существа. Внезапно позади меня раздался треск и скрежет ломающегося дерева. Я попытался увернуться, но было поздно: острые ветки вонзились мне в правую ногу, грозя сбить меня с ног. «Блин, как же больно!» — подумал я, и меня пронзила волна жгучей боли. Я продолжал идти, хромая от боли, стискивая зубы от каждого огненного удара, правая сторона моего тела пылала. Тонкая струйка крови сочилась из раны, оставляя на снегу тёмный след, по которому мой охотник мог без труда идти. Снег под ногами стал рыхлее, деревья поредели, а ветер продолжал преследовать меня, нашептывая ледяные угрозы мне на ухо. Я почувствовал, как сжимается грудь, как силы уходят. И вдруг земля ушла у меня из-под ног. Я резко остановился, чуть не потеряв равновесие. Передо мной зияла пропасть – тёмная и бездонная, как пасть зверя. Внизу виднелись лишь тени и несколько далёких верхушек деревьев, торчащих, словно зазубренные иглы. Я сделал два шага назад и обернулся. Увиденное исказило моё лицо, отразив на нём чистейший ужас. Между стволами деревьев из темноты возникла фигура. Я не мог разглядеть никаких черт – лишь высокий, неестественно вытянутый силуэт, словно сама ночь обрела форму. Она двигалась медленно, уверенно, неторопливо, прекрасно понимая, что её добыча в ловушке. – Нет… — прошептала я, отступая к краю. – Нет, нет, нет… Существо приблизилось, и я отшатнулся назад, забыв об одном важном факте. Я сделал ещё шаг и моя нога поскользнулась. Моё тело качнулось назад. Потеряв равновесие, я покачнулся на краю, а затем рухнул в пропасть. В последний момент мои пальцы зацепились за острый камень и крепко удержали меня. – Держись… дер-жи-ись — прошептала я, но снег под моей рукой рассыпался. Пальцы соскальзывает, кожа раздирается. Когда я думал, что хуже уже быть не может, судьба нашла новый способ меня ударить. Шаги. Тяжёлые поступи преследующего меня зверя. Я слышал их так близко – в любую секунду я мог столкнуться с хищником лицом к лицу. Но этот момент так и не наступил. Моя хватка ослабла, и я даже не успел закричать, как моё тело рухнуло вниз. Тело Магомеда соскользнуло с края обрыва и покатилось вниз, словно марионетка, у которой перерезали ниточки. Падение было жестоким: он врезался в сухие ветки, которые сначала подкосились под его тяжестью, а затем с треском сломались, словно хрупкий позвоночник, вонзив острые осколки в его плоть. Каждая ветка была хлыстом, каждая заноза – обжигающей иглой, каждая царапина – пылающим клеймом. Он падал, мучаясь вечностью боли, пока его лицо не ударилось о кору невысокого деревца. Дерево сбило его с ног, сорвав кожу с левого глаза, оставив после себя оголённый нерв и растекающуюся тёмную лужу крови. Когда он наконец скатился с сугроба, он тяжело поскользнулся на рыхлых сугробах, его тело ударилось о обугленный камень. Воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым хрипом и горьким шорохом разорванной рубашки на влажном ветру. Раны жгли так сильно, что хотелось кричать и плакать одновременно: – Жжёт, жжёт, ЖЖЁ-Ё-Ё-ЁТ — завыл он, хватаясь за левый глаз. Вокруг него почти не осталось кожи; обнажились чёрная плоть и вены, а кровь текла из раны, словно пролитые чернила. В таком состоянии было бы разумнее лежать неподвижно и избегать резких движений. При таких травмах чрезмерная ходьба могла только усугубить ситуацию. – Давай… давай-да!, – Магомед, кряхтя и прилагая титанические усилия, поднялся на ноги, опираясь рукой о дерево. Левый глаз залит кровью, капилляры лопнули, превратившись в чёрную точку с едва заметным зрачком. Было больно – ужасно, невыносимо. Хотелось кричать и плакать, но что-то глубоко внутри подталкивало его вперёд, и он повиновался. Он медленно