Реальность наполненная бессмысленностью и страданиями

Меня зовут Магомед... Просто Магомед. Моему разуму двадцать восемь лет, а телу всего десять... Его рука, сжимая ручку, зависла над чистой страницей дневника. Она не дрожала и не тряслась, напротив, она застыла, как будто превратилась в камень. Магомед смотрел на белую страницу пустым, выгоревшим взглядом. Капилляры в его глазах, как тонкие чёрные трещины, расходились по склере, начиная от тёмной радужки. Под глазами были тяжелые тени, опухшие от хронического недосыпания. Его спина была сгорблена, плечи опущены, волосы взъерошены и спутаны, как будто он не прикасался к ним неделями. Мысли не приходили ему в голову. Пустота в голове стала привычной за последние два года. Он не знал, что написать на этот раз. Он не хотел повторяться... но ему нечего было сказать нового. – Лучше уж повторяться, чем забыть, — пробормотал он усталым, хриплым голосом и наконец прикоснулся кончиком ручки к бумаге. Десять лет... почти десять лет прошло с того дня, когда я оказался в другом мире и в другом теле. Звучит невероятно, не так ли? В своём прошлом существовании я не мог себе представить, что стану частью такой игры — игры, создатель которой, похоже, имел серьёзные психические проблемы... или просто видел мир по-своему, в искажённом, чуждом восприятии. А я был втянут в неё без моего согласия. Кто я здесь? Человек? Просто существо? Жалкая, уродливая пародия на тех, кто живёт в этом мире? Или неожиданный гость, которого никто не ждал и не хотел видеть? Я не знаю ответа... и, возможно, он мне и не нужен. Моя роль, если она у меня вообще есть, давно стала мне безразлична. Если бы меня спросили, как я вижу себя, я бы ответил тремя простыми словами: чистый лист бумаги. Лист, на котором нет ни одной строчки. Лист, которого писатель по какой-то неизвестной причине отверг, оставил в книге, но не заполнил и не вырвал. Лист, над которым смеются все, кому это интересно. Лист, который страдает от того, что он единственный во всей книге пустой и не имеет никакого значения в истории. Мир, в котором я живу, соткан из бумаги. Земля, небо, солнце — всё здесь сначала было листом бумаги, а потом обрело форму. Даже живые существа не отклонились далеко от своей первоначальной природы. Я уже писал об этом раньше: мир в основном чёрно-белый, но в нём есть всплески цвета. Я не вижу смысла повторять то, что уже сказал, если не могу добавить ничего нового. Но мне есть что сказать. Эта бумага... она не обычная. Она живая. Возможно, это самое неудачное слово, но я не смог найти другого. Люди, животные, растения — все они живые, несмотря на свою бумажную сущность. У каждого из них есть бьющееся сердце, душа. Я не могу полностью понять эту концепцию, но... по какой-то причине она мне нравится. Да, вы правильно прочитали. Мне наконец-то что-то нравится. Это чувство — редкий гость в моей жизни. «Мир, сотканный из живой бумаги» — так я называю эту реальность. Название не оригинальное, но мне нравится. И этого достаточно, чтобы сделать меня хотя бы немного счастливым... и в то же время яростно злым. Я стиснул зубы так сильно, что в висках раздалась тупая боль. Пальцы правой руки невольно сжали металлический корпус ручки, как будто пытаясь его погнуть. Мой взгляд застыл на странице, как будто она была источником всех моих бед. И главным виновником, по его мнению, был он сам. Представьте: вы попадаете в мир, который одновременно странный и прекрасный. Он прекрасен, он живой... в отличие от вас. Вы не просто выделяетесь здесь из общей массы — вы уродуете её своим самим существованием. Осознание того, что вы разрушили шедевр, даже не зная о его существовании, невыносимо. Это разбивает вам сердце. Я отложил ручку и медленно положил ладонь на грудь, прямо на сердце. Я задержал дыхание, замер, исключив даже малейшее движение, и закрыл глаза. Мне не пришлось долго ждать. Почти сразу я почувствовал ритм своего сердца через ткань, кожу и кости. Я сконцентрировался на нём, впустил его в свое сознание и услышал, как удары эхом раздаются в моей голове. Для меня это было больше, чем просто биение. Это было напоминание: этот ритм был единственной вещью, отделявшей меня от полного забвения. Казалось, что моё сердце билось в такт гневу, зависти, страху, боли и разочарованию. Среди этих чувств не было света. Так же, как не было места для меня в этом мире. Моё сердце болело от осознания реальности. Я хотел вырвать его, разорвать на куски, чтобы положить конец этим мучениям... но пока что что-то удерживало меня от этого шага. Я глубоко вздохнул и снова взял ручку. Что нового в моём существовании? Давайте пропустим детский дом, статус сироты и изгоя, школу, где каждую неделю я получаю как минимум одно публичное унижение и дюжину синяков. Одних воспоминаний об этом достаточно, чтобы вывернуть меня наизнанку. Лучше вернуться к тому, что по непонятным для меня причинам не вызывает у меня такого отвращения. А именно... кошмарам. Я дотронулся до шеи, провёл пальцами по коже, убедившись, что она цела и не разорвана острыми зубами, как в тот раз. Мне вновь вспомнилось теплое дыхание зверя на моей замерзшей коже. Сначала была только одна — слишком высокая женщина, первая, которая убила меня в том заснеженном лесу, положив начало длинному красному ковру из крови. Через год я снова оказался там и умер от холода. С тех пор этот кошмар стал постоянным гостем, подбрасывая дрова в огонь моих страданий. Это было... ужасно. После первого раза я едва справился, а когда всё повторилось и стало циклом, я понял, что это невозможно принять. Меня убивали снова и снова — чудовище или холод. Я не мог выжить больше получаса. А потом появилось ещё одно чудовище. Его силуэт, как тень из ночного леса, начал появляться в моих снах, доводил меня до паники. Я был почти сломлен. Лес казался опасным даже днём, но ночью... он превращался в настоящий ад. Темнота там была не просто отсутствием света — она была живой. Она двигалась. Она подкрадывалась ближе, окутывая меня, как холодная вода. Холод, казалось, впитывал эту тьму и становился сильнее. Если бы не огонь в тот раз, я бы почти сразу замёрз. Но хуже всего было новое существо. Оно двигалось как тень и убивало как холод: медленно, мучительно... но с удовольствием. Вспоминая ту ночь, я чувствовал, как моё сердце бьётся быстрее, готовое выпустить весь адреналин в кровь. Оно воспринимало этот страх как смертельную угрозу. Стук эхом отзывался в висках, пальцах, зубах. Казалось, что весь мир подстраивается под этот ритм — тупой, тяжелый, как удары молота по пустому железу. Магомед не сразу понял, что перестал дышать. Воздух застрял в лёгких, горло сдавило. Перед глазами снова был тот лес — не глазами, а изнутри, как будто воспоминание стало реальностью. Один шаг. Ещё один шаг. Снег хрустел, но звук заглушала пустота. И тогда я услышал её — тихое, почти нежное дыхание за моей спиной. Он знал, что увидит, если обернется. Но его тело не слушалось. Сердце колотилось, отчаянно не желая видеть то, что приближалось. – Хватит! – он ударил кулаками по столу, вырываясь из липкой хватки собственного нездорового разума. Звук удара глухо эхом разнесся по комнате, и вместе с ним ночной лес начал распадаться на фрагменты, как будто кто-то вытаскивал кадры из старого фильма. Сначала исчезли чёрные силуэты деревьев, затем растаял снег под его ногами, и, наконец, тихое, почти нежное дыхание за его спиной. Магомед снова увидел перед собой реальность: тусклую стену, стол, ручку, открытый дневник. Воздух в комнате был неподвижен, и только его тяжелое дыхание нарушало тишину. Он медленно провёл рукой по лицу, почувствовав липкий пот на висках. Его пальцы дрожали, но не от холода — от остаточного напряжения, которое еще не улегло. Он обернулся. Пусто. Никого, кроме него и его собственных галлюцинаций, посланных его больной фантазией. Всё это было снова лишь игрой больного воображения, но от этого не становилось легче. Его сердце всё ещё колотилось в груди, как у загнанного зверя, а в голове пульсировала мысль: «Всё вернется снова» Мальчик посмотрел на свой дневник. Пустая страница ждала, чтобы её заполнили, но слова застряли где-то глубоко внутри, как его дыхание в тот момент, когда тьма была очень близка. – Лучше продолжать писать... чтобы я снова не упал в бездну, — тихо сказал Магомед, и его голос звучал так, как будто он говорил не только сам с собой, но и с самой страницей. Огромный оборотень. Ликантроп. Называйте её как хотите — это существо теперь преследует меня в лесу, когда наступает ночь. Это второе чудовище после той высокой женщины, которое убивает меня каждый раз, когда мы встречаемся. От неё невозможно убежать. Это задача, которую никто не может выполнить. Прогулка по тёмному, заснеженному лесу и без того является испытанием, но бежать от монстра в таких условиях — почти смертный приговор. Ты не видишь, куда наступаешь, и в любой момент её острые когти могут оставить на твоём теле разорванную, кровоточащую рану. Но самое страшное в том, что она не убивает сразу. Это существо — садист. Сначала она следует за мной в тени, так искусно, что её почти невозможно заметить. Умеет слиться с лесом, двигаясь по снегу так тихо, что даже хруст ветки под ногами кажется громче её шагов. Затем, в какой-то момент, она начинает сокращать расстояние. Я чувствую её присутствие, но вижу только смутный силуэт между деревьями. И тогда я бегу. А оно следует за мной. В чём же садизм? В том, что она позволяет мне бежать. Она не нападает на меня сзади, не впивается когтями в мою спину сразу. Она играет. В её игре я похож на жалкого маленького зайца, отчаянно пытающегося убежать от огромного, страшного серого волка. Но всё, что происходит, — не сказка, а кошмар. Волк бежит за зайцем не только из-за голода, он гонится за ним, чтобы издеваться, давая ему иллюзию, что он может убежать и спрятаться, а в следующий момент впиться зубами в его горло и с особым удовольствием отрывать большие куски плоти и кости. И так продолжается снова и снова. Днём в лесу меня может догнать высокая женщина. Ночью — оборотень. В обоих случаях меня ждет смерть. И я не знаю, почему это происходит со мной... и именно таким образом. «Дзинь-дзинь!» Я вздрогнул и перестал писать. Я повернул голову вправо — цифровые часы на тумбочке мигали: шесть утра. Я с недоумением посмотрел влево — на настольную лампу, которую я включил вчера вечером... и о которой забыл, борясь с бессонницей. – Опять...,— я раздраженно вздохнул и нажал на выключатель. Это случается часто. С тех пор как я начал сознательно меньше спать, чтобы уменьшить вероятность появления этого кошмара, я оставляю лампу включенной и сижу за столом, занимаясь чем угодно, только не сном. За эти годы я заметил одну вещь: кошмар приходит, когда у него есть время. Чем дольше я сплю, тем больше вероятность его появления. Это не правило, а скорее закономерность со множеством исключений, но это единственная тактика, которая не дает мне сойти с ума. Цена за это — ужасная усталость. Она приносит с собой целую череду проблем. Я устало потёр глаза и снова посмотрел на дневник. Здравый смысл подсказывал, что я должен закрыть его и спрятать, но я не мог закончить запись на такой унылой и однообразной ноте. Мне нужно было закончить его чем-то важным. Погружаясь всё глубже в размышления о своем кошмаре, я часто спрашивал себя: почему мой худший кошмар принял форму заснеженного леса, где меня убивают монстры, тела которых полностью раскрашены? Почему там всё так реалистично — от хруста снега под ногами до ощущения теплой крови, текущей из моих ран? Почему это происходит со мной? И тогда я вспомнил утро, когда я прибыл в этот мир. Когда они собрали меня заново, стёрли смысл моего прошлого существования... и сделали меня убийцей моей матери здесь. Всё это привело меня к одной мысли. Возможно, так я расплачиваюсь за свои грехи. Я лишил человека жизни, сам не был лучшим человеком в своём прошлом существовании, и теперь в этом мире я страдаю так сильно, что постоянно испытываю искушение покончить со всем своими руками. Я убийца, не так ли? Поэтому я так сильно страдаю? Но я не хотел никого убивать, я не делал этого по своей воле. Так как же точно определяется понятие «убийца»? Когда ты убиваешь кого-то по собственному желанию или по чью-то решению? Или достаточно одного лишь факта, что ты лишил кого-то жизни? Может ли убийца быть хорошим, а не только плохим? Или это действие просто не должно приписываться людям, совершившим столь ужасное деяние? Из того, что я пережил, я могу сделать только один вывод: я настоящий убийца, который виноват во всем, потому что иначе я бы не прошёл через всё это. Моя внешность, мои поступки, мои страдания — все это звенья одной цепи. Никто другой не виноват. Я буду нести это наказание, возможно, до конца своего существования. Но, честно говоря, я не думаю, что проживу долго. Сто лет — это слишком долго. Я прожил едва десятую часть этого времени, а уже хочу, чтобы всё закончилось. Чьими-то руками или даже своими... Магомед резко закрывает дневник и встаёт со стула. Мир перед его глазами немного размыт и колеблется, но он к этому привык. Поэтому он идет прямо к шкафу, чтобы переодеться. Его ждал еще один день в его «любимой» школе.

