На грани конца

Каждое пробуждение после смерти в кошмаре было пыткой, к которой невозможно привыкнуть. Резкий рывок в реальность, ощущение, что недавно отнятые или изуродованные части тела снова на месте, но глухая фантомная боль в них напоминала: всё пережитое не исчезло. Ничто не уходило для него бесследно, всегда и везде оставалась гнилая боль. Это повторялось бесчисленное количество раз, каждый раз ломая его психику, надежду, человечность. С каждым пробуждением он терял частицу себя, ту самую, что делала его человеком. Казалось бы, и на этот раз всё вернётся на круги своя: цикл ужаса и боли, приправленный кровью, снова начнётся. Но нет. Сегодня всё было иначе. Сегодня смысл окончательно потерян, и пути назад больше нет.

***

Глаза Магомеда распахнулись. Зрачки метались по комнате, выискивая каждую деталь, будто он впервые оказался здесь. Тот же потолок. Ничего больше, снова… Та же кровать. Ничего другого, снова… Тот же холодный пот на лбу, то же болезненно бьющееся сердце будто оно пытается вырваться из хватки груди и сбежать. Ничего, просто ничего, снова… Магомед смотрел отчуждённым взглядом на свою комнату. Он пытался понять спит ли он всё ещё или же это настоящая реальность? Всё вокруг как всегда казалось слишком одинаковым: стены, потолок, запах сырости и чувство полного одиночества. Даже собственное дыхание звучало так же как вчера, позавчера, год назад. Всё было точь-в-точь как и всегда. Ничего не менялось от слова совсем… СНОВА. Он… он даже не чувствует больше усталости, не способен различить её так как оно давно является его привычным состоянием. Сейчас он чувствует только… оцепенение. Оцепенение от неожиданного проигрыша. Он думал, что ему удастся сбежать из кошмара. До утра ему удалось дожить, даже удалось сбежать на время от очередного монстра в человеческом обличии, впервые увидеть восход солнца в том заснеженном аду и получить от всего этого лишь… пустоту которой предшествовало горькое осознание своего существования. Словно кошмарный мир специально дал ему возможность выбраться на свет чтобы его же лучи оголили израненную душу, чтобы некий творец только сильнее поглумился над ним и ждал новой возможности для своих изощрённых фантазий. Только вот на этот раз он зашёл слишком далеко и пересёк точку невозврата. Магомед медленно поднялся с кровати. Конечности казались тяжелее обычного, чужими словно не свои, тело отказывалось всецело выполнять прихоть своего владельца. Однако сам мальчишка и не хотел как-либо двигаться. И он не знал почему, зачем ему это, почему он не может лечь обратно? Он знал лишь одно: надо идти пока никто кроме него не проснулся. Только эта мысль была у него на уме, и то она вызывала уйму сомнений и вопросов. Дверь открыл со скрипом и он вышел в коридор. Он огляделся по сторонам, коридор выглядел слишком… пустым. И тихим. Словно все звуки были проглочены тишиной. И это его нервирует. Мальчишка шёл ни капли не стараясь быть тихим, однако его тело самом по себе двигалось бесшумно следуя выработанному за годы проживания здесь механизму выживания. На мгновение он остановился, опёрся рукой о стену. Дыхание вдруг стало немного тяжелее чем минуту назад хотя он даже не шевелился слишком резко. Переводя взгляд с пола на руку он вздрогнул от увиденного: под пальцами была не холодная каменная стена, а шероховатая кожа. Он поднял взгляд и увидел её – существо страшнее любого зверя. Огромную, с оранжевыми волосами, с острыми зубами и когтистыми руками и с глазами в которых не было ничего человеческого. Он отступил к противоположной стене, моргнул и снова посмотрел вперёд – там была прежняя каменная стена. Магомед продолжил идти дальше по коридору. Каждый шаг был медленным, осторожным, вместо неосознанной ходьбы он предпочёл смотреть куда он наступает боясь, что очередной шаг может привести его к ловушке. И его дыхание, с ним было что-то на так. Теперь каждые вдох и выдох были слышны ему. В груди разрасталось чувство отсутствия тепла, словно ему внутрь закинули кусочки льда и подкидывают ещё. Сначала он думал, что это просто галлюцинации. Да, точно, галлюцинации. Сначала ожившее говорящее сознание, теперь его собственные чувства тела обманывают его наталкивая на страшные мысли. Он остановился лишь на одно мгновение, хотел лишь попытаться разобраться в себе пока воздух не прорезал звук скрежета словно кто-то царапает стену. Магомед резко обернулся и увидел у поворота выглядывающую фигуру ужасного оборотня. Высокое тело, разорванное одеяние, лицо скрытое во тьме и под окровавленными бинтами и этот взгляд из глаз что только и виднелись во тьме вокруг лица. Глаза не мигали, не отводили взгляда, а только смотрели на него. – Нет…, нет, – Магомед начал отступать назад медленными шагами, со лба капал пот. – Тебя не существует. Ты плод моего воображения. В ответ фигура вышла из-за угла и начала приближаться к нему. Каждый шаг, каждый издаваемый ею звук был слишком похожим на настоящий чтобы быть фальшивкой. Магомед отшатнулся, ноги предательски подкосились и он упал на пол. Сердце бешено случалось в груди. Он хотел отвернуться, моргнуть, закрыть глаза рукой, но страх сковал любое движение. Неожиданно оборотень набросилась на него как настоящий волк на свою жертву. Сквозь бинты на лице виднелись острые клыки. Магомед хотел закричать, но не мог. Единственное, что у него получилось, так это каким-то чудом закрыть глаза в тот самый момент когда эти самые клыки были в сантиметрах от его плоти. Прошла секунда, две, Магомед с дрожащими веками медленно открыл глаза и на его лице отразилась озадаченность. Той большой злой оборотня больше не было, он будто исчез за мгновение оставив после себя чувство возросшего страха. – Я окончательно схожу с ума, – сказал самому себе Магомед медленно вставая с пола и двигаясь дальше как марионетка. Магомед шёл дальше по коридору, и с каждым шагом дыхание становилось тяжелее. Казалось, воздух вокруг густел, превращался в ледяную массу, которую приходилось вталкивать в лёгкие усилием воли. Каждый вдох был коротким, резким, словно он дышал не воздухом, а осколками льда. Он остановился, прижал ладонь к холодной груди. Сердце билось неровно, а в голове мелькнула мысль: может, это просто кажется? Но холод был слишком явным. Словно стены источали мороз, а с ними и пол по которому он ходит босыми ногами. Вдруг он услышал щелчок. В тишине коридора этот звук был подобен грому в ночном небе. Магомед медленно поднял голову. Перед ним — дуло дробовика, направленное прямо в лицо. Он сглотнул, глаза дрожали, и чуть выше он увидел её. Охотница. Лицо без эмоций, без намёка на жизнь. В её взгляде не было ни ярости, ни жалости — ничего. Пустота. — Прошу… не надо, — выдохнул он, и ему было всё равно, галлюцинация это или реальность. Она молчала. Как тогда, так и сейчас. И это молчание пугало сильнее любых слов. А потом — выстрел. «Бабах!» — звук был оглушительным, дробь не коснулась его, но удар пришёлся по-другому. Магомед рухнул на пол, вцепившись в уши. Внутри раздался пронзительный «белый шум», как помехи старого телевизора. Он корчился, лицо исказила гримаса боли. Он хотел закричать, но изо рта не вырвалось ни звука. Шум постепенно стихал. Сначала он смог снова думать, потом — различать тишину. Абсолютную, подавляющую. Он не знал, слышит ли снова или оглох навсегда. Но это уже не имело значения. Осмотревшись вокруг он не увидел эту охотницу. Её больше тут нет, она исчезла так же бесследно как и те двое другие. Чего ещё он мог ожидать? И тут его тело сковал новый приступ. Холод, резкий и всеобъемлющий, окутал его с ног до головы. Дыхание стало частым, рваным, и даже когда он раскрыл рот, воздуха не хватало. Он опустился на одно колено, прижал ладонь к груди. Сердце колотилось, будто барабан, отдаваясь в ушах. Горло саднило, каждый вдох был не просто трудным — он причинял боль. И тогда он увидел: изо рта вырывался лёгкий пар. Как будто температура в коридоре