спускался по склону, опираясь на каждую неровность, словно та могла выдать его в любой момент. Снег под ногами был рыхлым, местами обледенелым, и каждый шаг грозил новым падением. Ветер стих, но воздух оставался густым и холодным, словно сам лес дышал ледяной тишиной. Перед ним предстала мрачная картина: в центре – колоссальное дерево, угольно-чёрное и изборожденное временем, возвышающееся над остальными, словно древний страж, наблюдающий за всеми, кто осмеливается пройти. Вокруг него росли стройные, невысокие сосны с ветвями, отягощёнными свежим снегом, и стволами, согнутыми под тяжестью веков. Вскоре он добрался до другой поляны, до другой рощи. Он даже не знал, как назвать эти места в своём кошмаре. Он знал только, что здесь снег был тоньше, повсюду лежали большие валуны, а сама земля была усеяна более мелкими камнями. Выхода не было, совсем никакого. Он был заперт в этом круге ледяного ада, ожидая своей гибели. – Я не могу… больше так, — прошептал Магомед, опускаясь на колени. У него не было ни сил, ни желания двигаться дальше. Его мир раскололся надвое: одна половина осталась прежней, другая — гораздо более тёмной, запятнанной кровью, хлынувшей из раны на глазу. Он ожидал, что этот кошмар закончится от смертельного холода леса. Но позади снова хрустнула ветка, а затем раздался скрежет когтей по коре. Монстр был здесь, он тащился по моему кровавому следу, словно гончая, и жаждал прикончить меня как можно более жестоко. – Кто там? Покажись! — Магомед вскочил на ноги. Ярость, порождённая ужасами этого дня, сквозила в его словах и выражении лица. – Я знаю, что ты там! Выходи и посмотри мне в глаза! Я больше не убегу! Словно по зову, небо внезапно прояснилось. Облака разошлись, открыв луну, чей серебристый свет осветил поляну и обострил зрение. В этот момент среди стволов мелькнул чёрный силуэт – хищная тень, скрюченная и тёмная, как сама ночь. Она вынырнула из-под ветвей и застыла в полуметре от них. Под ветвями тлели два ледяных уголька: холодные, безжалостные глаза. Магомед выдержал их взгляд, а затем ответил на их взгляд. Он всё ещё боялся, но был полон решимости не сдаваться. Медленно, из глубины тьмы и переплетения ветвей, выступила массивная фигура. Её вид заставил Магомеда моргнуть от изумления и задаться вопросами обо всём. – Что за…, — он прищурился в недоумении. — Кто ты? Перед ним стояло существо, совершенно не похожее на ту высокую рыжеволосую женщину, к которой он привык. Это существо тоже было высоким, хотя и на десять-пятнадцать сантиметров ниже первого. Он напоминал волка с человекоподобным телом, покрытым мехом, передвигающегося на двух ногах. У незнакомца были длинные взъерошенные чёрные волосы и пара чёрных ушей на макушке. Лицо было скрыто, рот завязан повязками. На нём было чёрное пальто на пуху, а грудь обмотана окровавленной повязкой. Ремень поддерживал его чёрные брюки, закатанные до колен. Ноги были связаны бинтами; колени и руки были испачканы кровью. Штаны и рукава были истерты. Длинный чёрный хвост тянулся сзади, а вместо ног виднелись когтистые, звериные лапы. «Оборотень какой-то?» — подумал я, глядя на незнакомца. – «И вооружённый к тому же». В правой руке зверь держал своеобразное копье с двумя короткими лезвиями и одним длинным изогнутым лезвием на противоположных концах. Но больше всего меня беспокоила свежая красная кровь, капающая с оружия. Если присмотреться, одежда и мех тоже были забрызганы кровью. И теперь этот оборотень смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. – Э-э-э… привет? — неуверенно поздоровался Магомед, как и с первым встреченным им лесным обитателем. – К-как вас зовут? Мисте-е… Он хотел сказать «мистер», но