***

Путь до школы был коротким, но каждый шаг казался длиннее и тяжелее предыдущего. Утренний воздух, хотя и холодный, не приносил бодрости — он только напоминал ему о ледяном дыхании леса из его кошмаров. Впереди возвышалось школьное здание, серое и мрачное, с облупившейся краской на стенах и окнами, за которыми уже были видны силуэты учеников. – Школа, школа, ебучая школа, — именно эту фразу он произносил каждый раз, когда шёл в школу, всегда. Не было ни одного дня, когда он не говорил этого. – Как же ты меня бесишь. Магомед на пару секунд замер у входа, словно собирая силы, которых у него почти не было, и только потом толкнул тяжелую дверь. Внутри его встретил знакомый гул: громкие голоса, смех, хлопанье дверец шкафчиков, шаги в коридоре. Но для него этот шум был неприятным, отвратительным, ненавистным. Он не знал почему, но иногда ловил себя на странной мысли: а что, если бы хоть на один день он мог стать частью этой суеты? Просто слиться с группой оживленных людей, с которыми можно было бы поговорить, посмеяться, поспорить... Вместо того, чтобы, как всегда, бродить в одиночестве, убеждая себя, что ему это не нужно. Может, это была зависть или что-то другое? Лица его одноклассников размывались в нечётких пятнах, а их движения казались слишком резкими, почти агрессивными. Но он понимал: дело не в том, что они изменились, а в том, что усталость и замедленная реакция искажали его восприятие. На самом деле никто на него не смотрел, никто не обращал на него внимания. Всё остальное было делом его больного воображения, которое снова пыталось убедить его, что он здесь чужой, как и везде. – Да, я действительно сойду с ума, если буду серьезно задумываться о своей ценности для кого-либо, — сказал он, тихо смеясь, но в этом смехе не было ни капли радости. Иногда он тихо смеется, не зная почему. Он шёл по коридору, стараясь держаться ближе к стене, чтобы никто его не заметил. Быть в центре внимания всегда означало быть в центре проблем, и Магомед знал это не понаслышке. Однако вся его «гениальность» рухнула вместе с его надеждами, когда за углом впереди него появилась знакомая фигура. – Где этот чертов неуправляемый грузовик, когда он нужен? — проворчал Магомед, глядя на источник своих страданий в школе номер один. Карл Галлагер. Теперь он был гораздо выше и сильнее, но за эти годы только одно осталось неизменным — его словно наркотическая зависимость от постоянного разрушения жизней окружающих. И сейчас он был как обычно — в окружении двух друзей, с той же ухмылкой, от которой у Магомеда сжималось сердце от отвращения, гнева и страха. Карл сразу же заметил его, как будто у него было специальное чутьё на него. Его улыбка стала ещё шире, глаза сузились, и, не замедляя шага, он направился прямо к нему, толкая всех, кто попадался на пути, как будто коридор был слишком узким, чтобы пройти. – Ну, посмотрите, кто у нас тут, — сказал он нарочито громко, чтобы весь коридор мог услышать. – Наш местный... эй, как тебя зовут? Он остановился и посмотрел ему прямо в глаза, ухмыляясь. – Бумажный отброс? Смех его друзей эхом отзывался в его ушах. Этот смех был не просто неприятным, он был невероятно отвратительным. Казалось, что однажды он может вызвать кровотечение из ушей Магомеда. Прямо как в том кошмаре. – Что, язык проглотил?, – Карл наклонился ближе, вглядываясь в него, как будто рассматривал насекомое. – Или ты снова вернулся в свой воображаемый мир? Наверное, из-за той дряни, которую ты тайком принимаешь. Вот почему у тебя такие стрёмные глаза, а? Магомед сжал ремень рюкзака так сильно, что его костяшки побелели. Карл ударил его по больному месту — его нездоровые глаза, которые стали такими из-за врождённых проблем, постоянного недосыпания и стресса. Назвать его наркоманом было ударом по его гордости. «Поверь мне, если бы ты оказался на моём месте хотя бы на один день и ночь в этом кошмаре, ты бы даже не подумал об этом», — хотел сказать Магомед в ответ Карлу. Но на самом деле он промолчал. Он знал, что любое слово сейчас только подлило бы масла в огонь, в который его позже бросят. Но в то же время молчание тоже было ответом, и Карл это прекрасно понимал. – Ладно, не скучай, — сказал он наконец, слегка толкнув его плечом, и пошёл дальше со своими лакеями, оставляя за собой след смеха. Шум толпы снова усилился, теперь с шепотом в подтексте. Комментарии — мимоходом, на бегу, полусловами. Они не участвовали — и всё же были вовлечены. Магомед ещё некоторое время стоял на месте, уставившись в пол, а затем медленными шагами побрел к классу, где должен был пройти его первый урок. «Когда же я снова встречу свою смерть?»

***

Звон маркера по пластиковой доске, скрип стула, сухой шёпот страниц — всё смешалось в ровный фон, как монотонный дождь за окном. Глаза закрывались. Веки были тяжелыми, и каждый раз, когда они закрывались, это длилось немного дольше, чем нужно. Он опустил щеку на ладонь и сделал вид, что смотрит в тетрадь, но строки размывались, как будто кто-то медленно стирал их ластиком. Это был урок математики. Не мой любимый предмет, но и не самый ненавистный. У меня не было с ним особых проблем; я был довольно хорош во всех этих вычислениях и иногда даже быстро находил правильный ответ. Но не сегодня. Мне слишком хотелось спать. Все эти цифры, буквы и линии так резали глаза, что я хотел закрыть их пальцами и не открывать до конца урока. – Магомед, подойди к доске, — голос учителя внезапно прорезал туман в моей голове, как резкий звонок. Он вздрогнул и выпрямился, но его мозг ещё не успел догнать тело. – Поторопись», — добавила она, глядя поверх очков. – Реши эту задачу. Он встал. Его пальцы дёрнули ремень рюкзака так, что стало больно. Он отошел от парты, чувствуя на себе десятки взглядов, а может, это было только его воображение. Доска была близко, слишком близко; мел оставлял сухой порошок на его пальцах. – Вот эта, — учитель постучал кончиком маркера по верхнему левому углу, где был наглядно показан пример. Он уставился на него. Скобки, дроби, пары знакомых преобразований. Здесь не должно быть никаких сложностей. Думай. Раскрой скобки, приведи к общему знаменателю, упрости... Алгоритм есть. Но слова не превращаются в действия. Пустота. Я начертил первую строку мелом — неуверенно, криво. Моя рука на секунду задрожала, и я услышал, как кто-то в заднем ряду тихо фыркнул. Это выбило меня из равновесия. – Мы ждём, — сказала учительница, глядя поверх очков. Не грубо, не зло — просто ровно. Но именно эта «ровность» была самой неприятной. Я попробовал ещё раз. Я стёр половину и переписал. Символы танцевали по гладкой поверхности доски, как чёрные мухи. В некоторых местах они выглядели красиво, в других – выделялись на общем фоне. Так же, как я выделяюсь среди всех остальных. – Ты можешь решить эту задачу или нет? – спросила учительница спокойным, почти успокаивающим голосом и снова молча уставилась на доску с моим решением. Я стиснул зубы, пальцы сжались вокруг мела, и я снова стёр половину решения. Смех одноклассников за моей спиной нарушил остатки моей концентрации, которые в тот момент и так были ничтожны. Вспомни. Ты изучал эту формулу на прошлой неделе. Ты хорошо её запомнил и даже продемонстрировал свои знания всему классу, решив случайный пример от учителя, чтобы закрепить новую информацию. Просто вспомни всё это и реши этот пример. Магомед на секунду закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он абстрагировался от всего мира, коснулся доски мелом и... ничего. Абсолютно ничего. Он безучастно смотрел на доску, его взгляд казался далёким от происходящего. – Хватит, — наконец сказала она. Не громко, но так, что мел невольно выскользнул из его пальцев. – Садись. Я поднял мел с пола и повернулся к классу, и в мгновение ока взгляды разошлись: кто-то наклонился над тетрадкой, кто-то криво улыбнулся, кто-то открыто зевнул. Я вернулся на своё место, чувствуя, что все эти шепотки и взгляды критически близки ко мне. – Поскольку ты не можешь решить элементарные задачи сегодня, — продолжила учительница тем же ровным тоном, — ты останешься после уроков. Ты перепишешь абзац и решишь дополнительный набор задач. Принеси завтра. Слово «элементарно» прозвучало, как падение тонкой ложки в пустую кружку. Кто-то в заднем ряду фыркнул, кто-то прошептал: «Опять». Действительно, это случалось не раз, но сегодня, по какой-то причине, это напоминание поразило меня сильнее, чем в прошлом. – Продолжим, — сказал учитель, и доска снова заскрипела. Мой сосед слева автоматически отодвинулся, чтобы его локти не касались меня. Справа щелкнула ручка, и кто-то ловко написал «x» и «y» в тетради, как будто записывая чужую судьбу. Часы над доской пробили минуту. Осталось двадцать семь минут. Держись. Просто держись. – Итак, кто может сказать мне, как упростить дробь?, – учитель повернулся к классу. Руки взлетели вверх, и тихое возбуждение пробежало по передним рядам. Я смотрел, как они поднимают руки — уверенно, легко — и думал о том, как иногда хочется поднять руку не потому, что нужно, а потому, что ты действительно знаешь ответ, а не какую-то его карикатуру. Так же, как и я — уродливая карикатура на всех здесь. Секунда показалась слишком длинной. Я опустил глаза и наконец начал записывать ответ в тетрадь. Пальцы слушались меня. Строки формировались. Мои мысли неохотно отрывались от ночи и двигались, как старые шестерни: скрипучие, но всё ещё сцепленные. Я останусь после уроков. Я перепишу абзац. Я решу задачи. Это цена. Я должен заплатить её за свою слабость. Если бы я постарался немного больше, придумал, как выбраться из этой неприятной ситуации, в груди не было бы этого гнетущего и тяжелого чувства. Однако прошлое нельзя изменить, и из-за этого оно кажется мне таким... отвратительным. «Тик!», – стрелка часов снова дёрнулась. Двадцать шесть минут.

***

Коридор был длинным, слабо освещённым и казался бесконечным. Шум школы — шаги, голоса, стук ручек — звучал приглушенно, как будто доносился из-под воды. С каждым шагом его глаза начинали болеть все сильнее. «Глаза... глаза», — Магомед закрыл лицо руками, скрывая глаза от света ламп. Ещё было ощущение, будто их пронзают очень тонкие иголки. – «Как они меня раздражают». Сначала боль не была такой сильной. Сначала это было легкое раздражение, потом ощущение, будто кто-то осторожно, но настойчиво сыплет в них мелкий песок. Чрезмерная сухость глаз из-за недостатка слез была у него с рождения, и с годами это заболевание только усугублялось. – Проклятый синдром..., — пробормотал я, начав двигаться к ближайшей стене, так как с каждой секундой я всё хуже и хуже видел все вокруг. – Как я смог об этом забыть? Я ведь живу с этим столько лет, а я... Моргание стало ещё более болезненным. Сухость, казалось, распространялась изнутри, как трещины в стекле. Он прищурился, но это только усилило жжение. Мир перед его глазами задрожал, теряя чёткость. Он замедлил шаг, остановился у стены, прислонился к ней плечом и потянулся к боковому карману рюкзака. Там лежало его спасение — маленькая бутылочка с каплями, прозрачная, как слёзы, которых у него давно не было. – Пару капель сюда и туда — и я буду как новенький. Его пальцы дрожали от усталости, но он всё же сумел достать флакон, снять крышку и запрокинуть голову. Он прицелился как мог и уже собирался закапать капли, но в этот момент его рука задрожала. Бутылочка выскользнула из его руки, с глухим стуком ударилась о пол и покатилась по полу по дуге, как будто специально убегая от него. «Что что ж ты будешь делать?!» – он с трудом сдержался, чтобы не закричать на бутылочку от злости. Магомед наклонился, чтобы поднять её, но вдруг рядом мелькнула тень. – О, что у нас тут?, – голос, знакомый до отвращения. Карл Галлагер. Как всегда, в нужный момент, в нужном месте, чтобы всё испортить. Он уже держал бутылку в руках, вертя её между пальцами, как игрушку. – Ну-ну..., – Карл прищурился, рассматривая этикетку. – Так вот почему у тебя такие глаза, а? – он говорил громко, с притворным удивлением, как будто только что раскрыл заговор. – Я думал, ты просто не спишь, а оказывается, это химикаты. Как же ты жалок. Магомед почувствовал, как всё внутри него сжалось. Горло сдавило, и в груди поднялась горячая волна гнева, унижения и беспомощности. – Верни, — тихо, почти шепотом, сказал он. У него не было времени на извращённые игры этого придурка. Карл не шевелился. Он сделал вид, что собирается закапать себе капли в глаза. – Может, я тоже попробую? — ухмыльнулся он. – Вдруг я тоже стану таким же... особенным. За его спиной раздалось фырканье, приглушенный смех. Кто-то прошёл мимо, бросив на него взгляд, но не остановившись. – Вот, возьми свою дозу, — сказал он, протягивая руку с бутылкой. Магомед нахмурился. Слишком легко. Совсем не похоже на Карла. Он резко протянул руку, чтобы взять бутылку и уйти, но... – Упс! – Карл «случайно» уронил её и сразу же наступил на неё. Раздался хруст пластика. Магомед уставился на него широко раскрытыми глазами, полными ненависти, которую он не мог выразить. – Я не хотел, — сказал Карл с невинной улыбкой. – Надеюсь, у тебя есть запасная бутылочка твоего химиката для таких страшных глаз. Иначе без него они могут выпасть совсем. «Дело в том, что у меня нет... СУКИН ТЫ СЫН!», – слова так желали вырваться на волю, но остались несказанными. Он просто сжал кулаки, стиснул зубы и уставился в пол. – Знаешь, мне даже не нужно тебя бить, чтобы получить удовольствие. Твой беспомощный вид гораздо приятнее, — сказал Карл и, проходя мимо, добавил: –И не забудь принести завтра мою домашнюю работу. Иначе будет как в прошлый раз. Твои пальцы уже зажили? Когда он ушёл, Магомед опустился на колени и собрал с пола остатки бутылки. Проходящие мимо ученики бросали ему вслед слова вроде «жалок» и смотрели на него с презрением. Вот оно! Мимолетная радость мальчика не знала границ. Он держал в руках узкое горлышко бутылки, в которой остались последние капли, и капал их себе в глаза. Мгновенно он почувствовал огромное облегчение. Мир перед его глазами постепенно начал возвращаться в прежнее состояние, а боль и жжение утихли. Он снова мог нормально видеть... В том числе и себя, стоящего на коленях посреди коридора. «О чём я только думал?» — спросил он себя, поднял с пола остатки бутылки и направился в нужном направлении, к кабинету математики. Его ждала дополнительная работа.