упала ниже нуля. Но это невозможно. Сейчас не зима. Детский дом всегда обогревается. Здесь что-то не так… Удушье накрыло его окончательно. Он схватился за горло, в которое не поступал воздух. Вены вздулись, глаза вылезли из орбит, он бил себя по груди, тщетно пытаясь вдохнуть. Он прижал лоб к полу, изо рта вырывались хрипы, последние клочья тёплого воздуха выходили наружу облаками пара. Сердце стучало всё быстрее. Каждый удар был громче предыдущего. Боль в груди стала острой, как ледяной шип, пронзивший сердце и заморозивший его изнутри. Затем... Ветер. Тот самый, незабываемый, с хрустким, стеклянным свистом — прорезал тишину. Магомед узнавал его по мгновенному спазму в груди: звук, который всегда приходил из сна, здесь он не ошибётся. Он шагнул, почти вслепую, и понял, что воздух вокруг стал плотным, холодным, как вода в проруби. Каждый вдох давался как толчок: коротко, рвано, будто в лёгкие заталкивали ледяные осколки. Паника охватила мальчика. Как? Он же находился внутри здания! Как это возможно... Нет... Нет, это просто его воображение играло с ним в шутку. Ему просто нужно было установить контакт с чем-то реальным... С чем-то настоящим, с чем-то...... Стены... Они казались деревянными... Внезапно все слилось воедино в идеальную травматическую симфонию. Звук ветра, ударяющегося о деревья и снег, холод, окружающий его и заставляющий дрожать, и, наконец... Раздались звуки шагов. Он... Он был… Здесь… Он что… Вернулся? Нет... Нет! Нет! Нет! «Пожалуйста... Только не это...», – Он умолял кого-нибудь, кого угодно просто разбудить его, встряхнуть, поговорить с ним, только не это место! Он оглянулся и увидел тёмные могучие деревья за своей спиной, мирные и просто живущие под холодным ветерком, который дул в этот раз, но он знал. Он знал, что там что-то скрывается. И он идёт за ним. Меж деревьев вспыхнули оранжевые волосы. Они не выскочили а словно выплыли из тени, как будто наслаждаясь нарастающим ужасом своей жертвы. Он ожидал увидеть высокую женщину-охотницу — знакомый силуэт, холодный взгляд. Но как только существо показалось издалека он лицезрел то, что никогда не сможет забыть. Эта тварь… она не была просто кем-то одна из этой троицы. Она была ими всеми сразу! Тело, ростом трёх метров, чернеющее на фоне снега. Вместо ног — острые, клиновидные ступни, как из обугленного металла. Длинные руки, заканчивающиеся заострёнными пальцами с когтями, тонкими и смертоносными. Из спины — пушистый волчий хвост, из густой гривы оранжевых волос — звериные уши. На нём — длинное охотничье пальто с мехом по внутренней стороне, на голове — шапка с тем самым знаком: треугольник, перечёркнутый двумя линиями. Грудь перетянута окровавленными бинтами; местами светились ярко‑красные лоскуты свежего мяса. Лицо скрывали бинты, но там, где должны были быть глаза, не было их от слова совсем. Вместо глаз была абсолютная пустота. Магомед хотел кричать, но не мог, хотел бежать, но знал, что это ничего не изменит, хотел... Он просто хотел просто исчезнуть отсюда. Фигура, наконец выйдя из-за дерева, нависла над ним, а он просто смотрел на неё, страх блокировал любую реакцию, кроме чистой реакции борьбы или бегства. Само ожидание сводило его с ума, в любой момент оно могло наброситься на него, как голодное животное на добычу. Но оно не делало этого, оно ждало, пока он сделает что-нибудь, кроме как оставаться неподвижным. Его тело наконец пришло в себя и попыталось двигаться, но... Последовал размашистый удар. Знакомая боль в груди, разрывающая его на части, раздражала его, как старый злобный друг, такая же интенсивная и резкая, как всегда. Годы боли сделали его почти неспособным кричать из-за неё, но это не помешало ему ворчать. Его глаза вернулись к чистому инстинкту, ожидая увидеть свою плоть разорванной, мышцы обнаженными и даже кости сломанными и всё остальное. Но там не было ничего. Он рухнул на землю, оттолкнутый невидимой силой. И сразу узнал этот пол, этот цвет стен. Он снова был здесь. В том же месте. В том же аду. Его разум стремился понять, что происходит... Пока те же чувства и звуки снова не коснулись его. Он мог вернуться в любой момент… В любой момент он мог вернуться в этот ледяной ад… Его тело, наполненное новой силой, будь то адреналином или чистой волей, двигалось по коридорам, как перышко в бурю, в поисках безопасного места, любого места, где можно было бы остаться. Но шаги были за спиной. Воздух теперь был врагом. Каждая попытка вдохнуть приводила к новой боли как острый, ледяной шип в сердце, замораживающий его изнутри. Он чувствовал словно не сам коридор стал холодным, а он сам начал терять тепло тела. И эти проклятые галлюцинации также преследовали его. Они появлялись на мгновение словно вспышка перед глазами и после них он на несколько секунд был снова в коридоре пока вспышка не происходила вновь. Он сворачивал, касался стен — дерево. Пытался упасть на колени — ледяной пол. Поднимал голову — в темноте снова шевелились оранжевые пряди и длинный хвост. Его собственная тень становилась чужим силуэтом, а эхо его шагов — чужим преследованием. Он не остановился. Просто не мог. Ему требовалось найти убежище, безопасное место где он сможет укрыться от всего этого. Однако был кое-кто кого данная мысль лишь забавляла. — Хочешь сбежать от проблем? — раздался голос внутри, хлёсткий и холодный. — Как всегда. Забавно, правда? Но у тебя ничего не выйдет. Коридор вздрогнул и растаял — вместо него возник ледяной лес. Магомед оказался на тонком льду озера, и напротив, во весь рост, стояла та женщина с оранжевыми волосами. Сердце прыгнуло в горло, и память немедленно бросила его в старую рану: монстр сорвал руку так же легко, как это было прежде. Боль вспыхнула, фантомная, но оттого не менее живая. «Нет!» — мозг кричал сквозь пульсирующую боль. — «Этого не было! Это неправда!» Лес растворился, коридор вернулся. Рука была на месте. Всё было «как всегда» — и потому страшно. Голос не умолкал: — Ты же сам себе так говорил сто раз после той ночи. Ты всё ещё пытаешься убедить себя, что это пустая сказка. Усвоил ли ты хоть что‑то? Потолок исчез; вместо него — чёрное небо без звёзд. Деревья выросли в десять раз, их стволы казались зубьями. Магомед отступил и упёрся спиной в камень. Из тьмы выскочил оборотень с колом в лапе; удар — и мясо рвётся, кость лопается, а в его горле зияет беззвучная дверь, через которую не проходит крик. Снова коридор. Но он уже был иным: стены бешено пульсировали красным, по ним тянулись чёрные линии, вибрирующие, как струны, — мир будто учинил мутацию самого пространства. Магомед споткнулся от фантомной боли в ноге и рухнул на колени. Ладони вдавили в холодный пол, дыхание рвалось, грудь горела, как будто в ней застрял лёд. — Этого… не… существует, — шептал он через рваные вдохи. — Всё это… ложь. Мир… не такой. — Да что ты блять знаешь об этом мире?! — голос рвал тишину, теперь уже почти кричал, у него словно кончилось терпение. — Ты и понятия не имеешь, кто ты! Слабак! Трус! Ошибка! Ты не должен был существовать! И после всего этого ты смеешь просить утро?! За это мир и наказал тебя! Коридор снова исчез; он оказался на поле, покрытом снегом. Колени врезались в холод, воздух не доходил до лёгких. Мальчишка посмотрел вверх, на солнце и вместо радости и веселья он почувствовал лишь отвращение и разочарование. Ему привиделся на небе его измученный мерзкий вид от которого хочется отвернуться и забыть как о худшем кошмаре. Далёкий щелчок сзади — звук механизма который он каким-то образом услышал на таком расстоянии. Магомед сгорбился, замер, начал дрожать от страха и безысходности. За ним, на склоне, стояла охотница. Она подняла винтовку, прицелилась и нажала на курок. Тонкий свист, удар, и пуля вонзилась в затылок, вырвался через лоб. Белый снег взорвался чернильной кровью. Он схватился за голову; мгновенно в груди вспыхнула встряска, мозг, казалось, поднимается и катится. Лес и коридор сменяли