в последний момент его взгляд упал на то, что он упустил раньше: грудь существа была отчетливо женственной, ее изгибы были видны даже сквозь бинты, как будто они были слишком туго натянуты и могли лопнуть в любой момент… «Что за хрень, Магомед?!» — ругал я себя. Мне хотелось рвать на себе волосы. – «Почему ты вечно зацикливаешься на размере груди у каждого, кого тут встречаешь?! Половое созревание — это далеко не такой уж и кошмар, правда? – Кхм… мисс, или миледи», — быстро поправил я. – Как… вас зовут? Меня вот… Магомед. Оборотень слегка выпрямил шею; взгляд его оставался непроницаемым. Ответа не последовало – лишь молчание и стоическое выражение лица. Тысячи вопросов роились в её голове: кто этот человеческий ребёнок? Откуда он взялся? Что он делает на её территории? Почему он спрашивает её имя? Почему у него вообще такое имя? И самое главное: почему он источает необычный для человека запах – такой, который манит её и заставляет обнюхать его целиком? Но она не собиралась отвечать. Для неё он был всего лишь очередной добычей, вторгшейся на её охотничьи угодья, уже обречённой, как и те людишки, который считали этот лес прекрасным местом для прогулки. Увидев её непроницаемый взгляд, Магомеду захотелось ударить себя за свою глупость. «На этот раз ты явно перестарался», — пробормотал я. – «Мало того, что это твой воображаемый оборотень из кошмара, так у него ещё и рот завязан — как он вообще может говорить?» – Слушай, я знаю, что тебе нужно есть, чтобы выжить, но не мог бы ты оказать мне одну маленькую услугу и не убивать меня? Я спросил с такой серьезностью, что оборотень бросил на меня странный взгляд. Конечно, кто в здравом уме станет умолять хищника о пощаде? Кем он себя возомнил? Оборотень сжала копье обеими руками и посмотрела на свое любимое оружие, словно всерьёз обдумывая мою просьбу. «Может быть… на этот раз мне еще легко отделаться?» — в моей голове мелькнула искорка надежды. Прошла минута, прежде чем она опустила копье и, бросив на Магомеда холодный взгляд, медленно повернулась к нему спиной. Я громко выдохнул с облегчением. Ноги дрожали, всё тело тряслось, но на мгновение я почти обрадовался, что жив. Я искренне верила, что она пощадит меня. – Спасибо за…,— начал я говорить, но она резко развернулась и сильно пнула меня в бок своей массивной ногой. «Хруст!» – я запомню звук ломающихся рёбер на всю оставшуюся жизнь. Моё тело врезалось в ближайшее дерево с такой силой, что я почувствовал, как сжались внутренние органы. Оборотень в мгновение ока снова набросился на меня. Её когтистая лапа схватила мою уже раненую правую ногу и вонзила в неё когти, пуская свежую кровь. – А-А-А-А-А! — закричал я от боли. Я достиг предела своего молчаливого терпения, и теперь оно снова разбилось вдребезги. Чудовище подняло мальчика за ногу, впиваясь острыми когтями в его плоть, не отпуская. В одно мгновение оборотень взмахнула рукой с такой силой, что мальчик отлетел к большому валуну и упал на спину. «Почему всё это происходит со мной?!» — снова спросил я себя. Моё изрешечённое тело медленно сползло по скале, оставляя за собой чернильный след. Случайно опустив руку, я вдруг почувствовал что-то твёрдое и гладкое, округлой формы. Медленно опустив взгляд, я снова закричал от ужаса, открывшегося передо мной. На моей правой ноге отсутствовал большой кусок плоти, и теперь я мог прощупать свою бедренную кость. Оборотень держала оторванный кусок плоти в руке. Медленно поднеся его к морде, она глубоко и протяжно вдохнула. В тот же миг женщина в полной мере ощутила этот аромат. Он был… изысканным. Ни один другой запах плоти не пленял её так. Этот, казалось, содержал в себе все специи мира в идеальной