***

В пустом кабинете математики было прохладно. Парты стояли аккуратными рядами, как клетки, каждая со своей тенью. На доске ещё были видны бледные следы мела, как будто кто-то пытался стереть неудачное решение. Иногда мимо двери проходили люди — тени скользили по матовому стеклу, шаги замирали и уходили дальше. Здесь было слишком тихо. Тишина не успокаивала, а скорее напоминала об ужасе, который она могла скрывать. Магомед сидел за первой партой. Перед ним лежала стопка задач, тетрадь и ручка. Он начал переписывать формулы: аккуратные буквы, цифры, символы. Сначала все получалось. Первая строка была почти идеальной. Вторая уже была кривой. На третьей его рука задрожала, и квадраты пошли по диагонали, как будто кто-то незаметно сдвинул опору под столом. – Что со мной не так? — пробормотал он, потирая сонные глаза и слегка зевая. Он глубоко вздохнул и сосчитал до четырёх. Выдохнул. Огляделся. Никого не было. Только он, бумага и воздух, пахнущий мелом и пылью со старых занавесок. Его мысли упорно уносились к задачам — и скользили, как колеса по льду. – Вспомни алгоритм. Приведи его к общему знаменателю. Упрости его. Его ладонь была слегка потной. Он вытер пальцы о брюки и продолжил. – Ты знаешь, как это сделать. Ты всегда знал, — он смотрел на тетрадь, как на свое собственное лицо. – Так почему же сегодня ты не смог этого сделать? Как и ожидалось, ответа не последовало. Он вернулся к работе и решил не отвлекаться на ерунду вроде самоанализа. «Помнишь, как в третьем классе ты подошёл к доске и не смог открыть рот? Помнишь смех? Как они тебя тогда называли? Молчаливым. Робким. Пустым...» Магомед широко моргнул. Он не хотел этой мысли, но она почему-то всплыла из глубин его сознания. Он снова моргнул и сильнее сжал ручку. Пластик хрустнул, но не сломался. – Это просто фоновый шум. Просто воспоминание, — отмахнулся он и продолжил. – Дальше. Он написал «Задача», вычислил дробь и механически открыл скобки. Линия получилась неровной, как пульс на бумаге. Он посмотрел на следующий пример и там, в ячейках, увидел чужую обувь, давящую на прозрачный пластик. Хруст. Капли разлетелись по полу. Смех. Фраза «Вот, возьми свою дозу». Магомед на мгновение замер в недоумении. Он уже ловил себя на том, что иногда представлял себе вещи, которые произошли и не происходили сейчас. А теперь проекция его воспоминаний выглядела очень реалистично. Мальчик покачал головой и взглянул на тетрадь. Там, глядя на него, были те же проклятые буквы и цифры, молчаливо требующие, чтобы он их решил. – Ладно... Ладно. Не там. Он вернулся к своим заданиям. – Решите: упростите выражение... «Ты же умеешь себя контролировать, да? Ты ведь всегда у нас терпишь» Слово «терпишь» прозвучало с необычной интонацией — мягкой, незнакомой. Он насторожился, но мысль уже улетучилась, как рыба в мутной воде, оставив едва заметные круги. Он перешёл к следующей строке — и вдруг, откуда-то рядом (хотя в классе больше никого не было), он услышал: «Всё, что ты делаешь, бессмысленно» – Кто здесь?! Он резко поднял голову. За окном ветка царапала стекло. Кто-то смеялся в коридоре. Но здесь было пусто. – Это моя мысль, — успокоил он себя. – Знакомая. Не новая, — твёрдо убедил он себя. – Далее. Он наклонился над тетрадью. Слова превращались в цифры, цифры — в дроби, дроби — в беспорядочный узор. Его глаза снова начали пересыхать, жгло изнутри. Он моргнул, как будто потерял что-то маленькое и важное. Пропущенный шаг в решении? Или... самого себя? «Помнишь, как учительница посмотрела на тебя сегодня, когда сказала «элементарно»? Как будто она взвесила тебя и не нашла ничего, что можно было бы положить на чашу весов напротив твоей скудной души» Он стиснул зубы и продолжил. Ручка нарисовала «x» и «y». Он наклонился, замер, сделал отметку. Он размазал её, провёл ногтями по поверхности — бумага ответила шероховатой текстурой. «Ты — ошибка. С самого начала. Даже твоё тело выброшено, как бракованный продукт на фабрике» Это было определённое что-то необычное для мысли. Не потому, что мысль была новой — наоборот, она была слишком знакомой. А именно из-за того, как она звучала: слегка насмешливо, почти заботливо, как шёпотом, гладящий по голове, когда история заканчивается словами «и нет смысла продолжать». Как будто он сам разговаривает с ним. – Нет, какая ерунда», — он закрыл глаза и склонил голову еще ниже. – Пример № 4. Упрости выражение. Доведи его до сути... «Честно говоря, ты просто любишь страдать, признай это. Это единственное, что ты можешь делать последовательно благодаря своему глубокому желанию внести в это свой вклад. Как ещё можно объяснить тот факт, что ты предпочитаешь возвращаться в тот злосчастный лес и умирать там бесчисленное количество раз, вместо того чтобы раз и навсегда положить конец своему «существованию», тем самым освободив себя от мучений?» – Заткнись, — очень тихо сказал он. И тут же понял: кому? Ответа не последовало. Только ручка снова двинулась по бумаге — и вдруг, как будто от лёгкого толчка изнутри, линия свернула в сторону. Он вздрогнул. На секунду ему показалось, что кто-то сидит тихо слева от него, совсем рядом — живая тень без тела, с отчетливым присутствием. И эта тень прошептала, так что его собственные мысли повторили это, как эхо: «Ты никому не нужен, включая самого себя» Он отдёрнул руку, как будто обжёгся, и ручка упала на стол, отскочила, ударилась о край стола и скатилась вниз. Он поймал её в воздухе — и вдруг понял, что дышит слишком быстро, слишком поверхностно. – Успокойся. Это всего лишь работа. Ты сможешь. Ты перепишешь. Ты разберёшься. «Ты даже не можешь плакать — ты такой пустой. Разве это не смешно? Давай, посмейся над собой, ты почти никогда не смеёшься!» Это было сказано почти шутливым тоном. Почти. И это делало это особенно болезненным. – Хватит! — сказал он громче, чем хотел, и звук его голоса сразу разбился на осколки и разлетелся по четырём стенам. Пустой кабинет отразил эхом и его собственный голос, и чужой. Он наклонился над тетрадью и попытался закончить писать. Рука дрожала. Буквы танцевали, как комары в луче света. Сердце стучало в висках ровно и резко: бум... бум... бум. Он снова услышал тот лес: треск льда, дыхание на затылке, черный силуэт на краю поля зрения. «Ты всегда будешь падать в один и тот же кровавый снег. Снова и снова. Это твой способ существования. И, напоминаю тебе, единственный способ. Ты просто не способен на что-либо другое» Магомед бросил ручку. Пальцы схаватились за волосы. Голова горела изнутри, как будто была наполнена гравием. Ему хотелось плакать, выпустить всё наружу, смыть этот шум изнутри. Но глаза были сухими, как соль. Ни одной слезы. Только тупая, злая пустота, как неоткрытый кран. – Заткнись! — крикнул он. – Заткнись, заткнись, заткнись! Эхо ударилось о доску и потолок и вернулось к его ушам, как чужое насмешливое смеяние. Он прижал ладони к вискам, как будто мог физически сдержать свои мысли. Его плечи дрожали. Что-то хриплое в горле разразилось короткими, прерывистыми звуками. Было почти всё, что бывает, когда плачешь, кроме слёз. И это делало всё ещё хуже, ещё более липким, ещё более отчаянным, как будто его тело отказывалось признавать боль законной. Он сполз с стула чуть ниже, опустил локти на стол и вдыхал воздух, пока не заныли ребра. Тишина снова опустилась на него, тяжёлая, как мокрое одеяло. Где-то за дверью прошли шаги; дверная ручка тихо щёлкнула и замолчала. Внутри раздался шепот, почти ласковый, как будто кто-то положил руку ему на плечо: «Вот. Тише, тише. Тебе некуда идти. Оставайся здесь. Ты же понимаешь» Он медленно убрал руки с головы. Посмотрел на тетрадь. Там, между кривыми линиями, лежала короткая, задыхающаяся пауза. Он провёл пальцем по квадратам — они были шероховатыми. Его рука дрожала меньше. Не потому, что стало легче. А потому, что у него почти не осталось сил дрожать. Он взял ручку. Долго держал её в воздухе, затем опустил на страницу и написал первую аккуратную цифру следующей строки. Она получилась кривой. Он не исправил её. Просто написал вторую рядом. И третью. Шёпот внутри стал тише, он не исчез, не растворился, просто притих, чтобы слушать. Чтобы дождаться следующего сдавленного вздоха. Чтобы быть рядом и напоминать ему о его нездоровом уме, который теперь посылал ему такие острые замечания, на которые у него не было ответа. Магомед стиснул зубы, заставляя руку продолжать. Каждая цифра приходила как вдох. Каждая запятая — как выдох. Тень от оконной рамы медленно ползла по стене: день подходил к концу. Часы на стене тикали. Где-то глубоко в груди что-то живое коротко дёрнулось — не надежда, нет — привычка продолжать, когда не можешь остановиться. Он не плакал, а работал над исправлением своих бесконечных ошибок. И он ненавидел себя за то, что это было все, что он мог сделать.

***

Детский дом встретил его привычным, въевшимся в стены запахом дешёвого моющего средства, старого лака и чего-то ещё едва уловимого, но неизменно присутствующего, как фон, который невозможно стереть. Лампочки в длинном коридоре мигали, будто сами задыхались к вечеру, и их тусклый свет ложился на облупленные стены пятнами, похожими на старые синяки. Он прошёл мимо дежурной, не поднимая глаз. Та что-то сказала, но слова утонули в гуле его мыслей. Скрипучая дверь комнаты поддалась с привычным сопротивлением, и он вошёл, не включая свет. Голос был как шёпот за спиной. И тут же перед глазами встал кабинет математики: он, застывший с мелом в руке, учительница с тяжёлым взглядом, и одноклассники, смеющиеся исподтишка. Рюкзак с глухим, усталым звуком упал на пол. Магомед двинулся к кровати, но ноги налились свинцом, и он рухнул на четвереньки. «И как ты ползал на коленях за своей дрянью?» — со сдавленным смешком добавил другой голос. Он дополз до кровати, сел на край, спиной к стене. Матрас встретил его жёстко, кости заныли. В третий раз голос имел такую интонацию сравнимую с ударом хлыста по спине. «Жалкий. Всегда им был. Всегда являешься им. Всегда будешь им. Выбора тут НЕТ!» Голоса множились. Детские, взрослые, мужские, женские. Шёпоты воспитателей, возгласы сирот, насмешки одноклассников, хрипловатый смех Карла, который он мог бы узнать среди тысячи других. Слова накладывались друг на друга, срывались, сливались в вязкую кашу, и в этой каше каждое было узнаваемо, выучено наизусть: «Никому не нужен» «Ошибка» «С тобой никто не хочет иметь дела» «Даже просто плакать не можешь» Он сжал ладонями виски, втянул воздух, но не открыл глаза — будто так можно было выключить всё остальное. Но нет, так не получится. Голоса смешиваются в одно большое чудовище, которое мерзким обезображенным голосом говорит тот самый худший из всех вердиктов. — Само разочарование разочаровалось в тебе! Единственный способ искупить свои грехи – ПОКОНЧИТЬ СО СВОИМ СУЩЕСТВОВАНИЕМ!!! Он резко распахнул глаза. Комната качнулась, стены будто придвинулись ближе. Сердце било болью в горле, дыхание стало рваным. Он встал, сделал шаг, второй — но пространство сжималось, воздух густел, как сироп. Бежать? Некуда. Прятаться? Не от чего. Голоса не уходили, они прилипали изнутри, как липкая паутина, тянулись за ним, шептали прямо в уши. — Хватит… — одними губами. — Хватит. Усталость накрыла его, как мокрое тяжёлое покрывало. Плевать на эти голоса и все эти чёртовы воспоминания. Не задумываясь он рухнул на кровать, не раздеваясь, дёрнул одеяло до подбородка и закрыл глаза в попытке найти выход из этой реальности. В углу, на стене, остался нетронутым календарь. Листок с красным кругом вокруг даты — 21 апреля. День его рождения. День, когда всё сломалось. День, который продолжает ломать его снова и снова. День, который он никогда не должен был забывать…