друг друга с сумасшедшей скоростью, сцены накладывались, одна на другую, как кадры испорченного фильма с рвущейся плёнки видеокассеты: реальность рвётся, границы стираются, и он больше не мог сказать, где кончается смерть, а где начинается пробуждение. Боли шли шквалом, без ритма и жалости. Они не приходили из тела — они приходили из воспоминаний: чужие руки, холодный металл, скрежет зубов, выстрел, хруст кости, обжигающий плеск воды. Каждое воспоминание прорезало его плоть как ледяной клинок и оставляло после себя фантом, который жёг внутри и не давал отдышаться. Он пытался сжать глаза и переждать, но боль меняла место каждую секунду: то в плече, где когда‑то была оторвана рука; то в голени, где капкан кол разгрыз плоть; то в виске, где пуля разорвала тишину; то в груди, как будто кто‑то пластом вбивал внутрь лед. Каждая рана носила чужое имя и чужое лицо, и в сумме они стирали его до нитки. Дышать становилось всё труднее. У каждого вдоха был свист — не воздух, а чьи‑то слова, цеплявшие горло. Его разум дрожал, как старая струна: вот‑вот оборвётся. Мысли ломались, буквы расплывались, мир распадался на куски воспоминаний, и он уже не мог понять, где сейчас, а где тогда. И в тот миг, когда казалось, что сумасшествие начнёт пожирать всё, голос заговорил. — Хватит бегать от правды, — прошептал он в тишине, и казалось даже тьма слушала. — Я открою тебе то, что ты не сможешь вынести. Тьма накатила, как плотная вода, и поглотила свет. Коридоры, леса, стены — всё растаяло в одном бесконечном черном платке. Ощущение того, что упадёшь в бездну, было яснее, чем дыхание. Магомед почувствовал, как голос будто берёт его за руку и ведёт вниз. Внутри него наступила абсолютная тьма, но в этой пустоте голос начал ткать из памяти образ. — Ты хочешь знать, почему мир тебя мучает? — шептал он, и слова ложились прямо в его голову, как зёрна в почву. — Приготовься увидеть начало, которое ты не видел полностью. Тьма расступилась, и вместо света пришло нечто иное: сцена рождения, сотканная чёрно-белых нитей, как рисунок на холсте и детализированная до боли. Он видел, слышал и чувствовал каждую деталь, как будто это происходило теперь, не когда‑то давно. Голос не просто рассказывал, он показывал и одновременно комментировал, как сухой свидетель, равнодушный и точный. — Она кричала, — произнёс голос. — Твоя мать. Её губы были синие, ладони — в крови. Она тянула дыхание, за одну секунду прожив целую жизнь. Медики суетились, но время было против неё. Ты рвал её тело наружу, как лезвие рвёт ткань. Ты пришёл слишком большим, слишком быстрым, с силой, что не предназначалась для детской плоти. Магомед не перебивал его. Он лишь замер как статуя и с непониманием смотрел на всё это. Зачем ему показывать то, что он как бы прекрасно знал и понимал? Разве здесь есть чему поучиться? Из тьмы возникло тепло — липкое, пахнувшее железом и старой болью. Он увидел руки, дрожащие от усталости, увидел лицо, которое уже не могло улыбаться. Вспышки кадров: лицо женщины, губы шепчущие утешительные слова; страх в глазах врача; трещащие бинты; сжатые кулаки. Шаг за шагом голос собирал картинку, не щадя ни одной детали. — Ты родился — и вместе с тобой ушла она, — продолжал голос. — Не метафора. Не случайность. Её сердце замедлило бег, лёгкие захлопнулись, и боль, которая должна была расти и утихать, застыла. Ты унес её жизнь. Это был твой первый грязный акт в этом мире. Словно нож, фраза врезалась в его память. В голове рвануло — не от физической раны, а от смысла, от обвинения. Он видел себя, младенца, слабого и мокрого; и видел её — бледную, тихую, уже исчезающую. Он чувствовал чужую руку, сжимающую его запястье, и тот хрупкий последний вздох, который ускользнул вместе с миром. Он убил её. Своим рождением на этот свет он унёс чужую жизнь и знал это и ненавидел себя за это. Он – убийца, об этом он уже говорил и писал вчерашним днём. И голос исподтишка добавлял тихим, безжалостным тоном: — Всё это — не простое совпадение. С этого момента ты таил в себе помеху. Душа, которой дали шанс очиститься была в очередной раз запятнана. Ты просил дать тебе второй шанс, и на что ты его растратил? В этот момент ему словно к уху приблизилось чьё-то ухмыляющееся лицо и сказало именно те слова, которые окончательно добили его. – Ты стал тем, кого все всегда презирают! Ненавидят слабых – ты слаб! Ненавидят трусливых – ты трус! Ненавидят уродов – ты некрасивый! Ненавидят убийц… здесь ты заслужил ненависть даже от самого себя. И знаешь, ты не просто сравним с теми, кого ты называешь монстрами. Настоящее чудовище здесь только ты, а всё что выше тебя – это то, чего чудовище не может заслужить и заполучить никак. Магомед ощутил, как под тяжестью этих слов его грудь сжалась окончательно. Руки закололо, ноги подогнулись. Он вспомнил, как всегда пытался оправдаться — «я не виноват», «я не выбирал, где и кем родиться» — но голос был бесстрастен и прав во всём сказанном. Кто я? Что я? Откуда во мне столько злобы и ненависти ко всем? Почему я не могу просто быть нормальным человеком? Тьма снова сжалась, и сцена начала расползаться по краям, оставляя после себя ровную, холодную пустоту. Но пустота теперь уже была наполнена знанием‑бременем. Теперь у него в голове лежало это обвинение, как будто к его плечу прилип невидимый груз. Ещё миг — и голос, как тот, кто тебе рассказал последнее, закончил: — Теперь ты знаешь всю правду! И знаешь цену своего дыхания! Скажи же мне, чудовище, ты СЧАСТЛИВ?! Тьма дрогнула и начала собирать картину. Но это было не воспоминание — это было искажённое полотно, нарисованное чужой рукой. Линии дрожали, лица расплывались, и только один звук оставался неизменным. Крик. Женщина кричала так, что этот звук пронзал всё вокруг, разрывал пространство, ломал воздух. Это был не крик боли — это был вопль, в котором смешались смерть, отчаяние и проклятие. Магомед замер, начал дрожать, глаза выражали очень сильный страх. В голове у вспыхнула мысль: – Все мои страдания…, все мои крики в кошмарах…, – он отошёл назад от страха, он больше не мог выдержать этого ужаса. – ничто по сравнению с этим первым криком. Он понял, что это единственное воспоминание страшнее всего, что он пережил потом. Что всё то, что он называл болью и страхом не были ими по-настоящему, а лишь жалкими подделками. И раз подделки так сильно испортили его существование, то как тогда он собирался выстоять против настоящего ужаса? Ответ – никак, он не может противопоставить ничего. Голос засмеялся. Смех не просто звучал, он словно писался в воздухе, как будто слова смеха вспыхивали прямо перед его лицом, складывались в искривлённые буквы, дрожащие и исчезающие. — Ха‑ха‑ха! Смотри, как ломается твой разум! — насмешливо произнёс голос. — Ты думал, что знаешь боль? Ты думал, что видел страдание? Нет! До сегодняшнего дня ты и представить не мог каким является кошмар на самом деле! Всё началось здесь. С её крика. С твоего первого вдоха. Она ради этого заплатила высшую цену взамен на такое «бесценное» в буквальном смысле проклятие. Магомед захрипел. Воздух в лёгких превратился в вязкую жижу, грудь сжималась так, будто невидимые пальцы сдавливали сердце. Он вцепился в грудную клетку, ногти впивались в кожу, оставляя кровавые полосы. Казалось, если он вырвет сердце и разорвёт его, то боль уйдёт. Но сердце продолжало стучать — глухо, неровно, как чужой барабан, отбивающий ритм его мучений. — Хочешь вырвать сердце? — голос стал ближе, почти интимным. — Но оно тебе нужно, чтобы страдать. Хотя…, – голос призадумался. – Ты же мёртв внутри! Мертворождённый! Каждый стук твоего сердца не больше чем жалкая иллюзия созданный тобой ради другой иллюзии – иллюзии того, что ты ещё жив. Или как будет лучше адаптировать это под тебя, то это можно назвать искрой твоего существования которой у тебя никогда не было, сейчас нету и никогда не будет! Магомед закрыл глаза, но даже во тьме видел перед собой