пропорции – и лучшие качества, которыми можно наделить детскую плоть. Ликантроп схватила кол и приблизилась к раненому мальчику. Он уже порвал голосовые связки и харкал кровью, отчего его запах становился ещё сильнее. Магомед поднял голову и увидел её стоящей над ним во весь рост, с копьем в руке, и ему стало до боли ясно, что произойдет дальше. «Нет… пожалуйста… не надо…» – молча умолял он, не в силах даже произнести слова вслух. Оборотень смотрел на него с изумлением, недоумевая, как он ещё дышит. Неужели обычные люди способны выдержать такое? Она знала только одного человека, которого было так трудно убить, — и это был тот, кого она ненавидела больше всех среди них. Могут ли эти двое быть родственниками? Определённо нет. По крайней мере, от этой всё ещё исходил запах человечества; запах другой был слишком чуждым для её вида. И это всегда нервировало её до самого кончика шерсти. Но сейчас не время было размышлять о его происхождении. Всё её внимание было приковано к мальчику, лежащему перед ней – живому, но сломленному, с глазами, полными мольбы и ужаса. Он всё ещё дышал. Всё ещё смотрел. Всё ещё надеялся. Оборотень наклонилась вперёд и коснулась кончиком кола его раненого бока. Холодная сталь скользнула по шраму, заставив его вздрогнуть. Она смотрела на него хищным, полным сомнения взглядом: как он ещё жив? Как он выдержал её игру? Почему он ещё не превратился в бесчувственный кусок мяса? Волчица решила проверить его пределы. Она возобновит эту жестокую игру с того места, где она остановилась, чтобы проверить, сколько этот маленький человечек способен выдержать. Она подняла над ним кол, и он, увидев угрозу, выбросил вперед руки, чтобы защитить себя. «Нет, нет, НЕ НАДО!» — закричал он про себя, но даже эта мысль угасла, когда первый удар пришелся прямо на его бедро. Один. Два. Три. Три точных, беспощадных удара – и кость разлетелась вдребезги. Изо рта мальчика шла пена, дыхание сбивалось, а тело содрогалось, словно каждая клеточка восставала против боли. И всё же он оставался в сознании. Всё ещё чувствовал. Всё ещё думал. Это её озадачило. Ни одна из её предыдущих жертв не продержалась так долго. Ни одна не оставалась в сознании после таких пыток. «ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ ПРОСТО ОТКЛЮЧИТЬСЯ?!» – мысленно завыл Магомед, борясь за сохранение рассудка. – »ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ЭТО ЧУВСТВОВАТЬ?!» Он ударился головой о камень, оставив тёмное пятно. Изо рта хлынула кровь, а вырвавшийся из горла звук напоминал скрежет металла. Оборотень решил, что хватит. Она слишком долго с ним играла; пора было положить этому конец одним укусом. Внезапно повязка сползла с лица Магомеда. Он поднял здоровый глаз и увидел морду оборотня. Из неестественной тени, скрывавшей её черты, сверкали страшные зубы, пасть расплылась в жуткой ухмылке, а глаза горели диким огнём. Прежде чем он успел отреагировать, она схватила его за оба плеча, вонзив когти в него, и подняла на уровень глаз. Она широко раскрыла пасть; мальчик увидел этот ужас левым глазом сквозь пелену крови и тьмы и беззвучно закричал. «Я… я…» – он сжал кулаки, стиснув зубы так сильно, что клыки впились в дёсны. – «Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ!!!» Резким движением головы оборотень сомкнула челюсти на шее Магомеда и оторвала кусок плоти. Из раны фонтаном хлынула кровь. Глаза остекленели, пальцы разжались, а сердце резко остановилось. Безымянный Оборотень – так она себя называла – была довольна. Она проглотила мясо и поразилась его вкусу. Этот мальчик был особенным. Он был едва ли не лучшей из её жертв. Если не лучший, то уж точно близкий к тому, чтобы