***

Холод ударил в лицо сразу, как только он открыл глаза. Снег хрустел под его весом, а дыхание вырывалось изо рта белыми клубами, мгновенно растворяясь в ночном воздухе. Магомед вяло опустил голову вниз. Он стоял на коленях, ноги по щиколотку утонули в снегу, и через ткань брюк чувствовал этот злосчастный, въедливый холод, который будто специально выбирал самые чувствительные участки тела, чтобы напомнить — ты здесь, ты снова здесь. — Прям как будто из оттуда сразу попал вот сюда, — подумал он, вспоминая сегодняшний унизительный момент в школе, когда ползал по коридору, собирая остатки капель под насмешками прохожих. Медленно подняв голову обратно, он встретил слишком знакомую картину. — Всё как всегда… — сказал он усталым, почти безжизненным голосом, глядя на тёмные силуэты деревьев, уходящие в бесконечность. Лес был тот же, что и всегда в его кошмаре: чёрные стволы, что будто молча наблюдали за его страданиями, как свидетели, которым не нужно говорить; острые, как копья, ветви, на которых он висел пронзённым не один десяток раз; снег, слишком белый в свете луны, хотя впитал в себя десятки литров крови, и тишина, в которой можно было услышать собственный пульс и далёкие, но неумолимо приближающиеся шаги смерти. Это было не в новинку. Но «привыкнуть» к этому невозможно. Тут подходит только одно слово — смириться. Он опустил взгляд на снег перед собой. Мысль пришла сама, холодная и простая: А если просто остаться здесь? Сесть. Ждать. Дать холоду сделать своё дело. Это будет тихо. Без криков. Без зубов, рвущих плоть. Он задумался, глядя на белый снег под собой, стоит ли вообще двигаться. Любые из тех... Существ догонят его, если замерзающая среда не сделает это раньше. Он был... уставшим, устал умирать и испытывать эту боль снова и снова. Это становилось даже как-то... скучно, умирать одним и тем же способом, с одним и тем же лицом, с теми же шансами; это медленно становилось бесчувственным и повторяющимся. Часть его, почти микроскопическая часть, молила о чем-то другом, о чём-то, что могло бы сделать эту ночь стоящей запомнить и бояться. — Чем умереть от когтей и клыков, лучше просто замёрзнуть, — пробормотал он, чувствуя, как мороз уже пробирается под одежду. Он усмехнулся. Горько. Беззвучно. В этом смехе не было ни капли радости — только густая, застарелая горечь, вытеснившая всё хорошее. — Да кого я обманываю? — он театрально развёл руками, будто показывая себя зрителям, которых нет. — Я же трус. Что там, что здесь. Ничего не меняется. Я дохну тут бесчисленное количество раз и так и не осмелился противостоять хоть кому-то из них. Речь шла о его «личных» убийцах. Мысль о том, чтобы наконец-то начать противостоять им приходила ему много раз, желание изменить ход событий в этом кошмаре и выжить до следующего утра никогда не исчезало. Но всё всегда заканчивалось одинаково: он, как загнанное животное, бежит со всех ног, внутренне умоляя кого-нибудь вытащить его из этого кошмара, прежде чем его догонят и разорвут. И так — снова и снова. Но и остаться на одном месте и медленно, но не так мучительно умереть от холода тоже не хотелось. Каким бы сильным не был его страх перед этими чудовищами, всегда что-то толкало его идти вперёд и встретиться со своей смертью лично. Он медленно поднялся, опёрся ладонями о снег — пальцы обожгло так, что в костяшках звенело. Встал. Отряхнул колени. И пошёл прямо. — Ладно, — сказал он пустоте. — Пошли. Он сделал шаг. Снег под ногой жалобно хрустнул и затих. Второй шаг. Третий. Он двинулся меж стволов, выбирая полосы лунного света, где тени казались менее густыми. Магомед не оглядывался. Знал: там, за спиной, следы уже начинает стягивать назад тонкая снежная пыль. Впереди — те же чёрные зубцы деревьев, та же белая пустошь между ними, те же места, где когда-то лежала его кровь. Он шёл, потому что стоять — значит соглашаться. А умирать стоя — всё равно умирать. И всё же он шёл. И надеялся, что хотя бы первые пять минут этой дороги обойдутся без проблем. Хотя бы пять минут — без шороха, без хруста чужих шагов, без дыхания в затылок. Хотя бы пять минут — просто быть. Просто идти. Просто жить. Пока ещё можно. Но и сегодня удача решила пройти мимо. — Итак, от чего я сдохну на этот раз? — без привычной бравады, почти делово. — От этого ебучего холода или от той сутулой собаки? Путь перегородило огромное поваленное дерево. Обойти? Да к чёрту. Он перекинул ногу через толстую ветку, упёрся предплечьем, подтянулся, перевалился — и тяжело спрыгнул на другую сторону. — Сколько продержусь… эх, — выдохнул. — В этом холоде и не помереть. Он пошёл дальше, считывая черноту между стволами и как бы разговаривая сам с собой: — Забавно, я ведь никогда не вычислял максимум. Сколько минут, часов я могу протянуть в этом собачьем морозе? Неудивительно — с моей-то удачей я помирал и глупее: падал с обрыва, проваливался под лёд… волки, медведи... В общем, он попадал в самые разные передряги в этом кошмаре. – Уахх, – Магомед громко зевает. Недостаток сна даёт о себе знать даже во сне. Как это могло произойти? – Я чертовски хочу спать. Даже убить готов за хотя бы одну спокойную ночь для сна. Магомед потирает глаза и жмурится. Ветер дул прямо ему в лицо и из-за этого они вынуждены чувствовать жуткий дискомфорт из-за ужасного синдрома. – Но что поделаешь, пока что ничего здесь не может заставить меня быть хоть чуточку активнее, – Магомед поднимает правую ногу над снегом и медленно опускает её для шага. – Абсолютно ни-че… «Хрясь!», – раздаётся звук срабатывания некого механизма прямо под ногой. Металл щёлкнул так резко, что ночь рванулась вместе с ним. Сознание на миг ослепло — остались только гул в ушах и молот сердца в горле. Он опустил взгляд и увидел, как чистый снег стремительно чернеет — кровь расползается липким кругом, будто тушь по промокашке. Зубья железа вцепились в голень, смяв ткань и кожу. Кость отозвалась сухим, мерзким звоном где-то внутри между зубами… капкана. Да, это был настоящий мать его капкан и его нога угодила прямо на него. Рот сам раскрылся, веки задрожали. Он переводил взгляд: нога — капкан — нога — капкан. Мир вытянулся в тонкую нить. Так было ровно до того момента, пока мальчишка не взвыл от боли на всю округу. – АЙ, БЛЯ-Я-Я-Я! – он схватил ногу, прижал к себе; равновесие ушло, и он шмякнулся спиной в жёсткий, хрустящий наст. Снег ударил в затылок ледяной подушкой, холод на секунду победил боль — и тут же отступил, когда ногу снова пронзило огнём. – ЧТОБ ТЕБЯ! ЧТОБ ТЕБЯ! ЧТО ЭТО БЛЯДЬ ТАКОЕ?! ОТКУДА ОНО НАХУЙ ВЗЯЛОСЬ?! – он стал кричать неразборчивые ругательства. Если все события произошедшее за сегодняшний день до этого момента не смогли дать должный уровень бодрости, то вот этот капкан смог всё компенсировать разом. Магомед перестал кричать. Нет — звуки боли всё ещё вырывались из его горла, но уже глухо, сдавленно. Губы дёргались от напряжения, зубы стиснулись так сильно, что он прикусил язык, и во рту появился металлический привкус крови. – Капкан… капкан? – он собрал остатки разума не подверженные безумию боли. – Погоди! Откуда здесь взялся этот капкан? Его же здесь раньше не было! Кто его поставил? Вряд ли эта собака, не в её стиле ловушками разбрасываться. Тогда кто? Он осторожно коснулся ноги. Боль была такой острой, что казалось, она прожигает кожу и кости. Только адреналин и привычка терпеть позволяли ему не сорваться на новый крик. — Надо вытаскивать… — он ухватился за стальные челюсти, пытаясь разжать их голыми пальцами. — Тут должен быть рычаг, фиксатор… хоть что-то… Кровь скользнула под подушечками, пальцы сорвались и угодили прямо в разодранную плоть. Мир взорвался. Новый крик прорезал лес — такой же жалобный, семенящий матами, как и прежний. Звук ушёл далеко — и кто-то ответил тишиной. Между стволами, в тенях, что не двигались от ветра, двигалось «что-то» — шаг за шагом, без лишнего хруста, почти без следа. — Где же ты… — прошептал он сам себе, то ли про рычаг, то ли про удачу. Ветер ударил в лицо, снег пошёл гуще, снежинки били по ресницам колкими иглами. Сквозь пелену он видел только блеск металла и собственную кровь, расползающуюся по белому. Он здесь умрёт. Умрёт от чьей-то ловушки. От потери крови и жуткого холода. «Интересно, а что убьёт меня первым? Холод или потеря крови?» – подумал Магомед и как с предыдущим подобным вопросом к этому он отнёсся так же серьёзно. – «Походу опять-таки из-за холода. Как никак замерзать я начал раньше, вот если бы я попал в этот капкан в самом начале пути, то…» Ему не дали договорить. Две крепкие руки схватили его за лицо. Он рефлекторно дёрнулся — сталь вонзилась глубже, огонь боли вспыхнул до белого шума, крик сорвался и тут же захлебнулся в ладони, прижатой к его рту. К лицу прижали что-то мягкое и влажное, пропитанное резким, сладковато-ядовитым запахом. Воздух стал густым, липким; вдох — как глоток трясины. Пальцы судорожно цеплялись за край капкана, но сила уходила, как вода сквозь пальцы. Он вырвался на миг — хватило лишь чтобы рухнуть на спину, расплескав снег вокруг. Веки потяжелели. Края мира стянулись чёрной пряжкой. Перед тем как провалиться, он увидел силуэт: высокая фигура, шапка, длинные волосы, тень лица — всё остальное съела метель, что поднималась с каждым порывом. Фигура наклонилась, убрала платок в карман. Чужой взгляд скользнул по школьной форме — не к месту, не ко времени. Ветер хлестнул сильнее — лес вскинулся белым паром. Человек быстро подхватил его на руки, поднялся, оглядел чёрную чащу — и зашагал прочь, туда, где можно пересидеть бурю. И сделать с находкой то, ради чего она сюда пришёл.

***

По узкой, занесённой снегом тропинке шла черноволосая женщина в охотничьем костюме. В правой руке она тащила за запястье бессознательное тело юноши, и её ботинки оставляли на снегу неровную борозду. Погода была отвратительной. Ветер рвал лицо ледяными иглами, снег хлестал, как горсть мелких камней, а тьма, казалось, поглотила всё вокруг, оставив лишь зыбкие очертания деревьев. Лес стонал и выл, будто в нём прятались чудовища, и каждый шаг в глубоком снегу грозил стать последним — стоило упасть, и выбраться уже не получится. Но охотницу это не трогало. Её лицо оставалось каменным, взгляд — пустым, направленным только вперёд. Она шла так, словно сама была частью этого леса, такой же холодной и безжалостной. Вскоре впереди показалась старая хижина — её убежище в этой белой пустыне. Из кирпичной трубы тянулся тонкий столб дыма, обещая тепло камина. Не замедляя шага, она дотащила мальчишку до крыльца, распахнула дверь так, что та ударилась о стену, и вошла внутрь. Снег с её костюма осыпался на пол, оставляя мокрые пятна. Она бросила тело на деревянный пол, посмотрела на него не более двух секунд, а затем подошла, чтобы закрыть дверь. Осторожно подняв его, она заметила, что он почти не весит, но решила не обращать на это внимания. Она бросила его на бок, взяла металлические наручники и окровавленные веревки и использовала их, чтобы связать ему руки и ноги. Она на мгновение остановилась, чтобы посмотреть на его лицо и то, что могла видеть из его тела. Его лицо было покрыто шрамами, под глазами были темные круги, свидетельствующие о плохом сне, волосы были растрепаны и запутаны в траве, что свидетельствовало о плохой гигиене, а нога едва висела, что свидетельствовало о том, что её ловушка поймала его. Она могла бы — нет, она могла бы пожалеть его, и небольшая часть её могла бы «действительно» жалеть его, но ничего из этого не имело места в её сердце. Он всё равно закончит здесь, и было бы глупо жалеть добычу, которая находится на грани смерти. Хотя... она предполагает, что пройдет еще некоторое время, прежде чем он перейдет эту грань. В конце концов, он попал в её руки.