слова, написанные смехом: чудовище, урод, трус, убийца. Они горели, как клеймо, и не исчезали. Он понял: его существование не просто лишено смысла. Оно создано для того, чтобы быть пыткой. Тьма развеялась, он снова оказался в коридоре детского дома. Однако ничего из этого не имело для него значения. Он сделал один единственный шаг по своей воле, а дальше ноги шли без её. Магомед брёл по коридору, не думая о том, куда идёт. Его ноги двигались сами по себе, будто тело знало маршрут лучше него. Мысли путались, перескакивали с одной на другое. Он пытался сосредоточиться хотя бы на дыхании, но и оно сбивалось, становилось то слишком быстрым, то слишком медленным. Он не задавал себе вопроса «зачем». В голове не было цели. Было только ощущение, что он должен идти. По пути он начал замечать странности. На стене, где не могло быть отражения, он увидел собственный силуэт. Лицо было перекошено, глаза пустые, рот открыт, будто он кричал. Он моргнул — и отражение исчезло. Через несколько шагов он заметил своё лицо в блеске металлической ручки двери. Оно было вытянуто, кожа серого цвета, губы потрескались. Он отшатнулся, но ручка снова стала обычной. Дальше — ещё хуже. На полу, в лужице, которой там не должно было быть, он увидел себя без глаз. В отражении из пустых глазниц текла чёрная жидкость. Он резко отвёл взгляд, но жидкость исчезла, оставив только сухой камень. Каждое новое отражение било по нему сильнее. Он не понимал, что чувствует. Сначала это был страх, потом отвращение, потом пустота. Но постепенно всё это складывалось в одно — в разочарование. Он смотрел на эти искажённые образы и понимал: они не так уж далеки от правды. Он шёл дальше, и мысли становились всё более спутанными. «Я иду… зачем? Нет, я не хочу… но ноги сами… отражение… это я? Нет, не я… но всё равно я…», – он не мог остановить этот поток. В какой-то момент он перестал замечать, куда сворачивает. Коридоры менялись, но он не обращал внимания. Он просто двигался, пока не оказался в помещении, которого не ожидал. Он стоял в комнате с туалетами. Запах сырости и старого металла ударил в нос. Тусклый свет падал на ряд зеркал над раковинами. Большинство из них были треснувшими, с мутной поверхностью. Магомед подошёл ближе. Его взгляд зацепился за одно зеркало, где трещина шла по диагонали, разделяя отражение на две части. Он наклонился и всмотрелся. Сначала он видел только лицо. Усталое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Потом взгляд упал на тело — худое, напряжённое, словно готовое рухнуть. Но больше всего его внимание привлекли глаза. Он смотрел в них долго. На эти склеры с чёрными трещинами из которых словно лилась его печаль. В этих глазах не было ничего, что могло бы дать надежду. Там не было ни силы, ни тепла. Только пустота и усталость. И чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри росло чувство. Сначала лёгкое неприятие. Потом раздражение. Потом — ненависть. Он ненавидел это отражение. Ненавидел себя за то, что он есть. За то, что он дошёл до этого момента. За то, что он не смог быть другим. Магомед не отводил взгляда. Он стоял перед треснувшим зеркалом и чувствовал, как ненависть к самому себе становится всё сильнее, пока не заполняет его целиком. Магомед стоял перед зеркалом, искажённым трещинами. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся холодного стекла. Трещины расходились по поверхности, как сеть старых шрамов. Он медленно вёл пальцем по одной из них, чувствуя подушечками неровность, будто это была не поверхность, а кожа. — Потресканное… — прошептал он. — Как и я. Он думал о том, как часто слышал это сравнение в голове — «потресканный». Теперь почувствовал, что слово не метафора. На другом боку зеркала он видел своё лицо — немного искажённое, уставшее, с тонкой жесткой линией бровей, будто вырезанной напильником. Там же отражение дробило движения: рука в одном фрагменте дрожала, в другом держалась ровно, в третьем — вообще не двигалась. Магомед прижал ладонь к трещине и на мгновение пересек границу — его пальцы были разделены стеклом и своей собственной тенью одновременно. У самого угла, в месте, где свет падал слабее и где стекло держалось на последнем мостике целостности, лежал отломавшийся осколок. Он был небольшой и блескал тусклым светом словно ждал его. Никогда раньше этот предмет не вызывал столько неоднозначных чувств как сейчас. Магомед наклонился и взял его из-под рамки, не отрывая взгляда от своего раздробленного лица. Осколок в его руке стал ещё одним фрагментом, теперь уже материальным: кусочек зеркала, который мог разрезать линию между двумя мирами — тем, что внутри, и тем, что снаружи. В этот момент голос вернулся. И на этот раз с самым заманчивым предложением за всё время. — Сделай то, что должен, — сказал он тихо, но так, что слова будто проникли прямо в кости. — Ты знаешь, что это единственный выход. В его ладони отражалась крошечная версия его глаз: узкие, серые точки, без света. Когда он поднял осколок к лицу, в нём пронеслись картинки — не так, как в кино, а как если бы кто‑то пролистывал дневник и показывал только худшие страницы. Детский дом — коридоры, запах мыла, чужие голоса; школа — смешки за спиной, закрывающиеся двери; кошмары — холодные руки, которые тянули его вниз; тот самый ночной удар, когда он прочувствовал чужую боль и своё участие в чужой смерти. Всё спрессовалось в короткий поток образов, и каждый из них бил по нему сильнее предыдущего. Картинки сменяли друг друга быстро, как удары. Он видел себя маленьким, испуганным, одиноким. Видел, как его ломали, как он ломался сам. Видел, как он превращался в того, кого ненавидел. Но самое худшее было то, что он ни разу не видел в этих картинках себя… счастливым. Причина этого была крайне простая: таких моментов попросту не было, их никогда не существовало и не будет существовать. Это простое открытие сделало его намного печальнее чем он когда-либо в этом существовании. Жить, зная что кроме самых редких моментов, когда он чувствовал себя просто «хорошо» ничего больше за гранью этого не произошло морально уничтожило его последние крупицы желания существовать в этом мире дольше чем надо было. А именно – никогда. — Посмотри на это, — голос звучал теперь прямо в его голове. — Это твоя «жизнь», – он использовал для сравнения нелюбимое его слово. – Сплошная ошибка, – он растягивал слова для издёвки. – Ты сам знаешь, что таким, как ты, не стоит существовать. Давно знал. Но что ты сделал тогда? А? – голос словно его допрашивал. – Что ты сделал?! – он перешёл на сердитый крик наполненный отвращением и разочарованием. – НИЧЕГО! Последнее слово эзом раздалось в сознании Магомеда. Такое громкое, такое настоящее по звучанию, такое ощущение будто перед мальчиком стоял он сам, стоял в его отражении в зеркале и из Зазеркалья кричал ему всё это. Магомед сжал осколок крепче. Достаточно чтобы по его пальцам в раковину начала стекать мельчайшие струи чернильной крови. Его губы дрожали, но слова сами сорвались: — Единственное хорошее дело, которое я могу сделать…, – он посмотрел на осколок с очень твёрдым намерением сделать «это». – так это сделать то, чего я всегда желал – сделать этот мир гораздо красивее и впредь не портить его картину. Он поднял руку выше. Осколок медленно приближался к его шее. В отражении он видел свои глаза — полные ненависти к самому себе. И в этот момент он решил, что сделает это. Мир исчез. Всё вокруг растворилось в абсолютной тьме. Не осталось ни стен, ни пола, ни потолка — только он сам, зеркало с трещинами, и осколок в его руке. Всё остальное будто вычеркнули из реальности. Магомед медленно поднёс осколок к шее. Холодное стекло коснулось кожи, и в этот момент голос ожил, стал яростным, настойчивым, как никогда прежде. — Да! Вот так! — кричал он, и слова отдавались эхом прямо в голове. — Это единственное правильное решение! Ты ведь сам знаешь: твоя жизнь — это ошибка. Сколько боли ты уже