дать отпор, как самый живучий из них. Ей нравилось в нём всё: и короткая погоня, и тщетные попытки убежать, и этот опьяняющий запах, и его поразительная стойкость, которая продлевала охоту намного дольше обычного, добавляя ей ещё больше веселья. Она с небывалым интересом рассматривала тело в своих руках, отмечая застывшее на его лице даже после смерти выражение ярости. Она видела много посмертных масок, но эта была для неё в новинку. Затем она взглянула на изуродованный левый глаз – кожа вокруг него была содрана. Из раны сочилась кровь, стекая по щеке, словно жуткий обсидиановый блеск, а в склере дрейфовала красная радужная оболочка без зрачка. Безымянный Оборотень в недоумении наклонила голову и снова прищурилась, глядя на глаз. Всё было точно так же, как и в жизни. Решив, что ей это почудилось, она взяла его тело за одну руку, другой рукой обмотала повязку вокруг своего лица и поплелась к своему логову, волоча труп по снегу и оставляя за собой чернильный след. Ей следовало быть осторожнее, бродя по своим охотничьим угодьям. Ведь поблизости бродила эта огромная, безумная женщина, жившая ради кровопролития, а не ради выживания. Не менее опасна была и женщина в шапке-ушанке, чью психику она не могла постичь. Они были словно суки и мысль не о поле, а их характере.

***

Пробуждение ото сна было просто ужасающим — у него было такое ощущение, будто каждый дюйм ее тела был обглодан до костей, а затем эти кости раздроблены на куски. Магомед слишком резко подскочил в постели. Пульс участился до предела; холодный пот капал с лица и тела; дыхание было прерывистым; горло горело, словно его стенки были усеяны десятками осколков. Ещё не осознав, что вернулся в свою комнату, он вскочил и в панике попытался бежать. Но острая боль в ноге сковала его, и он рухнул на пол, скатившись на стол и сбросив с него всё содержимое. – Всё… закончилось? – прошептал он еле слышно. – Я… в безопасности? Он медленно подполз к стене и прижался к ней спиной, глядя в одну точку в пространстве перед собой, а его разум был сосредоточен на одном вопросе. – За что… за что это со мной? – пробормотал он, подтягивая колени к груди и хватаясь за голову. – За что эта новая пытка? Зачем она появилась? В чём смысл всего этого? Он закрыл лицо руками; плечи его сотрясались в судорогах. Из горла вырывались полурыдания, полустоны боли, но слёз не было. «Ненавижу этот день», — подумал он. — «Всё началось тогда. Эти муки преследуют меня с того проклятого мгновения. Самое худшее всегда случается в день моего «рождения». Вчера было двадцать первое апреля — его день рождения, совпадающий с датой из прошлой жизни. Ему исполнилось восемь, и судьба преподнесла ему новое чудовище, которое ждало его в заснеженном лесу поздней ночью, когда он был совершенно беззащитен и отчаялся. – Когда же я встречу здесь, за пределами своих кошмаров, своего монстра? – спросил он себя, вспомнив, что люди в этом мире живут в среднем сто лет, и почувствовал себя совершенно опустошенным. – Это не кончится почти никогда… «Треск!» — ещё один сильный треск прямо из его подсознания, и кто знает, какой именно в последовательности, но было ясно, что рано или поздно любой треск может стать последним. Магомед лежал на полу, прислонившись спиной к стене, закрыв лицо руками, и смотрел сквозь пальцы в пустоту — туда, куда он не хотел возвращаться. Левый глаз на мгновение преобразился: капилляры набухли, стали ярко-красными, склера стала тёмнее ночи. Зрачок начал постепенно исчезать, но затем всё быстро вернулось в норму – и Магомед ничего не заметил и не почувствовал. Однажды то, что таилось в его расколотой душе, вырвется наружу и явит миру нечто поистине ужасное.