***

Охотница перенесла бессознательное тело в тёмный подвал, где почти не было света. Лишь одна лампочка под потолком тускло горела, разгоняя мрак. В воздухе стоял мерзкий запах — тухлый, липкий, слишком знакомый. Она посмотрела на мальчика, ожидая, когда он очнётся. Сколько он пробыл без сознания? Минуты? Часы? Терпение быстро иссякло. В её руке блеснул металлический цилиндр — шприц. Лёгкое нажатие на поршень, и из иглы вытекла тонкая струйка густой зелёной жидкости. Проверка. Всё в порядке. Не раздумывая, она вонзила иглу прямо в его раненую ногу. Магомед дёрнулся, но тело ещё не слушалось. Сонная пелена рвалась, и он резко вдохнул, возвращаясь в реальность. Было даже немного обидно — во сне он, возможно, выглядел бы беззащитно-мирным, но теперь перед ней снова был тот, кто будет кричать, извиваться и мешать. Впрочем, это её не смущало. Сегодня в лесу не было добычи покрупнее, вроде оленей. Но это не беда. Она не брезговала и человечиной. — Мм… ннгг… — выдохнул Магомед, когда игла вошла в плоть, а холодная жидкость разлилась внутри. Она выдернула шприц и, не меняя пустого взгляда, отложила его в сторону. Жидкость должна была не дать ему снова отключиться. Но от боли она не спасала. И он это скоро поймёт. — Г-где я…?! Что тебе нужно?! — выдохнул он, дрожа и дёргаясь, пытаясь вырваться из верёвок, впившихся в кожу. Он рванулся изо всех сил, но охотница лишь смотрела на него, не произнося ни слова. Её молчание было тяжелее любых угроз. Сосредоточив своё расфокусированное зрение на неё, он сделал короткую пометку о её внешности. У женщины длинные чёрные волосы, дополненные пушистой бежевой ушанкой. На ней тёмно-синее армейское пальто, застёгнутое всего на одну пуговицу, и белая майка, дополненная чёрно-оранжевым шарфом. На ней также чёрные перчатки без пальцев. Завершает образ ремень и джинсы. Возле левого глаза виден большой шрам. Судя по всему этому она наверняка охотница или он не ошибается егерь. Подняв взгляд чуть выше, он заметил самую странную и необычную деталь в её прикиде: на её ушанке изображен треугольник, перечёркнутый двумя линиями. Что это могло значить? Он этого не знал, но её пристальный взгляд и гробовое молчание нервируют его до глубины души. И он решил сделать то, что всегда делал в подобной ситуации. – Эм-м-м, приве-е-ет, – с долей неуверенности в своём действии Магомед здоровается с незнакомкой. Женщина не отвечает ему. Она всё так же смотрит на него пристальным взглядом. Единственное, что она сделала, так это моргнула и больше ничего. – Х-хорошее у тебя м-местечко, – дрожащим голосом продолжал Магомед и только он начал осознавать своё положение: его руки и ноги связаны между собой, а туловище привязано к металлическому столбу в углу этой кромешной комнаты. «Главное не паникуй», – подумал я оценивая своё состояние: правая нога была ранена, но кровоточить перестала. В ней всё ещё пульсировала боль, а вместе с ней он чувствовал, что что-то не так с его телом. – «Чем она меня напичкала?» – А как тебя зовут? – вопрос, который он задавал двум предыдущим существам из этого кошмара и несмотря на две неудачи подряд он всё равно продолжает это делать. – Моё вот имя Магомед. Ни звука. Только лёгкое движение ресниц. Молчание потяжелело. Она чуть склонила голову, будто прислушиваясь не к нему, а к себе. Взгляд прошёлся по его лицу, шее, ноге. Магомед… Какое странное имя. Видимо не здешний, но как тогда он тут оказался посреди леса? И самое главное: зачем ему понадобилось её имя? «Может прокатит на этот раз?» – с надеждой подумал мальчишка сам того не зная зачем ему так важно её имя. Внезапно женщина приблизила своё лицо к его лицу. От неожиданности Магомед оттянул голову назад совершенно забыв о столбе и ударившись затылком об него. Их лица были очень близки, от такого близости Магомед начал пытаться отводить взгляд с её лица на остальную часть тела. Взгляд скользнул вниз, он делал вид, что осматривает её одежду. Взгляд скользнул по пальто, застёгнутое всего лишь на одну пуговицу, под пальто была белая майка, что хорошо прилегала к её стройному телу. «А интересно, какой у неё размер?» – пронеслась такая мысль, а через секунду ему словно передёрнуло провода в голове и он застыл. Охотница не нашла в его лице нужного ей ответа, да и к тому же тот всё отводил взгляд в стороны, так что она решила отстраниться от него. Сразу после этого она услышала глухой стук затылка врезавшего с силой в столб. Она не обратила на это внимание, решила что так он просто выпустил напряжение. Но на самом деле Магомед таким образом решил прочистить свои мысли от дурных мыслей которые снова посетили его голову в самый неподходящий момент. «Да чтоб тебя! Как же ты задрал думать о чьих-то размерах груди! Неужто мой разум настолько извращенен или же моё грёбаное тело взрослеет раньше времени?!» Но как бы сильно ему не хотелось лично врезать самому себе он должен для начала позаботиться о своём благополучии и в первую очередь узнать куда он попал. – Послушай, я не местный и забрёл туда куда мне не следовало идти, – он решил для начала состроить фальшивую историю. В реальности ему бы никто никогда не поверил бы, что он почти каждую ночь оказывается в этом заснеженном лесу, так почему же здесь ему должны поверить? – Я благодарен, что ты меня забрала оттуда и принесла… сюда, – он мельком оглядел кромешную тьму комнаты в которой он находился. – Но не могла бы ты развязать меня… и… отпустить? Женщина остановилась у противоположной стороны, где не было видно ничего и посмотрела на него нечитаемым взглядом. Узнать о том, о чём она думает не представлялось возможным, но в глубине души Магомеда всё-таки теплилась частичка надежды на лучший исход для него. С своей стороны охотница приняла его умоляющий вид очень трогательным и одновременно жалким, что делало эту картину для неё в какой-то мере… милым. Но она ни за что бы не отпустила его. Он её добыча, она поймала его и теперь он принадлежит только ей и никому больше. Нет пути назад ему, есть только она и то испытание, которое она приготовила для него. С такими мыслями женщина протянула руку в пустоту и щёлкнула переключателем. Во всём помещении включилось дополнительное освещение в виде лампочек с синим светом которые на миг ослепили Магомеда. – Глаза! Чёрт, как же жжёт! – вопил мальчишка зажмурив глаза от ослепляющего света. Прождав пока его глаза не привыкнуть к дополнительному свету он медленно открыл их и посмотрел на егеря. Та смотрела куда вперёд, он с недопониманием смотрит дальше и в ту же секунду его лицо стало выражать чистый ужас и страх от увиденного. Свет выхватил из темноты строгие очертания металлического стола. Скользящие грани инструментов блеснули холодом: ножи с зазубренными лезвиями, массивные клещи, крючья, сверла, кусачки с тёмными пятнами. Капли застыли на стали, некоторые инструменты блестели влажью, как недавно применённые. На столе, аккуратно разложенные, лежали ножи с зазубренными лезвиями, ржавые клещи, шило, скальпели, крючья, молотки, кусачки. Некоторые были покрыты засохшей кровью, другие блестели свежей влагой, как будто их только что вымыли… или использовали. Магомед замер. Сердце застучало в ушах. Он начал метаться взглядом по комнате, и тогда заметил то, что раньше скрывалось в темноте. По двум сторонам от него, почти вплотную, к стене были прикованы два тела. Первый — мальчик, лет на два младше его. Цепи сковали шею и руки, одна рука отсутствовала до локтя, обрубок почернел. Живот был вспорот, и из него вываливались почерневшие, гнилые органы. Лицо застыло в предсмертной гримасе: рот раскрыт в беззвучном крике, глаза вытаращены, полные ужаса. Второй — старше, возможно подросток. Его тело было изогнуто, как будто он пытался вырваться в последние секунды. На груди зияла дыра, оголяющая рёбра, лёгкие, желудок и всё это вываливалось наружу. Кожа была покрыта следами ожогов и порезов. Голова висела набок, волосы слиплись от крови, плоти на лице почти не осталось. Магомед попытался отпрянуть, но верёвки сковали всё движение. Кровь в его венах стыла от вида; на языке застрял металлический привкус. Он зажмурился, но увиденное уже отпечаталось в сознании. И тогда он увидел остальное. По углам подвала, в нишах и вдоль стен, лежали черепа. Некоторые — чистые, белые, как музейные экспонаты. Другие — с остатками плоти, с вырванными челюстями, с трещинами. Между ними — руки, ноги, фрагменты тел, как будто кто-то собирал их, как коллекцию. Когда дело дошло до начала пыток, женщина выбрала самое простое — лёгкий, но действенный шаг, чтобы «разогреть» его сопротивление. Она взяла нож со стола. Лезвие не было большим, но назвать его маленьким тоже было бы неправильно. Она двигала им медленно, мучительно неторопливо, словно хотела, чтобы Магомед видел каждое движение, каждую секунду ожидания. – Нет…, – он в отчаянии помотал головой и изо всех сил попытался вырваться из пут, но у него ничего не получилось. – Нет, нет, нет! – он перешёл на крик когда та приблизилась к нему. – Убери это от меня! Он почувствовал холод металла. Лёд, который не смешивался с морозом подвала, а будто жил своей собственной жизнью. Острый край коснулся кожи и начал медленно прокалывать её, оставляя чистый, аккуратный разрез. Сначала боль была почти незаметной, лишь лёгкий укол. Но когда из раны выступила кровь и потекла по коже, он понял — это только начало. Охотница повторила движение ещё раз. Потом ещё. Пять или шесть раз — он уже не считал. Время растянулось, и каждый новый порез казался отдельной вечностью. Его глаза, тяжёлые от усталости, всё же следили за ней. Она положила нож обратно на стол и на мгновение замерла, словно выбирая следующий шаг. Её пальцы скользнули по инструментам и остановились на пинцете. Он был чуть больше ножа, с заострёнными краями, достаточными, чтобы проткнуть кожу. Магомед напрягся. Очень и очень сильно. Казалось будто собственные рёбра под давлением страха собираются раздавить ему лёгкие отчего он начал громко дышать. — Гхрх! — выдох сорвался, когда что-то резко вставили ему в рот. Он инстинктивно прикусил, но понял, что это деревянная палочка. Толстая, чтобы её можно было сжать зубами, но не настолько, чтобы мешала. Он попытался выплюнуть её, но она удержала его голову рукой. Другой рукой она подвела пинцет к одному из свежих надрезов. Магомед дёрнулся, но её хватка была сильнее. Острая кромка вошла в край раны, надавила, проткнула кусочек плоти. Холод немного притуплял ощущения, но боль всё равно была. Он чувствовал давление, чувствовал, как ткань пульсирует под металлом. И тогда — резкий рывок вверх. «Хрясь!» Кожа разошлась, плоть разорвалась. Магомед застонал, стиснув зубами палочку, чтобы не закричать. Глаза метнулись к ране — кровь хлынула, чёрная, живая, и он впервые ощутил, что теряет контроль. Охотница посмотрела на кровь, похожую по цвету на чернила. Она не была этому удивлена, ей уже не раз попадались такие бесцветные люди у которых все внутренности имели чёрный цвет. Но от этого их мясо не было отвратительным на вкус. Женщина спокойно положила кусок плоти на маленькую металлическую тарелку, которую он только сейчас заметил. Потом вернулась к нему и повторила движение с другой стороны. Магомед понял одно: это будет долгая ночь. Она вынула пинцет из раны и аккуратно положила его обратно на стол. На мгновение в подвале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Магомеда. Деревянная палка всё ещё была зажата между его зубами, и он стиснул её так сильно, что челюсти ныли. Женщина наклонилась, её пальцы, холодные как лёд легонько коснулись его лица и она вытащила палку изо рта. – Зачем… тебе… это? – через тяжёлые вздохи спросил Магомед пытаясь перевести дыхание и снять напряжение. Ему не ответили. Даже не удостоили внимания его вопрос. Садистка скользнула взглядом по столу, заваленному инструментами. Металл поблёскивал в холодном свете лампы, каждый предмет словно ждал своей очереди. Её пальцы остановились на плоскогубцах. Она взяла их и вернулась к своей жертве. Магомед, заметив это, начал кричать. – Постой! Давай лучше вернёмся к ножу, он определённо будет получше чем этот! Она схватила его за левую руку, крепко, без лишних движений. Пальцы мальчика дёрнулись, он попытался сжать пальцы в кулак, но та заблокировала это действие перехватив ладонь. Убийца ухватила кончик указательного пальца плоскогубцами, Магомед с ужасом смотрел на это и пытался что-то сделать. Но было слишком поздно и она резко дёрнула. Боль пронзила его, как раскалённый прут. Магомед выгнулся, дыхание сорвалось, но крик так и не вырвался. Только глухой стон, сдавленный в горле. Кровь брызнула, палец был вырван. Женщина бросила плоскогубцы на пол и тут же подняла их снова. На этот раз она взялась за средний палец, словно желая лишить его возможности показать ей немой жест презрения. Металл сомкнулся, и ещё один рывок — новый всплеск боли. Магомед снова стиснул зубы так сильно, что во рту появился вкус крови. Он не закричал. Лицо побледнело, мышцы дрожали, но глаза оставались сухими. У него просто не было слёз. Женщина наблюдала внимательно. Ей нравилось, как он реагировал: не так, как другие. Не рыдания, не истерика — только упорное молчание, сдерживаемое дыхание и редкие стоны. Это делало его ещё интереснее. Она продолжала методично, палец за пальцем. Левая рука превратилась в кровавую маску боли, но мальчик всё ещё держался. Садистка не хотела, чтобы он умер слишком быстро. Потеря крови могла быть опасной, но не смертельной. Она отошла на мгновение, вышла в соседное помещение. Там, на полке, лежали лимоны. Она взяла один, разрезала и выжала сок на полотенце. Вернувшись, она увидела Магомеда. Он лежал, тяжело дыша, но без слёз, без жалоб. Только глаза бегали по комнате, и в них отражался страх, смешанный с отчаянием. Увидев, что она вернулась с полотенцем и лимоном его лицо приняло озадаченное выражение. Но потом он посмотрел на свою руку и его глаза расширились от ужасного осознания. – Прошу, не надо, пожалуйста, – он теперь умолял её по-настоящему. Даже был готов расплакаться, так женщина думала, но никаких слёз она не увидела. Значит он не до конца сломался. Ничего страшного, это поправимо. Она схватила его руку, вызвав новый всплеск боли, и прижала полотенце, пропитанное лимонным соком, к окровавленным пальцам. — Грхх! — выдохнул Магомед, выгибаясь от жгучей боли. Его тело дрожало, зубы скрежетали, но крика не было. Только рваное дыхание и сдавленные стоны. Охотница усилила нажим, вдавливая сок глубже в раны. Она смотрела на него с холодным интересом. Ей нравилось, что он не сдаётся так просто как все остальные. Нравилось, что он сопротивляется. Это делало его особенным. – Сколько же ему лет? — мелькнуло у неё. Но она знала: возраст не имеет значения. Важно лишь то, что он её добыча. Она сорвала полотенце с его руки. Оно было пропитано кровью, сок стекал вниз каплями. К счастью, крови оказалось не так много, и ткань справилась. Магомед смотрел на неё мутным взглядом, дыхание сбивалось, но ни одной слезы не было. Их у него просто не осталось. Она наклонила голову, будто задаваясь вопросом: что с ним не так? Другие бы уже рыдали, умоляли, захлёбывались в слезах. Этот же мальчишка только стиснул зубы и молчал. Черноволосая отложила плоскогубцы. На этот раз её взгляд упал на небольшой металлический прут, торчавший из печи у стены. Кончик уже раскалился докрасна, и от него шёл лёгкий жар. Она взяла его щипцами и медленно повернулась к Магомеду. Он сразу понял, что будет дальше. Сердце забилось быстрее, дыхание стало рваным. — Н-нет… — выдохнул он, но голос сорвался. Она ухватила его левую руку и прижала к стене. Металл приблизился к коже. Сначала он почувствовал только жар, потом запах — резкий, едкий, будто ткань уже начинала плавиться. И наконец — прикосновение. — ААААААА! — крик вырвался сам, пронзительный, рваный. Магомед выгнулся, но верёвки держали его крепко. Садистка медленно провела раскалённым концом по его предплечью, оставляя тонкую, обугленную линию. Он стиснул зубы, но крик всё равно сорвался. Боль была жгучей, тянущей, будто огонь проникал под кожу. Она подняла прут, дала ему немного остыть и снова прижала — уже к ладони. Магомед закричал громче, тело дёрнулось, но глаза оставались сухими. Ни одной слезы. Длинноволосая смотрела на него внимательно. Её интересовало не то, что он кричит, а то, что он всё ещё не плачет. Она повторила процедуру ещё раз, на этот раз коснувшись кожи чуть выше запястья. Магомед захрипел, дыхание сбилось, но он всё равно держался — крики рвались сами, но слёз не было. Женщина отняла прут и положила его обратно в печь. На его руке остались красные, обожжённые полосы, кожа вздулась, но кости и сухожилия были целы. Он сможет пользоваться рукой. Позже. Если доживёт. Ключевое слово «если». Она выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. В её взгляде мелькнуло раздражение. Почему он всё ещё не плачет? Магомед, тяжело дыша, поднял голову. – Ты… – голос его дрожал, но в нём звучала ненависть. – Зачем ты это делаешь? – спросил он, сверля её взглядом. – Какое удовольствие тебе приносят мои страдания? – он рванулся вперёд, насколько позволяли верёвки, и закричал: – ОТВЕТЬ! ДЛЯ ЧЕГО Я ЗДЕСЬ?! Та не ответила. Её губы остались сомкнутыми, взгляд — холодным. Но внутри, в глубине сознания, мысли текли сами собой. Зачем? Она и сама не знала точного ответа. Ей хватило того, что всё это приносило ей удовольствие, трепет в её душе. Боль также является тем, через что она смотрит на людей в поисках правды. Она любит смотреть, как сопротивление ломается. Она люблю слушать, как голос срывается. Это не просто удовольствие… это напоминание, что она сильнее их, опаснее их, что она не такая как все и это никогда не забудется. Она моргнула, её лицо опять-таки было каменным. Магомед опустил голову, дыхание сбивалось. Его мысли метались, как загнанные звери. «И снова мне никто здесь не отвечает. Сколько бы я не старался вынудить их заговорить они все как проклятые молчат и издеваются надо мной. Это хуже чем любая пытка!» Магомед молчал. Его губы были сжаты, дыхание сбивалось, но он не произнёс ни слова. Мысли тянули его внутрь, вглубь самого себя, туда, где он пытался найти хоть крупицу смысла в происходящем. Ненормальная тем временем уже скользила взглядом по столу, заваленному инструментами. Её пальцы перебирали металл, словно выбирали ноту в мелодии, которую слышала только она. Наконец, они остановились: длинная игла и тяжёлая цепь. Она подняла их, и звякнувшие звенья нарушили тишину подвала. Цепь она накинула ему на грудь, затянула так, чтобы каждый вдох давался с усилием. Теперь он не мог дёрнуться, не мог вырваться — каждое движение отзывалось болью и давлением. Игла блеснула в её руке. Она наклонилась ближе, и Магомед почувствовал, как холодный металл коснулся кожи. Он закрыл глаза... И тогда началось.