принёс? Сколько ещё принесёшь, если продолжишь дышать? Магомед дрожал. Его взгляд был прикован к отражению в зеркале. Там он видел себя — искажённого, с пустыми глазами, с лицом, которое не выражало ничего, кроме усталости и смирения… Почему-то слово «смирение» казалось для него чем-то важным, но он не знал почему. — Ты только подумай, — продолжал голос, — ты освободишь от страданий не только себя, но и всех. Никто больше не будет страдать из‑за тебя. Ты сам перестанешь мучиться. Это будет твоё первое и единственное доброе дело. Он строил логические цепочки, похожие на старые, натёртые кости доводов: «Ты приносишь только вред», «Никто не страдает, если тебя нет», «Это — благо для всех». Каждая фраза была чистой, как скальпель, и тонкой, как трещина по стеклу. Они казались убедительными в ту минуту, когда у разума не осталось опоры. Магомед ощущал, как с каждой новой репликой его воля сжимается, как будто мысль о смерти не была уже только телесной, а становилась единственным логическим завершением. Нервные импульсы смолкали один за другим; внутренний мир, который раньше сопротивлялся, начал отвечать холодом, подготовкой к прекращению. Мысль о том, что вместе с телом уйдёт и этот невыносимый груз, возникала с тревожной ясностью и не хотела отступать. Осколок дрогнул в его руке. В отражении стекла мелькали образы: детский дом, насмешки в школе, кошмары, кровь, крики, тот самый первый грех. Всё худшее, что он пережил, пронеслось перед глазами, как будто сама судьба решила показать ему, что она стоит только этого финала. Разум Магомеда начал сдавать. Мысли становились вязкими, как будто и они готовились умереть вместе с телом. Он чувствовал, что даже сознание хочет раствориться, исчезнуть, перестать существовать. — Ты ведь понимаешь, — голос стал мягче, почти ласковым, — это не конец. Это избавление. Это твой шанс наконец‑то прекратить всё. Сделай это. Сейчас. Магомед закрыл глаза, и его пальцы сильнее сжали осколок. Холодное стекло упёрлось в кожу шеи. В отражении он видел только себя — и ненависть, которая теперь была направлена не на мир, а исключительно внутрь. Он сделал вдох, и в этот момент решение уже было принято. Сердце билось громче чем когда-либо. Каждый его стук отдавался в голове как вой гигантского маятника считывающий цикл времени до момента конца его существования. Он сосредоточился именно на этом звуке и выбрал его как знак старта сделать «это». – Я… я…, – Магомед чуть отодвинул осколок от шеи и крепче сжал его чтобы вонзить его в шею с большой силой. – Я… ухожу… смирившись… со всем… этим…, – он стиснул зубы и в последний раз взглянув на своё отвратительное отражение он закричал и осколок понёсся к шее мальчишки. В этот миг никто и ничего не могло остановить его. Было поздно, слишком поздно для этого. Он наконец-то уйдёт, уйдёт окончательно и больше никогда не вернётся. И неважно куда он попадёт, там, куда он придёт не будет такой мерзкой вещи как его… жизнь. – Я ненавижу… жизнь. В самый последний момент рука с осколком остановилась в миллиметре от ужасного шага без возможности вернуться назад. Магомед замер в шоке когда перед глазами пронеслись воспоминания созданные ещё до того дня, когда он пришёл в этот мир. Время, когда он находился в абсолютной пустоте, без тела, без чувств, без ощущений. Когда единственное оставшееся сознание разрушалось. И когда он дал клятву о не смирение со своей судьбой… – Но я… не покончу… с собой… чтобы… ни случилось… НИ-КО-ГДА-А-А-А! Его собственный крик из самого глубокого разлома в сознании пробудил в нём трезвость разума. Правая рука, державшая осколок затряслась и кусок стекла выпал из руки и упал в раковину разбившись на куски. Магомед смотрел на своё отражение в зеркале. Это было его собственное лицо, лицо человека, которого он так ненавидел и желал ему кончины, но решил сделать это самым мерзким и слабым способом на которое только способно существо. Смерть пришедшая от собственных рук не заслуживает чтобы её звали так. – А-А-А-А-А! – крик прорезал тьму, как короткий разряд. Рука дрогнула, пальцы распахнулись, и осколок выскользнул. Он ударился о кромку раковины и разлетелся на мелкие части. Тьма вокруг мгновенно сжалась и отступила — вернулись стены, тусклая лампа, сырой запах воды. Старый туалет снова стал реальностью. Он снова был в старом туалете детского дома, он держит правый кулак прижатый к стене и к последним осколкам зеркала на стене и тяжело дышит словно вложил в этот удар всё что у него было. – Я… ненавижу… тебя, – говорит он это глядя на своё мелкое отражение в мелких кусочков зеркала и приблизив руку к себе позволил им упасть на пол как и всем остальным. Магомед смотрит на свою кровоточащую руку. Чёрная кровь струится из множества царапин, в некоторых местах были застрявшие куски зеркала. А боль… он всецело ощущал её, она заставляла его руку дрожать. Но не помешала медленно и с силой сжать её в кулак и с пустым лицом выйти из помещения всё произошедшее позади. Когда дверь за Магомедом закрылась, в туалете стало темнее, чем прежде. Свет тусклой лампы будто задохнулся, и воздух наполнился холодом, от которого стены покрылись невидимой изморозью. На стене, где ещё недавно отражался силуэт мальчишки, теперь проступала тень, похожая на него. Но она не принадлежала ему. Она двигалась сама по себе, отделённая от носителя, словно ожившая копия. Тень замерла, с интересом глядя на осколки на полу. Здесь была абсолютная тишина. Пока его голос, пропитанный неизвестностью не прорезал её. – Это было… неожиданно, – тень обсуждала последний поступок мальчика. – Он не испугался. Не было ни капли страха перед лицом смерти. Он был готов… Но…, – он сделал паузу пытаясь всё разгадать. – Его остановила не жалость к себе и не страх перед концом. Его остановила ненависть. Мысль о том, что он уйдёт, сделав это сам, заставила его отступить. Но не сдаться. Тень слегка дрогнула, словно усмехнулась. – Я следил за ним всю его жизнь. Я видел каждый его шаг, каждую ошибку, каждую слабость. Я был рядом, когда он падал, когда его ломали, когда он сам ломал себя. Я знал, что он слаб. Я был уверен, что он рухнет. Но он сделал то, чего не должен был сделать. Он отказался. Он бросил вызов даже мне. Тень вытянулась, словно прислушиваясь к собственным мыслям. – Этот мальчишка… сильнее, чем я мог представить. Не силой тела, не разумом — духом. И это делает его опасным. Для себя. Для меня. Для всего, что я строил в его голове, – последние слова были сказаны с ноткой злости. Холод усилился, и плитка под ногами покрылась тонкой трещиной, будто сама комната не выдерживала присутствия чужого существа. – Но я не уйду. Я буду рядом. Я буду ждать. Он думает, что победил? Что всё это пройдёт как страшный сон? Нет. Это только начало. Я прослежу за ним. Я узнаю, что ещё скрыто в его душе. И когда придёт момент я снова буду рядом когда он вновь достигнет апогеи слабости и боли и уж тогда я точно доведу своё дело до конца. Тьма стала ещё больше, холод в помещении усилился. В тот момент тень или тот, кто был скрыт внутри человека хотела вырваться на свободу, избавиться от этих оков созданные душой и телом мальчишки, но он был слаб, слишком слаб чтобы это сделать. Оставалось лишь одно. – А до тех пор я и дальше буду наблюдать за ним. Но теперь, когда мои оковы слабы как никогда раньше и моя сила может теперь хоть в ничтожном, но всё же в количестве просачиваться в его тело я воспользуюсь этим и сделаю его таким каким он нужен мне когда его заберу у него самое важное для меня и бесполезное для него – существование. Тень медленно оторвалась от стены, растворяясь в воздухе. Холод исчез вместе с ней. Лампа снова зажглась ровным светом, и старый туалет вернулся к своему привычному виду: трещины на плитке, капли воды в раковине, осколки зеркала на полу. Ничего необычного. Только пустота, которая знала, что за Магомедом теперь надо наблюдать внимательнее, чем когда‑либо прежде.

***

Дверь захлопнулась тихо, будто даже она знала, что здесь не место для шума. Коридор растянулся пустой стрелой: ряд шкафчиков, тусклые лампы, лужицы света от окон. Правую руку Магомеда тянул тугой бинт, пропитанный чем‑то тёплым и солёным. Пиджак висел небрежно, пуговица не застегнута, портфель скользил с плеча и болтался так, будто его тащили не он, а какая‑то инерция и то из жалости. Он шёл медленно, будто ступал по чужому приказу, не думая о пути и не замечая звуков — только мысли, составленные из отдельных слов, двигались в нём как застопорившиеся объявления: «Ничтожество… разочарование… искупление… ложь… существование» Шаги его отталкивались от пола и быстро гасли. Взгляд упирался в плитку, глаза почти не видны в тени лица словно свет намеренно скрывает его взгляд. Он не отвечал сам себе, не спорил с этими словами; они просто жили в нём и управляли темпом движения. Из одного из проходов неожиданно вышел Карл с привычной ему лёгкой походкой прогульщика. Он выглядел так, будто специально пришёл в коридор, чтобы встретить кого‑то для разговора, а не потому что опоздал на урок. Улыбка была рассчитанной дружелюбностью с острым краем, как нож в футляре. — О, вот ты где, — проговорил он, обходя Магомеда с притворной непринуждённостью. — Опоздал, да? Ну, как всегда. Одного только твоего жалкого вида достаточно чтобы понять это. Он прислонился к шкафчикам, локоть небрежно на уровне, взгляд скользнул по бинту и портфелю, и в этой мелочи угадывалась привычная пренебрежительная оценка. Карл говорил спокойно, будто перечислял факты, а не ранил: это был стиль, отточенный годами. — Домашку сделал? — продолжил он, улыбаясь. — За меня, конечно. Не ради тебя спрашиваю — ради себя, – он демонстративно посматривал на ногти коротая время. – Время у меня ограничено знаешь ли. Магомед молчал. Голова всё так же была опущена, глаза прятались в тени, и это молчание Карл принял за ответ «нет». Он фыркнул и переключился на более острые вещи, будто списывал с заранее подготовленного списка. — Серьёзно, — продолжал он, — ты когда‑нибудь задумывался, зачем вообще живёшь? В этой школе, в этой стране, в этом мире? Ты же не для помощи, не для пользы. Ты — постоянная проблема. Даже сейчас пришёл поздно, как будто это что‑то изменит. И как будто в твоём расписании появилось нечто важное. Карл начал перечислять — без ярости, ровно и расчётливо: семейные слухи, неудачи в учёбе, смешки за спиной, прошлые истории, от которых Магомед всегда отказывался. Каждое слово было точным ударом по уже исцарапанной коже его самоуважения. В пустом коридоре эти фразы звучали словно отлитыми формулировками — фактами, не допускающими возражений. Карл начал перечислять без фарса, ровно и расчётливо: семейные слухи, неудачи в учёбе, смешки за спиной, прошлые истории, от которых Магомед всегда отказывался. Каждое слово было точным ударом по уже исцарапанной коже его самоуважении которого нету уже очень давно. В пустом коридоре эти фразы звучали словно отлитыми формулировками — фактами, не допускающими возражений. А тем временем за этим всем наблюдало третье лицо. Тот, кто прятался в тени Магомеда весь его цикл существования в этом мире. И этот внутренний сожитель прямо сейчас комментировал про себя эту ситуацию. «Он терпит это всю жизнь. Сосуд привык к постоянной нагрузке: чужие суждения, отягчающие ярлыки, постоянные «ты». Я был рядом, как тень от угла, как шепот за спиной. Это привычный цикл: обвинение, смирение, забвение, повтор. Я знаю это движение в его теле лучше, чем он сам. Но вопрос вот в чём: изменится ли что-то на этот раз?» Голос внутри, тот самый сожитель, не вставал у него на язык, он звучал как невидимый рассказчик, чьи строки читаются где‑то сбоку. Внутренние фразы перемежались с репликами Карла, подкрепляя их и одновременно давая комментарий — не для других, а для себя. Он замечал малейшие изменения: пальцы, которые раньше были распущены, начали медленно сжиматься. Карл как и Магомед не слышали этих чужих слов. Он видел только молчание и, возможно, считал его подтверждением собственной правоты. Он говорил дальше, без жалости и пауз. — Ты ходячая ошибка. Никому от тебя пользы, только хлопоты. Люди не любят тебя и они не хотят с тобой связываться. Ты — запасной вариант для жалости, но не для уважения. Ты всегда выбираешь страдание. Возможно в этом и состоит вся твоя сущность. Слова Карла расползались коридором, находя пустые углы и возвращаясь эхом. Магомед стоял, лицо неподвижно — каменное молчание, которое люди привыкли счесть за согласие. Но на этот раз внутри что‑то щёлкнуло. Пальцы правой руки, скрытые бинтом, сжались сильнее. Кожа стянулась, жилки надорвались. Зубы сомкнулись в тихом отврате — не громко, но чувствительно, как зажатая пружина. Ощущение сжатия набирало силу, как будто внутри пробуждался какой‑то запрятанный механизм. Люди, «знавшие» Магомеда, могли бы назвать это «смирением», но в этот момент оно было чем‑то иным: стиснутая энергия, готовая прорваться. Карл заметил, как изменилось выражение лица, но не придал этому нужного значения. Он расправил плечи, словно собираясь завершить сцену. Его тон смягчился, но не стал добрее, а стал предательски спокойным: — Что ж. Ты же сам знал, чем всё это закончится, – он начал разминать руки. – Ты выбрал страдания. Жаль, никто не поможет. А я? Я развею скуку. Он протянул руку, ладонь открыта, в жесте, который одновременно был приглашением и угрозой. Смысл был ясен: «Поддайся, покажи мне, как ты рухнешь». Протянутая рука повисла между ними, малая и напористая. Тишина, которую Карл пытался заполнить словами, обрела паузу, и в эту паузу ворвался внутренний голос. Он звучал не как привычный шёпот, а как анализатор, медленно раскладывающий всё по полкам. «Он — мой сосуд. Я знаю каждую трещину в нём. Он падал столько раз, что падение стало не просто привычкой, а составляющей его жизни. Но он ещё не умер и это раздражает. Почему? Потому что иногда он делает неожиданное. Иногда он отказывается от привычного финала как это было сегодня. Это ни что иное как вызов. Только вот все эти попытки никогда не могли изменить финал» Внутренний голос считал: если сосуд слаб, то его можно довести; если он сильнее, то придётся менять тактику. Но в конечном счёте он сдастся, один единственный момент проявления силы не сможет закрыть собою все те сотни мгновений слабости. Он знал, что он слаб по-настоящему, всегда знал и теперь он ждёт очередного сеанса унижения своего сосуда от руки здешней шавки. Но может быть сегодня день вовсе не для того, чтобы продолжить традицию, а нарушить все правила? Карл, прочитав скрытую напряжённую позу Магомеда, улыбнулся уже по‑другому — не просто жестоко, а с азартом: — Ну? Ну что ты выберешь на этот раз? Сделай что‑нибудь интересное. Покажи, что у тебя есть выбор. Или продолжай быть тем, кем тебе назначили