***

В голове Магомеда мелькали обрывки — будто кто-то листал страницы книги слишком быстро. Рстриё иглы, входящее в плечо... Лимонный сок, впитавшийся в рану, и жгучее пламя, разливающееся по нервам... Запах горелой кожи от раскалённого металла... Резкий рывок плоскогубцев, и палец, исчезающий вместе с болью... Цепь, стягивающая грудь, и хрип, когда воздуха не хватает. Каждый миг — как отдельный удар. Он кричал, уже не в силах сдерживать себя. Крики рвались сами, срывали голос, но глаза оставались сухими. Ни одной слезы. Его мучительница смотрела на него. Сначала с интересом, потом с холодным вниманием, а теперь — с лёгким раздражением. Она моргнула, отложила инструмент и чуть склонила голову. Почему он не плачет? Она привыкла к рыданиям, к мокрым щекам, к сломанным голосам. Но этот мальчишка… он кричал, но не плакал. Его глаза оставались пустыми, сухими, будто он был лишён этой части человеческой слабости. Женщина повернулась и, задержав взгляд, впервые всмотрелась в его глаза внимательнее. В тусклом свете лампы она заметила тонкие чёрные прожилки, словно капилляры были воспалены или повреждены. Они выглядели нездорово, будто глаза давно страдали от какой-то внутренней болезни или врождённого изъяна. Может, он физически не способен плакать? Или его тело уже иссушено, лишено этой функции? Может, он слишком долго жил в боли, чтобы организм просто перестал реагировать слезами? А может, это что-то иное… что-то, что делает его не таким, как остальные? Она прищурилась. Сначала это казалось ей редкой находкой, почти чудом — жертва, которая не даёт ей привычного зрелища. Но чем дольше она смотрела на эти сухие, воспалённые глаза, тем сильнее раздражало её упрямое отсутствие слёз. Он должен плакать. Он обязан. Без этого всё теряет вкус. Черноволосая моргнула, и в её груди зашевелилось недовольство, уже не просто холодное, а почти злое. Она медленно протянула руку и кончиком пальца коснулась его щеки, скользнув к глазу. Магомед дёрнулся, но цепи и верёвки держали его крепко. Ему не было привычно что его трогают так… нежно, хоть рука у неё холодная. Если он не хочет плакать сам… то она заставит его глаза сделать это. Женщина взяла со стола тонкий нож. Лезвие блеснуло в свете лампы. Она подвела его к его лицу и остановила кончик прямо у левого глаза. Магомед замер. Сердце ударило в висках. Крики он мог терпеть. Боль — тоже. Но мысль о том, что она собирается сделать дальше, пробила его холодом сильнее любого мороза. Садистка наклонилась ближе, её дыхание коснулось его щеки. Магомед хотел было возразить, но по какой-то причине не стал. В её взгляде не было ни ярости, ни жалости — только холодное решение. Если слёз нет… они будут добыты ею. Маньячка не тянула. Кончик ножа уже блеснул у левого глаза, когда она рывком затянула ремень на его груди и шее. Воздух оборвался, мир сузился до тугого жжения в горле и свиста в ушах. Лезвие всё же чиркнуло — тонкая, жгучая царапина под бровью, ближе к веку. Маленькая рана, но острая, как игла. Он захрипел, глаза потемнели, лёгкие судорожно просили вдох. — Скажи… хоть… слово… прошу…, – воздух не шёл. Женщина снова не дала бедному мальчику ни слова. Честно говоря, она сомневалась, что даже если бы заговорила, доставит ли она ему удовольствие услышать её. Было странно приятно слышать, как он просто умоляет, чтобы она заговорила. Должно быть, он чувствовал себя в каком-то смысле одиноким, и это было невероятно приятно длинноволосой женщине. Мысли Магомеда были затуманены вплоть до того, что начал ногами царапать пол. В темнеющем туннеле зрения вспыхнуло другое — давнее. Он вспомнил снег и чёрные стволы деревьев. И как годами, раз за разом, пытался вырвать хоть слово у тех, кто его убивал. Ни одного ответа. Ни шёпота, ни ругательства, только пустые лица и чужие руки. Он спрашивал — зачем, кто он, почему — и каждый раз упирался в глухую стену. И сейчас — опять. Те же молчаливые глаза, тот же кромешный лес, только в бетоне и железе. Их молчание по какой-то причине всегда делало его… печальным. Тот факт, что его личные убийцы, с которыми он встречается часто в своём кошмаре не произносят ни слова словно обесценивают его существование ещё ниже чем есть. Будто его и вовсе не существует. Что он для них абсолютное ничто, помеха от которой им приходится вечно избавляться. Помеха с которой даже не удосуживаются просто-напросто поговорить хоть разок. От осознания новой, ещё одной мерзкой истины внутри Магомеда что-то лопнуло. Он резко подался вперёд и ударил её лбом в лицо. Глухой звук кости о кость. Ремень ослаб, воздух вломился в грудь, он закашлялся, сглатывая боль и кислород. Левый глаз саднил, но вид держался; тонкая полоска крови грела кожу. Черноволосая на удивление никак не пострадала. Женщина всего-то провела рукой по лицу так словно смахивала пыль или другую гадость. На её лице не дрогнул ни единый мускул, а про эмоции вообще не стоит говорить. А Магомед выглядел наоборот. С кровоточащим веком он смотрел на неё с чудовищной ненавистью. Он выпрямил голову, отдышался, слушая собственный хрип. – ЧТО С ВАМИ БЛЯДЬ СО ВСЕМИ НЕ ТАК?! ПОЧЕМУ ВЫ МОЛЧИТЕ?! Я ЧЁРТ ВОЗЬМИ СУЩЕСТВУЮ! СЛЫШИШЬ?! Я НАС-ТО-Я-ЩИЙ! ПОГОВОРИ СО МНОЙ, БЛЯДСКАЯ ТЫ СУКА! СКАЖИ ХОТЬ СЛОВО, ТВАРЬ! А МОЖЕТ ТЫ НЕМАЯ?! МНЕ ПЛЕВАТЬ, Я-ТО МОГУ ГОВОРИТЬ, А ТЫ НЕТ! И НЕ ВИДАТЬ ТЕБЕ МОЁ СМИРЕНИЕ КАК МОИХ СЛЁЗ! Это было первый раз, когда он решился кому-нибудь из них противостоять. Простой удар головой был тем, на что он не решался всё это время и сейчас он это сделал. Казалось бы, он должен был быть счастливым и радоваться за себя, но почему-то ничего из этого не было. Только пустота и ничего больше. «А вдруг она и вправду не может… говорить?» – подумал Магомед глядя на молчащую женщину на лице было пусто. – «И я возможно задел за живое единственное здесь человека» Магомед знал, что всё происходящее лишь кошмар, он был уверен в этом на все сто процентов, а может даже больше. Но разве это повод глумиться над человеком за то, на что он попросту не способен? Да, она издевалась над ним, пытала его, пыталась изуродовать его глаз, он ненавидел её, так почему же он чувствует себя мразью не хуже её? Впервые за долгое время он сделал зло другому человеку и теперь сожалеет об этом. Что с ним не так? Слишком добр? Нет. Слишком слаб? Тоже нет. Здесь попросту нет смысла. Женщина смотрела на мальчика, что осмелился противостоять ей с жалкой силой. В груди разгоралось редкое чувство гнева по отношению к нему вместе с любопытством. О ком он говорил? Зачем ему кричать «я настоящий»? Может быть её предположение о том, что он и вправду очень одинок раз так желает услышать хоть слово от той, кто пытает его правдой? И что слёз у него попросту нету? И почему он выглядит таким виноватым? Он корит себя за свои слова? Черноволосая сжала руку в кулак отгоняя все бесполезные мысли. Ей абсолютно плевать на его жизнь. Он её жертва, маленький зверёк попавший в ловушку зверя который поначалу казался ей довольно особенным, но теперь он просто очередная жертва что осмелилась сказать что-то про её молчаливость. И теперь он получит наказание равносильное преступлению. Черноволосая вскинула руку, её лицо словно скрылось под тенью. Внутри не было сомнения — было только холодное решение. Она не дождалась слов, не стала обсуждать наказание. Её ладонь опустилась на щёку Магомеда, пальцы впились в кожу, удерживая голову, а другой рукой она схватила из ящика небольшой инструмент — не для ритуального ужаса, а для того, чтобы один раз и навсегда вырвать у него возможность возвращаться к тому, что он только что сказал. Магомед успел лишь посмотреть на неё с отрешённой смесью страха и раскаяния. В горле всё ещё стоял комок. А увидев вновь эти проклятые плоскогубцы он начал пытаться выпросить у неё прощение. – Извини! Мне правда жаль! Я не хотел этого! Прошу, не делай этого, я больше никог… Резко левая рука женщины ударила его в грудь с такой силой, что он мог поклясться как услышал в голове звук треснувших костей. Всё дыхание вырвалось у него из тела, он широко разинул рот чтобы закричать от боли, но прежде чем он успел сделать хоть один глоток воздуха окровавленные его же кровью плоскогубцы засунули ему в рот и крепко сжали в своих тисках язык под самый корень. Для Магомеда это был самый страшный момент. Хуже было то, что во всём этом виноват именно он. Если бы он не позволил бы себе такую мерзкую роскошь ничего из этого возможно не было. Женщина же начала медленно, но верно тянуть язык плоскогубцами. Она специально растягивала этот момент удовольствия для себя и при этом мельком следила за этими глазами человека, который посмел ей нагрубить. – Зверь посмел оскалить свои клыки на охотника… Магомед пытался вертеть головой от боли, но крепкая холодная рука схватила его за челюсть и держала на месте. Каждый миг для него был сущий ад который растягивался до полной апогеи боли. Язык уже был больше чем на половину вышедший изо рта. Плоскогубцы тянули всё дальше и дальше, мягкие ткани начали рваться, мальчишка в отчаянной попытке пытался что-то предпринять… – И был за это жестоко наказан. Боль ударила по нему как раскалённый молот: мир сжался до точки, дыхание отпало. Крик вырвался, но тут же захлебнулся, губы дрожали, рот распахнулся, и из него хлынула кровь. Вскоре крик сменился тяжёлым, словно из глубокой бездны, стоном, дыхание стало судорожным, глаза закатились. Всё происходило слишком быстро. Магомед видел потолок, свет лампы, и это было как сквозь толстое стекло: звуки приглушённые, сознание ускользало. Внутри его головы — вспышки леса и молчаливых лиц, и вдруг — новая, будто острая стрела красная пустота накрыла весь его мир, а затем резко почернел и всё затихло. Убийца отступила на шаг, посмотрела сверху вниз на свою работу чувствуя себя удовлетворённой. Перед ней лежал человек с разинутым ртом, липкая тёмно‑алая полоска на подбородке, глаза наполовину закрыты — мёртвый образ, который ей так нравился. Она разжала плоскогубцы позволив оторванному языку упасть на пол где она грубо растоптала его ногой словно избавляясь от нелюбимого воспоминания и подошла к трупу. Цепи и верёвки больше не сковывали тело мальчика к столбу. Теперь его новое место было прямо посередине двух изуродованных тех которые лежали тут задолго до него. Охотница нацепила цепь на левую руку без пальцев. Другие цепи были заняты, ей не хотелось их трогать ради мертвеца, тем более она собиралась в ближайшее время полностью распотрошить его и использовать его плоть для утоления голода. Она встала и, не удостоив его больше ни взглядом, подошла к двери. Свет в подвале погас, дверь захлопнулась, и её шаги растворились наверху. Какое-то время в подвале было абсолютно тихо. Пока в помещении не начали раздаваться звуки харканья. За ними последовал и кашель после каждого из которых на пол разбрызгивалась чернильная кровь. Магомед оказывается был жив. Он никогда не терял сознания — просто боль оказалась такой чудовищной, что тело само ушло в оцепенение, в короткий шок, парализовавший каждую мышцу. Он выглядел мёртвым, но внутри всё ещё теплилась жизнь. Мысли текли рваными, спутанными, словно кто-то рвал страницы книги и бросал их в огонь. Он хотел плакать, но глаза оставались сухими. Хотел закричать, но рот был лишь источником боли и крови. – Я жив… я жив… — повторял он, но даже эти слова в голове звучали глухо, будто мысли не его собственные. Он не понимал как был ещё в сознании. Никогда не понимал. В этом кошмаре он мог оставаться в сознании даже после стольких ужасных повреждений тела и лишь долгое нахождение на холоде или слишком увесистые раны заканчивали его нахождение в этом аду. Но больше он это терпеть не может. Его рассудок был также раняным после каждой такой смертельной ночи и в отличии от тела он не возвращался целым и невредимым. Он держался слишком долго и эта ночь только сильнее приблизила его к абсолютному краху. Единственное, о чём он желал ещё кроме того, как увидеть свои слёзы, так это дожить до утра любой ценой. И тогда, как было сегодня в такие моменты, в его голове раздался другой голос. Хриплый, насмешливый, прячущийся среди его собственных мыслей, словно паразит. И теперь он был так близок как никогда раньше. — Ну вот и докатился, — протянул он, будто лениво. — Извиняться перед той, кто тебя мучает… Ты понимаешь, насколько это мерзко и позорно выглядело? Магомед попытался оттолкнуть голос, но тот лишь стал громче, отчётливее. — Ты ненормальный. Зависимый. Мазохист. Ты сам ищешь её признания, сам жаждешь её внимания. Ты умолял её заговорить с тобой, будто это что-то значит. Смешно. Магомед зажмурился, но голос не исчезал. — Всё это — твоя вина. Ты сам довёл себя до этого. Если бы ты сделал то, что я предлагал… если бы ты покончил с собой тогда, когда был шанс… ничего этого бы не было. Ни боли, ни унижения. Но нет, ты решил жить. Ты решил терпеть. И вот результат. Слова вонзались в него острее любого ножа. — Ты хотел доказать, что существуешь? — голос хохотнул. — А теперь посмотри на себя. Ты — тень. Жалкая тень, которая даже умереть как человек не смогла. И как такая тень вообще может мечтать дожить до утра? И вдруг голос изменился. Он стал ближе, тяжелее, будто говорил не изнутри, а прямо в ухо. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал он. — Я могу быть тобой лучше, чем ты сам. Ты слаб, ты ломаешься, ты умоляешь. А я — нет. Я не буду умолять. Я не буду плакать. Я возьму твоё место, и тогда хотя бы кто-то из нас будет настоящим. Магомед лежал неподвижно. Мысли распадались на куски, как зеркальные осколки: он уже не понимал, где его собственные слова, а где отражения его ненормального, надломленного разума. Ему казалось, что внутри — трещина, и из неё сочится чужая тьма. Та самая тьма, заявляющая своё право на владение его телом. — Но как бы мне не хотелось сделать это, ещё рановато для такого, – вновь заговорили зловещие мысли. – Только отпускать столь редкий шанс вмешаться во всё это терять не хочется. Давай сделаем вот что: окажу тебе первую и последнюю услугу как небольшую награду за твою… хе-хе, стойкость. Магомед немного замялся. Какую услугу ему мог оказать его же психованный разум? Пошлёт ему галлюцинации несуществующего счастья или что? – Дай мне хоть раз, — тихо сказал голос, будто из-под воды. — Позволь помочь. Ты всегда держался, а сейчас — пуст. Я сниму боль. Заберу твою усталость и заменю её. Я соберу тебя. В тот же миг боль во всём теле будто растворилась. Сначала — лёгкое облегчение, словно кто-то снял с него тяжёлое одеяло страданий. Потом — прилив энергии, горячая волна, пробежавшая по венам. Разум, ещё недавно затуманенный, стал яснее, мысли собрались в одну линию. Магомед отреагировал на это всё с подозрением. Не могло же всё это быть заправду. Его тело неспособно из ниоткуда брать порцию энергии и тем более заставить тело отключить функцию чувствительности боли, это просто невозможно. – А разве ты не в кошмаре сидишь? – дал свой ответ голос. – Здесь есть монстры, существа тут не бесцветные, а цветные, и после каждой кончины ты возвращаешься в реальный мир целым и невредимым не считая рассудка. Так почему же ты так удивляешься этим новым ощущениям? А ведь это звучит… логично. Голос был прав, он встречал и переживал ситуации которые в реальности никак не могли произойти. Почему же сейчас он так подозрительно относится ко всему этому? – Прежде чем ты уйдёшь в глубокое плавание среди своих мыслей, – голос прервал его на самом интересном. – Не пора бы тебе выбираться отсюда? Магомед кивнул самому себе и посмотрел на свою правую ногу ранее угодившая в капкан. Она была всё ещё ранена, но столь критично как казалось тогда. Теперь, когда он не чувствовал боль рана казалась сущим пустяком. Мальчишка упёрся рукой об стену и медленно поднялся на ноги. Движения его были слишком лёгкими, не такие как были раньше. Вся эта та внезапно возникшая энергия бурлила в его жилах и просилась наружу также же сильно как Магомед хотел выбраться наружу из этого вонючего подвала. Только сейчас он обратил внимание на этот мертвящий запах подвала. Ни теряя времени Магомед шагнул вперёд намереваясь подойти к двери. «Звяк!» – звук звяканья металла и его натянутая левая рука заставили его остановиться, посмотреть влево и вспомнить о кое-чем. – Может для начала снимешь эту дурацкую цепь или хочешь взять её с собой? – спросил внутренний голос. Мальчишка сначала пару раз подёргал рукой вперёд, цепь громко звенела и не отпускала. Затем он приложил больше силы и пытался вытащить свою руку из кандалы. Когда же и это не получилось, то он схватился другой рукой за цепь, упёрся ногами об стену и со всей силой потянул на себя. Ничего не получилось. Магомед сел обратно на пол спиной к стене и начал думать что ему делать в этой ситуации. — Знаешь, может ну её эту руку? — голос стал чуть раздражённым. — Она всё равно без пальцев. Толку от неё? Отруби — и будешь свободен. Магомед уставился на закованную руку. Кожа вокруг железа была синюшной, израненной, пальцев не хватало — и правда, толку от неё почти не было. Но мысль о том, чтобы самому лишить себя части тела, казалась чудовищной. Он бы никогда не решился так с собой поступить. «Ты сошёл с ума…»,— подумал Магомед, хотя голос внутри тут же отозвался: — С ума? Ха-ха… А разве ты не здесь именно потому, что всегда был «ненормальным»? Потому я и здесь! Ты ведь сам говорил — это кошмар. Здесь нет правил. Здесь есть только цель. Магомед сжал зубы. «Я не смогу…» — Сможешь, — перебил голос. — Я помогу. Я уже снял твою боль, дал тебе силы. Теперь дай мне, то есть СЕБЕ довести дело до конца. Ты хочешь выбраться? Хочешь дожить до утра? Ты хочешь хоть раз увидеть рассвет в этом кошмаре? Тогда придётся за это заплатить. Мальчишка закрыл глаза. Внутри всё сжалось. Он вспомнил, как сам себе обещал: выжить любой ценой. Его собственный изломанный разум твёрдо напоминает ему об этом постоянно. Повертев головой в разные стороны в поисках возможности для побега от ненароком останавливается на трупе справа. У него из руки торчал небольшой топор с короткой рукояткой. Магомед посчитал эту идею ироничной: использовать топор торчащий из чужой руки чтобы отрубить себе собственную. Он должно быть совсем из ума вышел, сначала он говорит сам с собой, теперь занимается мазохизмой. Но разве у него есть выбор? – Конечно есть, – тут же поддерживает голос. – По крайней мере ты всегда так говоришь самому себе. И выбор у тебя действительно есть: либо струсить и позволить той сучке распотрошить тебя, либо же хоть раз за всё время своего «существования» попытаться сбежать от участи имея для этого хоть какие-то шансы. Магомед смотрел на топор как на свой собственный выбор. Он может принять его или отвергнуть, в любом случае одно его действие приведёт к разным событиям, но с одним и тем же концом. Но есть возможность выйти на хорошую концовку. Протянув правую руку к трупу он хватается за рукоять топора и вытаскивает его. Кровь давно застыла окрашивая металл в гнилой кровавый цвет от которого его решимость сделать «это» колеблется ещё сильнее. — Ты должен… — голос звучал всё настойчивее. Магомед крепче ухватился за рукоять топора, пальцы невольно задрожали. — Выжить… Он поднял топор, рука дрожала. Внутри боролись ужас и решимость. — Любой… Магомед вспомнил своё желание — дожить хотя бы до утра. Хоть встретить свой рассвет в этом тёмном кошмаре. И ради этого он готов был на всё. — ЦЕНО-О-О-О-ОЙ! — почти неразборчиво закричал внутренний голос. В одно мгновение топор сорвался вниз. А в другое на стене разлетелись тёмные пятна.