быть. Рука Карла двинулась дальше в попытке дотронуться до Магомеда и сделать ему больно. Каждое его прикосновение к нему приносило ему только боль и ничего больше. Тогда значит ли это, что он чем-то похож на тех монстров? Мир перед глазами Магомеда в очередной раз впал в тьму, где был только он, звуки бьющегося сердца и холодного свиста ветра. Реальность вновь исказилась для него. Вдруг из темноты перед ним вылезла огромная рука того самого чудовища которого он встретил сегодня. Чёрная, когтистая, конечность медленно шла к его лицу чтобы дотронуться и причинить боль. В этот момент внутри разума мальчика что-то щёлкнуло. Неизвестно что именно этот щелчок собой представлял, но он впустил в разум одно небольшое открытие. Каждый, кто приносит другим боль должен за это поплатиться тем же. Карл предвкушал отличную игру над своей любимой жертвой. Как это было всегда и везде. Ничто никогда не менялось в правилах его же игры: он развлекается, а другие должны этому способствовать любым образом. Только вот сегодня жертва нарушила это главное правило. Удар пришёлся в щёку Карла с неожиданной силой. Звук был глухим, но в пустом коридоре он отозвался эхом, будто ударили по стене. Карл пошатнулся, отступил на шаг, и на мгновение его лицо застыло в выражении чистого недоумения. Он коснулся пальцами щеки, словно проверяя, действительно ли это произошло. Тот, кого все считали отбросом и ничтожеством решил дать отпор. Карл поднял глаза, и в них уже не было привычного веселья. Там горела злость, настоящая, неигранная. — Ты… — начал он, но слова сорвались в крик. — ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! Он шагнул вперёд, но второй удар настиг его раньше. Кулак Магомеда врезался прямо в нос. Хруст, резкая боль — Карл отшатнулся, схватился рукой за лицо. Его дыхание сбилось, глаза расширились. А напротив стоял Магомед. Его лицо было искажено нечеловеческой яростью. Зубы стиснуты так сильно, что из дёсен проступила кровь. Глаза налились ещё большими чёрными прожилками, склеры сильнее треснули на части, и взгляд стал почти нечеловеческим. Это был не тот мальчишка, которого привык видеть Карл. Это было что‑то другое, что‑то, что он не мог предугадать. Правая рука Магомеда, перебинтованная, дрожала от напряжения, но кулак был сжат так крепко, что бинт начал рваться. Он поднял руку снова, и в этот раз движение было быстрым, резким, полным накопленной злости. Карл, ещё не успевший оправиться от второго удара, увидел, как кулак летит к нему. Это снова заставило его врасплох. А тем временем тот, кто наблюдал за бойней с самого начала делал для себя заметки о новом открытии. «Произошло то, чего никогда не должно было произойти по логике вещей…» Удар достиг цели, лицо Карла немного отклонилось назад, и его взгляд на несколько секунд встретился с небом, а точнее с потолком. «Тот, которого все в том числе и я презирали и ненавидели за слабость и ничтожность вдруг стал тем кем ему никогда не было суждено быть…» Когда животное загнано в угол, оно становится агрессивным, бьет так сильно, как может, так быстро, как может. Так агрессивно, как может. По чистому инстинкту Магомед схватил Карла за воротник, или то, что он принял за воротник, и быстро прижал его лицо к своему. Его лоб ударил Карла по носу, и кровь брызнула на их одежду. Несмотря на это, Карл ударил его коленом в живот, и от удара и боли у Магомеда вышло все воздух из легких. Его реакцией был удар кулаком в лицо, который каким-то образом оказался чуть сильнее, чем мог почувствовать даже Магомед. «Вместо того, чтобы как всегда сгорать от пламени ненависти обращённое против него внутри себя он решил впервые дать ему возможность выйти наружу и направить через своё тело на того, кто не заслуживает ничего хорошего… Сегодня правила изменились… Сегодня жертва стала палачом» – Ах ты сукин сын! – заорал Карл держась за свой окровавленный нос. – Тебе сегодня конец! Магомед с самого первого дня их встречи знал, что Карл сильнее его. Он буквально превосходит его во всех физических показателей: сила, скорость, прочность, выносливость, ловкость и тому подобное. На его фоне он лишь мелкая сошка, наглая муха решившаяс что может летать вокруг него и своим присутствием вызывать лишь злость. Потому он ни капли не удивился когда в попытке ещё раз нанести удар Карл сделал это первым. Тот попал в левый глаз, голова откинулась назад, тело повело в ту же сторону, он чувствовал как теряет равновесие. «Теперь я вижу это», – внутренний голос и дальше наблюдал за разворачивающейся бойней, его слова и мысли оставались неслышными никем. – «Он предпочёл слабости боль. Вместо того, чтобы попытаться как всегда попытаться не прочувствовать боль, его надломленный, истощённый, но все ещё работающий разум направил его к тому, что погрузиться в неё. Неполностью, совсем чуть-чуть, но этого хватит чтобы дать отпор этому ничтожеству возомнившего себя высшим существом» Левый глаз действительно болел. Это было очень больно, он держался за болящее место левой ладонью сквозь пальцы смотря на потолок. Свет потолочных ламп слепил его, делал картину мира размытым для него, нестабильным и корявым. Казалось будто вся эта боль пульсировала по его нездоровым капиллярам. Он не хотел терпеть эту боль, даже не хотел её вообще чувствовать. Но… одновременно с этим он не собирался отпускать эту боль. Его глаза страдали с самого первого дня его существования в этом мире, не было ни одного дня когда он чувствовал их не такими. Однако именно эта боль заставляла его смотреть на мир не отводя взгляда. Неважно насколько ему больно, сейчас всё это наряду с ненавистью и разочарованием в себе были топливом чтобы двигаться вперёд. Магомед медленно опустил руку от глаза. Боль не утихала, наоборот — она разрасталась, будто кто‑то вливал её прямо в сосуды. Но вместе с этим в груди поднималось что‑то новое: не страх, не желание сбежать, а странное, тяжёлое упорство. Карл, увидев, что противник ещё стоит, ухмыльнулся сквозь кровь. Его зубы были красными, нос распухал, но в глазах горела привычная уверенность. Он привык к тому, что любой его удар ломает чужую волю. — Ну что, хватит? — процедил он, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Ты же знаешь, что не выстоишь. Магомед не ответил. Его дыхание было рваным, плечи дрожали, но взгляд оставался прикован к Карлу. Левый глаз болел, картинка двоилась, но он не моргал. «Вот оно», — произнёс внутренний голос, наблюдая. — «Он не отводит взгляд. Он принимает боль. Он делает её частью себя. Это не сила, это не победа. Это — упрямство. Но иногда именно упрямство ломает правила» Карл шагнул ближе, намереваясь закончить начатое. Его шаги отдавались по пустому коридору, как удары молота. Он поднял руку, готовясь схватить Магомеда за воротник и впечатать в стену. Но Магомед двинулся первым. Его тело, казалось, двигалось