***

Нож мягко скользил по сушёным грибам, разрезая их на тонкие ломтики. Движения женщины были быстрыми и точными — в них чувствовалась привычка, выработанная годами. Кусочки гриба один за другим падали в кастрюлю с кипящей водой. Она медленно размешивала содержимое деревянной ложкой, добавляя щепотку за щепоткой приправы, будто выполняла не просто кулинарный ритуал, а нечто большее. За окном бушевала метель. Снег летел с безумной скоростью, тьма поглотила лес, и сквозь завихрения белой пелены невозможно было разглядеть ни единой детали. Но женщине это было безразлично. В её хижине горел камин, согревая стены и воздух, на плите готовился ужин, и, казалось, ничто не могло нарушить это зыбкое спокойствие. — Гав! Гав! Резкий лай вырвал её из транса. Она повернула голову налево, затем опустила взгляд вниз. — Гав! — маленькая собака смотрела на неё снизу вверх, смешно высунув розовый язык. В её крошечных глазах светилась преданность, почти детская привязанность. Чёрноволосая женщина до конца так и не понимала, зачем оставила у себя эту тварь. Она никогда не любила животных, не была собачницей. Единственное удовольствие, которое приносили ей звери, заключалось в охоте: выслеживать, убивать, потрошить. Но эта шавка… она сама навязалась. Сначала просто следовала за ней по лесу, потом — дошла до самой хижины. Женщина пыталась избавиться от неё: уносила подальше, бросала в глуши, надеясь, что дикие звери разорвут её в клочья. Но каждый раз собака возвращалась. Снова и снова. Садилась у двери и выла, пока хозяйка не открывала. Так они и остались вместе. И хотя охотница не раз жалела о своём решении, собака всё ещё жила под её крышей. Она требовала еды, ухода, внимания. Иногда — игры, хотя этим женщина почти никогда не занималась. Из того, что она знала, порода называлась «сиба-ину», родом из Японии. Умные, выносливые, послушные псы. Хоть какое-то достоинство в этой шавке. Но всё это не имело значения. Потому что она знала: это не совсем собака. Что-то в ней было… другое. Хуже. — Гав! — лай снова вырвал её из раздумий. Псина виляла хвостом, подпрыгивала, требовательно смотрела. Наверное, опять хочет есть. Жаль, сегодня оленины нет. А тратить мясо из хранилища на безымянную тварь — желания не было. К счастью, у неё завалялась свежая человечина. И эта псина её никогда не брезговала. Что лишь подтверждало: перед ней точно не простая собака. Железная дверь скрипнула, когда женщина потянула за тяжёлую ручку. За ней открывался узкий пролёт вниз, в темноту. Из глубины лестницы тянуло холодом и смрадом — густым, липким, от которого у любого другого вывернуло бы желудок. Но её это не смущало. Она спускалась спокойно, размеренно, будто возвращалась в собственную спальню. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Каменные стены лестницы будто впитывали звук, и от этого тишина становилась ещё плотнее. Внизу — ещё одна дверь, деревянная, простая. Она толкнула её плечом, и петли жалобно скрипнули. Подвал встретил её густой тьмой. Даже привычные очертания казались чужими. Женщина остановилась. Что-то было не так. Воздух здесь был тяжелее, чем обычно, и в нём витала странная настороженность. Она шагнула внутрь, её глаза постепенно привыкали к темноте. Она сделала шаг. У дальней стены, где должен был лежать новоиспечённый труп, виднелись два тела — чуть сдвинуты друг на друга, как будто кому-то было тесно. На первый взгляд — всё по-прежнему. На второй… Она остановилась, когда увидела кое-что интересное. На полу лежала отрубленная кисть. Чёрная кровь растеклась широким, матовым пятном. От него тянулась дорожка капель — редких, уверенных — в дальний угол, туда, где свет не решался задерживаться. Она прищурилась, подошла ближе. В этот момент воздух над её плечом тонко свистнул. Топор — из тени, по прямой, в голову. Она резко ушла корпусом вправо, металлический зуб прошёл в сантиметре от виска и вонзился в камень с влажным треском. Осколки посыпались ей на плечо. Она развернулась мгновенно, глаза — холодные, внимательные — прожигают тьму. Но тень уже скользнула к дверному прорезу. Лёгкий, быстрый силуэт, почти без звука — только короткое цепляющее царапанье подошвы о камень. Это был Магомед, который совершает побег. Его план был прост и надёжен: перед её приходом он подвинул два трупа так, чтобы один перекрывал второй, создавая ложный «контур», похожий на его тело у стены. Кисть и лужа — приманка. Дорожка в дальний угол — ложный след. Сам топор он заранее закрепил: подвёл к балке над дверью петлю из обрывка цепи, вложил топор лезвием наружу и привязал рукоять к этой петле так, чтобы лёгкий рывок за свободный конец цепи выбросил оружие по дуге. Когда она дошла до нужной точки, он, находясь сбоку, дернул цепь — и топор полетел, как маятник. Если не убьет, то хотя бы даст секунду форы. К счастью этой секунды хватило. Как призрак, Магомед промчался к двери отталкиваясь одной рукой от стенки, и выскочил на лестницу. Она лишь мельком увидела его лицо — искажённое нечеловеческой болью и адской решимостью, культя левой руки зажата каким-то тряпьем, пропитанным кровью. Охотница помчалась за своей жертвой. Она взлетела по лестнице, как хищная кошка. Но Магомед, движимый последней волей к жизни, был уже наверху. Он с силой захлопнул перед ней тяжеленную железную дверь. Послышался резкий, сухой щелчок поворачивающегося ключа – тот самый, который она оставила на той стороне. Тело женщины с размаху ударилось о неподвижную металлическую преграду. Глухой удар отозвался эхом по всему подвалу. Она отшатнулась, а затем снова набросилась на дверь, молотя по ней кулаками, с безумной силой дергая ручку, которая не поддавалась. Магомед отступил на полшага переводя дыхание. В голове отчётливо слышалось биение сердца, в теле всё ещё бурлила невиданая ему ранее сила, а вся боль тела просто не ощущалась… почти. Он прижался спиной к стене, правой рукой сжал левую. Культя пульсировала, боль была такой, что хотелось выть. Сквозь рукав школьного пиджака торчали белые осколки костей, и даже мельком взглянуть на них было невыносимо. Лишь крепкий узел на ткани сдерживал кровь, заставляя её капать редкими каплями. Этот мерзкий голос обманул его. — Я ему, значит, помогаю, а он называет меня мерзким? — тут же раздалось внутри, с обидой, почти детской. — Ты в курсе, что я — это ты? Я дал тебе силу, я снял часть боли, а ты всё ещё ноешь? Запомни: всему есть предел. Попробуешь обесценить мои усилия — верну тебе всё. И боль от руки, и боль от ноги, и боль от языка. Магомед стиснул зубы, кулак дрожал. Его собственный разум угрожал ему, и звучало это так убедительно, что проверять на деле не хотелось. Железная дверь снова взвыла от удара. Казалось, ей осталось недолго. Насколько же сильна эта женщина? Коридор был узкий, пах дымом и сыростью. На полу — шкуры, кривой коврик, местами — кости. Он бежал, цепляясь взглядом за каждую деталь, ища любой намёк на выход: щель света, сквозняк, ступень. Дверь за спиной взвыла сильнее. Она била в неё ритмично — раз, два, пауза — как будто проверяла слабые точки. Он свернул в угол — кухня, камин пышет жаром, кастрюля кипит, ножи сверкают на крючьях. Окошко — чёрное стекло метели. Слева была прихожая, именно туда ему и надо. Торопливыми шагами он прошёл вперёд и увидел выход – входная дверь. Он был на седьмом небе от счастья, если бы он мог, то непременно закричал бы от счастья. — Вот он, твой выход! Чего ты ждёшь?! — голос внутри рявкнул, и впервые Магомед был с ним согласен. Он схватился за ручку, дёрнул на себя. Дверь не поддалась. «Может, от себя?» — мелькнула мысль. Он толкнул вперёд. Ничего. — «Нет… нет, НЕТ!» — он тряс дверь, дёргал её изо всех сил. Но она была заперта. — Профукал удачу, — с издёвкой протянул голос. «Где ключи?! Где эти ебучие ключи?!» — в мыслях Магомед метался по дому, как загнанный зверь. Он обшаривал взглядом полки, столы, стены. Мысль о втором этаже мелькнула, но тут же отпала: времени нет. Дверь в подвал гремела всё сильнее. Он бежал по первому этажу, глаза горели страхом и злостью. Столько боли, столько страданий — и всё ради того, чтобы упереться в эту чёртову дверь. А тем временем железная дверь вот-вот будет снесена. Кем бы ни была эта охотница, но она была чертовски сильна физически раз способна на такие сильные удары от которой по всей хижине и в голове мальчика раздаются грохочущие звуки. Магомед остановился посреди коридора рядом с гостиной. Паника медленно овладевала им, у него нет времени найти эти ключи, а сломать дверь попросту не получится, маловато сил и того же времени. – Гав! – звук гавканья привлёк его внимание. Магомед медленно повернул свою голову, его почти что обезумевшие от боли и паники глаза взглядом впились в собаку которая сидела рядом с камином и смотрела на него с весёлыми глазками. Тут снова вмешался противный голос, но уже с необычной идеей. – А давай кинем эту шавку в камин! Она по-любому дорога той сучке раз ещё жива. Ты может и не выживешь сегодня, но хотя бы отомстишь ей. Что ты от этого теряешь? Магомед не хотел этого признавать, но сама мысль получить хоть каплю компенсации за свои мучения путём сожжения дотла этой собаки уже наполовину убедила его поступить так. К тому же он не любил собак предпочитая отдавать свою любовь кошкам. – Гав! – собачка снова гавкнула, она смешно высунула язык и виляла хвостом. Слишком милая, слишком весёлая, слишком… невинная. «Нет, я не могу так поступить. Она невиновата в том, что я пережил сегодня» – Так и скажи, что струсил, позорище! Очередной удар в дверь был самым громким из всех предшествующих ему. Одна петля упала на пол, удары стали куда сильнее, каждый из них оставлял на металле вмятины с другой стороны. В этот момент адреналин в крови будто вскипел до чрезвычайно высокой температуры. Магомед посмотрел прямо, в большое же за стеклом было не видно абсолютно ничего. Без лишних раздумий он побежал на всей скорости вперёд, закрыл лицо руками… ну, почти руками и в прыжке пробил телом стекло окна вылетев наружу. Ветры метели тут же хлынули в хижину. Огонь в камине продержался всего пару секунд пока полностью не погас, а вместе с ним весь свет в доме. – Что ж ты раньше до этого не додумался? Магомед поднялся из сугроба, целой рукой прочистил лицо от снега и прижал руку к груди. Взглянув на окровавленную ладонь он понял, что ощущение застрявших там осколков стекла вовсе не кажется ему, а является на самом деле суровой очередной суровой реальностью. – Нет времени заниматься всякой хренью, ты должен убежать отсюда как можно скорее! Магомед повиновался своему сознанию и сначала выбежав на тропу побежал по ней со всей скоростью на которую он был способен. В хижине в это время толстая железная дверь отлетела от мощного удара прокатившись по полу коридора. Охотница только вышла из заточения как тут же словила в лицо леденящий ветер, а также отсутствие света в доме. Это её… разозлило. Мало того, что ей пришлось снести свою дверь, так ещё ей придётся заняться разбитым окном и беспорядком который тут оставил этот гадёныш пока искал ключи от входной двери. Но это потом, всё это подождёт. Прямо сейчас она идёт в оружейную игнорируя лай этой бесполезной четвероногой твари которая даже ребёнка задержать не может, какой от неё толк. А Магомед бежал босиком по снегу. Каждый шаг резал холодом, дыхание рвалось из груди. В голове крутилась одна мысль: куда дальше? Сможет ли он уйти? И если она поймает его снова… какое наказание ждёт тогда? Он даже думать об этом боялся. Магомед бежал, спотыкаясь в снегу, когда резкий удар пронзил его ногу. Горловой звук боли вырвался сам собой, и он едва не рухнул лицом в сугроб. В бедро вонзились мелкие осколки дроби — не смертельно, но достаточно, чтобы каждая мышца свело огнём, а каждый шаг отдавался мучительной агонией. Он обернулся — и сердце сжалось. В разбитом окне хижины, из которой он только что вылетел, сидела охотница. В руках — массивный дробовик, дымящийся после выстрела. Она выглядела, как хищная птица на насесте: неподвижная, сосредоточенная, с прицелом, направленным прямо в него. Выстрел был не для убийства. Она хотела поймать его живым. Поймать. Доделать начатое. И на этот раз больше не допустить ошибку. Магомед понял это слишком поздно. Второй выстрел уже готовился — он чувствовал это каждой клеточкой тела. Он резко свернул с тропы, нырнув в тёмный лес, и дробь просвистела мимо, разорвав воздух у самого торса. Ветки хлестали по лицу, снег сбивал дыхание, но он бежал, прихрамывая, стиснув зубы так, что скулы свело. Убийца не стала медлить. Она легко спрыгнула с подоконника, снег взметнулся под её сапогами, и она рванула следом. Её шаги были быстрыми, уверенными, дробовик в руках не мешал ей двигаться — напротив, казалось, он был по весу как пушинка снега. Магомед бежал по незнакомому маршруту. Бедро горело, при каждом шаге дробь словно ввинчивалась глубже в плоть, разрывая её изнутри. — Бах! — новый выстрел. Дробь врезалась в дерево, разметав щепки и ветки. Сердце мальчишки ухнуло вниз. Он резко свернул вправо, и в тот же миг ещё один заряд просвистел мимо, ударив в ствол, так близко, что он почувствовал горячее дыхание пороха. Он слышал её за спиной. Слышал, как она перезаряжает оружие — металлический щелчок, короткий вздох, и снова грохот. Дробь врезалась в деревья, кора разлеталась клочьями, стволы дрожали. Она стреляла чуть в сторону, намеренно, чтобы не убить. Но каждый выстрел был всё ближе, всё точнее. Лес вокруг становился чужим и враждебным. Тени деревьев оживали, ветви тянулись когтями, готовыми схватить. Мысли путались, боль в ноге разрасталась, превращая каждый шаг в пытку. Он бежал, не разбирая дороги, а позади охотница методично гнала его вперёд. Дробовик гремел снова и снова, и каждый раз лес содрогался от её выстрелов, будто сам стонал от боли. Охотница же, преследуя его, удивлялась. Этот ребёнок пережил пытку, хитростью выбрался из подвала, потерял руку, попал в капкан, получил дробь в бедро, лишился языка, истекал кровью — и всё же бежал. Бежал так, словно в него влили чудовищный запас выносливости. Она знала: укол, который он получил, не мог дать такого эффекта. Его предназначение было иным — лишь удерживать жертву в сознании во время мучений. Но этот мальчишка… он ломал все правила. Мог ли он быть ещё более удивительным? Как бы то ни было, она приближалась. Она была сильнее. Быстрее. Лес был её домом, её охотничьей территорией. А он — чужак, загнанный зверёк. И ему не было куда бежать дальше. Магомед бежал всё медленнее. Снег под ногами становился вязким, дыхание рвалось на части, а боль в ноге превращала каждый шаг в пытку. Лес вокруг сливался в сплошную тьму, деревья казались одинаковыми, и он уже не понимал, куда бежит. Всё смешалось: хруст веток, собственные шаги, удары сердца. Силы уходили. Как ни крути, вечно бежать он не мог. Слабое тело всегда оставалось слабым, даже если его на миг переполняла чужая сила. Рано или поздно оно сдастся. А вместе с телом падёт и разум — надломленный, истощённый, не понимающий, где остановиться. — Остановись! — рявкнул внутренний голос. Сознание словно вынырнуло из пустоты. Магомед резко застыл, едва не рухнув вперёд. Перед ним зиял обрыв. Внизу, в темноте, гулко ревела река, несущая свои ледяные воды. Прыжок туда был равносилен смерти. Он сделал полшага назад, мысли метались в поисках выхода. И тут за спиной раздались тяжёлые шаги. Охотница вышла из тени, словно сама ночь выпустила её вперёд. Она шла медленно, не торопясь, и держала дробовик наготове. Дуло было направлено прямо в него, как и пустой взгляд с таким же лицом. Ружьё было готово для выстрела, но пока что оно использовалась лишь для устрашения. Она знала: ему бежать больше некуда. «Неужели это мой очередной… конец?» — сделал себе вердикт Магомед. И тогда в голове снова раздался голос. Холодный, насмешливый, но в то же время усталый: — Видишь? Я говорил. Всё, что ты сделал, всё, что пережил — зря. Ты обречён. Твои страдания никогда не закончатся. Даже с моей помощью ты не смог стать свободным. Ты никчёмная тварь, неспособная ни на что. Как ты был разочарован в себе, так и я всегда был разочарован тобой. Магомед стиснул зубы, сжал кулаки. Его собственный разум был против него. Все были против него. Даже надежда отказывала. «Нет!» — яростно подумал он. — «Я отказываюсь от этого!» Охотница была уже в десяти метрах. Она приближалась медленно, шаг за шагом, нагнетая ситуацию. В её воображении уже рождались картины наказания: в первую очередь — его глаза. Эти глаза, что смотрели на неё со страхом и решимостью, с болью, ненавистью и… разочарованием. Последнее удивляло её. Как она умудрилась заслужить это чувство? Расстояние между была почти ничего. Вскоре охотник достигнет свою жертву которой некуда бежать. И ничто этому не помешает. Именно так считала охотница, но у жертвы было на это совсем другое мнение. Магомед бросил взгляд через плечо. Внизу ревела река. Прыжок туда почти наверняка означал смерть. Но между «почти» и «определённо» он выбирал первое. «Я сам решу, как закончится эта история!» — взревел он в мыслях. И, издав отчаянный крик, шагнул назад, в пустоту. Женщина не ожидала этого. Она рванулась вперёд, протянула руку, пытаясь ухватить его за одежду, за руку — за что угодно. Но пальцы лишь скользнули по его ладони. Магомед исчез. Его тело сорвалось вниз и рухнуло в ревущую реку, мгновенно скрывшись в чёрной пучине. Охотница замерла на краю. Моргнула. В её памяти это случалось впервые — жертва смогла сбежать хоть и очень идиотским способом. Но она не собиралась оставлять всё так. Она знала реку, знала её течение и места, где можно перехватить тело. С этой мыслью охотница развернулась и ушла.

***

Раннее утро развернулось медленно, как дыхание после долгого удержания. Над рекой лежал молочный туман; гладь воды была почти зеркальной, и только редкие, ленивые струйки течения срезали в ней слабые полосы света. На отмели, где снег примят и прихвачён коркой льда, распростёрлось детское тело. Лёд тонкой чешуёй прилип к волосам, ресницы покрыты инеем, пальцы сведены судорогой — как у того, кто боролся слишком долго и наконец иссяк. Он вдруг дёрнулся, словно изнутри кто‑то дёрнул за невидимую нитку. Рот распахнулся, воздух ворвался жадно, с хрипом; грудь толчком взяла новый вдох, и этот звук — несмелый, живой — обжёг тишину. «Как я… выжил?» — мелькнула мысль. Последнее, что он помнил, — прыжок в реку, отчаянные попытки не утонуть и удар головой о камень. Не самая лучшая идея для того, кто никогда не умел плавать. Магомед попытался подняться, неуклюже сел, повалился обратно, снова сел — словно у него заново включили все функции один за другим. Он встал, пошатнулся, сделал два мелких шага и едва не упал; тело слушалось плохо, как чужое, он держал равновесие нервно, поминутно ловя себя на том, что забывает, куда переставлять ноги. С первыми лучами образы начали всплывать — не картинки, а говорящие маски. Цепь, тяжёлая и холодная, шептала про «цель». Топор вспыхивал как вспышка — и в этой вспышке была команда, жёсткая и чужая. Лицо охотницы — неподвижное, с глазами, в которых нет тепла; её взгляд мерно стучал внутри, будто делил его на части: ребёнок, жертва, ошибка. Воспоминания не просто всплывали — они комментировали, спорили, смеялись, используя для этого голоса самых разных людей и с каждым новым шёпотом реальность вокруг него терялась. Он брёл, покачиваясь, прижимая правую руку к груди. Левая висела безвольно, как у сломанной куклы. Узел из рукава пиджака, что сдерживал кровь, развязался, но кости уже выглядели не так страшно — их прикрывала свежая, чуть-чуть сросшаяся плоть. То же самое и с ногой: хоть он шатался, хромоты почти не было. Конечность выглядела чуть лучше, чем вчера, когда её рвал капкан. Но он этого не замечал. Поляна возникла внезапно — чистая, ровная, как лист бумаги. Снег на ней был невесомым, тронутым золотом восхода; солнце, низкое и доброе, расползалось по краю леса, вырисовывая тонкие тени деревьев. Магомед остановился чуть не упав вперёд и сел на колени от изнеможения. Он медленно поднял голову вверх с дрожанием от холода, глаза, застеклённые от инея, смотрели в небо на солнце, что полностью вышло на свет. Он сделал это, он смог дожить до утра как и хотел. Впервые ему удалось хоть что-то сделать для себя. «Я… я… сделал это…», – подумал он тупо глядя на небо. Только вот счастья от этого почти никакого. Сначала он просто наблюдал. Потом уголки губ дрогнули. Смешок – тихий, сдавленный. – Хе…хе… хе-хе. Смех нарастал. Сначала тихий, сдавленный, потом шире, громче, заливистее. Рот распахнулся, и в нём виднелся крошечный кусочек свежей ткани — начало языка, которого у него отняли, но который по какой-то причине возвращался. – Ха-ха… ха… Ха-ха-ха! Смех начал становиться всё громче и громче, все длиннее и длиннее, заливистым и наполненным чувствами. А потом он разом выпустил всё наружу. – Ха-ха-ха-ха! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! – Магомед перешёл на громкий смех, да такой, что он разносился по всей округе. И казалось этому смеху не дано прекратиться. Он смеялся так громко и по-настоящему так как никогда ранее в этом существовании. Его взгляд стал безумным. В смехе слышалось всё сразу: счастье от того, что он дожил до утра, горечь от бессмысленности этого, и безумие, которое окончательно овладело им. – Зачем… зачем я так желал дожить до утра... если мне всё равно суждено каждый раз умирать в этом кошмаре? Один единственный вопрос без ответа окончательно разрушил его надежду. А самое главное – лишило смысла в самом смысле. Больше абсолютно ничего у него не осталось, он обречён только на бесконечные страдания в этом замёрзшем аду и даже это не имеет для него никакое значение. Здесь он потерял абсолютно… всё. «Треск!», – ещё один треск в его сознании. Такой большой, такой длинный, сильнее всех предыдущих ознаменовавший собою крах. Магомед продолжал безудержно смеяться, казалось ничто сейчас не могло заставить его заткнуться. И тут воздух прорезал свист. Пуля вошла в затылок и вышла через лоб, разорвав верхнюю часть головы, словно маленький взрыв. Кровь и осколки костей брызнули на снег, оставив лишь нижнюю часть лица — рот, всё ещё искажённый в улыбке. На склоне позади стояла та самая охотница. В руках она держала винтовку из которой та выстрелила и закончила жизнь мальчика. Она шла за ним всю ночь, шла вдоль пути, обыскивая каждый уголок без остановок и перерывов, и теперь, наконец, нашла и убила свою жертву тем самым ознаменовав конец охоты. Женщина двинулась вниз по склону, аккуратно, чтобы не оставить лишних следов. Ветер гнал лёгкие искры солнца через снег, и речная гладь, ещё минуту назад похожая на стекло, снова стала просто водой. Она знала: работа не окончена. Надо ещё забрать труп. Она добралась до него. Тело всё ещё стояло на коленях, на половинчатом лице играла посмертная окровавленная широкая улыбка. В её памяти это был первый случай, когда жертва умерла с такой вот рожей. Всегда был страх, боль, смирение, но чтобы такое безумие… до этого она ни разу не видела подобного человека. Охотница склонилась, оценивая: обмороженное тело, иней на волосах, мозг, разбросанный по снегу, укороченная рука, ряды кровавых острых зубов, которыми можно было бы разорвать плоть, и рана на груди от осколков. Но… стоп. Чёрноволосая не двигая головой переместила свой взгляд на лицо трупа. Она пару раз моргнула и с удивлением посмотрела повнимательнее на зубы. Зубы были такими, какими должны быть у человека. Охотница решила не зацикливаться на этом. Мало ли ей привидеться после целой ночи беготни? Ей лучше позаботиться о том, чтобы закончить начатое. С такими мыслями Айден, та, которая лишила жизни сотен людей в том числе и этого мальчика, схватила труп за правую руку и начала его тащить за собой как вчера, только ей на этот раз надо было торопиться не из-за метели, а из-за безумной фауны в этих краях. Айден ненавидела этих двух тварей, они были для неё как те же дикие звери, только проблем от этих сук было в разы больше и ей не хотелось бы сегодня столкнуться с кем-то из них.