само — неуклюже, но резко. Правая перебинтованная рука взметнулась и ударила Карла в челюсть. Звук удара был звонким, как треск сухой ветки. Карл пошатнулся, но удержался. Его глаза расширились — не от боли, а от осознания: этот мальчишка не собирается падать. — Ты… — выдохнул он, и в голосе впервые прозвучала не злость, а удивление. Магомед тяжело дышал, кровь стекала по губам, бинт на руке пропитался чёрным. Но он стоял. И в его взгляде не было привычной пустоты. Там горела ненависть — не к Карлу, а к самому факту его существования, к миру, который сделал его таким. «Сегодня он перестал быть сосудом для чужой боли», — заключил внутренний голос. — «Сегодня он сам стал её источником», – в голосе также слышалось что-то очень зловещее, словно там были исписаны сотни сотни новорождённых планов на свой сосуд. – «И это меняет всё» Карл сжал кулаки, готовясь к новой атаке. Но теперь в его движениях не было лёгкости. Впервые за всё время он чувствовал, что игра вышла из‑под контроля. А Магомед, несмотря на боль, несмотря на слабость, сделал шаг вперёд. Его тело дрожало, но каждый шаг был вызовом. Они рванули друг на друга без слов. Карл был первым: низкий бросок, плечо в корпус, рука к горлу. Магомед встретил его лбом: короткий хедбат, хрип, ладонь в лицо, пальцы в щёку. Они зацепились, заревели, толкая друг друга к шкафчикам. Карл ударил коленом — Магомед выдохнул, вцепился в пиджак, дёрнул вниз, врезал кулаком в челюсть. Карл ткнул большим пальцем в глаз, Магомед рванул за локоть, ткнул лбом снова, ладонью в ухо. Хрип, кровь на губах, дыхание рваное у обоих. Они катились по плитке как сцепившиеся псы: хват — срыв — удар — толчок. Карл попытался прижать — Магомед перекатился, стукнул коленом в печень, короткий боковой в нос. Карл рыкнул, сорвал хват, впечатал Магомеда в шкаф — металл глухо звякнул. В ответ — быстрый, злой удар в солнечное сплетение, шаг внутрь, плечо в грудь. Никакой техники, никакого боевого изящества, только бездумный ближний бой. Руки, ноги, локти. Каждое движение — чтобы сломать дыхание другого. Они не видели коридора, не слышали ламп. Только противник перед лицом и желание продавить его силой. На мгновение оба замерли, тяжело дыша, и снова прыгнули — короче, злее, как звери, которым некуда отступать. – Ты думаешь, что ты круче меня?! – внезапно крикнул Карл подхватывая кулак Магомеда и держа его от своего лица не давая ему коснуться себя. Он был гораздо сильнее его. – Тогда я покажу тебе твоё ПРЕЖНЕЕ МЕСТО! Карл сорвался с цепи. Он бил безостановочно: кулаки, локти, колени — сверху, сбоку, в корпус, по лицу. Каждый удар давил, крошил, ломал дыхание. Магомед съёжился, пытался прикрыться, но защита трещала; он качнулся, врезался спиной в шкафчики, воздух вышел из лёгких. Карл не останавливался — ярость гнала его вперёд, и силуэт Магомеда крошился с каждым ударом, становясь ближе к падению. – Разве ты недостаточно ненавидишь меня?! Неужели твой гнев настолько жалок как и ты?! Ну же! Покажи мне всё что у тебя есть и я покажу тебе какое ты на самом деле сплошное разочарование! Боль росла как волна: резкая в ребрах, тупая в висках, жгучая в глазах. Колени дрогнули. На мгновение мир сузился до рваного хрипа и тяжёлых кулаков Карла. «Неужто я настолько… слаб? Даже со всей этой яростью я не представляю для него никакой угрозы. Тогда как я хотел заставить тех тварей страдать за всё что они сделали со мной?» Карл продолжал безостановочно бить Магомеда. Он не собирался не останавливаться ни на секунду. Единственной его мысль на данный момент была сломать этого мальчика, сломать его окончательно и показать ему, что все сегодняшние труды не стоят ни гроша. Всё чтобы больше никто не смел с ним так поступать. «Все эти кошмары… эти твари… эти бессердечные люди… эти усталость, одиночество, разочарование… а самое главное – боль…» Резко мир замедлился для него как и он сам. Он видит разъярённого Карла, чувствует как вот-вот упадёт и вряд ли больше поднимется. Как вся скопившаяся боль сковывает его как самые толстые и тяжёлые цепи что к тому же обжигает кожу. «Мне… всё… это… НАДОЕЛО!» Магомед сжал правую руку в кулак и со всей силой бьёт Карла прямо по корпусу, в одно из самых прочных мест на теле человека. Но Карла неожиданно сложило. Он выдохнул со стоном, шаг сбился, тело повело назад. «Как?!» – спрашивал себя в мыслях Карл не веря произошедшему. – «Откуда в его дохлом теле столько блядь сил?!» Размышления были прерваны градом ударов со стороны Магомеда. Он бил без остановки, он особо не целился куда бить, удары были не такими сильными как у Карла, но каким-то образом мальчишка послабее вдруг стал немного сильнее. Будто его сила выросла по мере того сколько боли он испытывал в тот момент. А её на самом деле было очень много, но он не обращал на неё внимания. Его цель одна – сломать этого сукина сына и заставить его мерзкий голос наконец заткнуться. Карл не чувствовал, что сражается с тем же парнем, над которым он издевался раньше, скорее, он сражался с маленьким животным. Загнанное в угол, маленькое и слабое, но всё же животное, которое сделает всё, чтобы вырваться на свободу. Он не знал, что делать в такой ситуации. Мысли путались также как и люди под ногами которых он обзывал ничтожными насекомыми. Каждый новый удар, каждая подсечка или любое случайное прикосновение от соперника с целью сокрушить его оставляло за собой последствия. Он уставал, дыхание сильно прерывалось, пот лился с него как после сверхтяжёлой тренировки которой он никогда в жизни не занимался. А ещё была жуткая боль. Да такая, что она словно понемногу парализовала его тело и разум. Он стал медленнее двигаться, медленно соображать, движения были вялыми, руки и ноги дрожали, а его левый бок словно горел от того удара. Но как?! Как так произошло?! Он ведь был сильнее его! Быстрее! И уж тем более прочнее! Так почему же мальчик слабее его избивал его так как это не делал никто?! Где здесь логика? И как он вообще всё ещё стоит на ногах?! Он получил гораздо больше урона чем он, его хрупкое тело должно было в любой момент развалиться, но этого не произошло. Так ещё двигается так бодро словно ни капельки не устал! А как насчёт боли? Это уже было за гранью его понимания. Он сам был готов ныть от боли в одном лишь боку, его глаза слезились, сломанный нос шмыгал. Но человек перед ним не был вовсе похож на человека. Он не показывал ни капли эмоций из того, что ему больно. Неужто ему вообще не больно или же… он просто не реагирует её по привычке? В тот же миг как только эта мысль пронеслась у него в голове он почувствовал то, чего никогда не ожидал рядом с Магомедом – страх. Карл отшатнулся, но не от очередного удара а от неожиданного чувства страха. Он не понимал, откуда он взялся, но он был. Перед ним стоял не тот мальчишка, которого он привык ломать. Перед ним стояло что‑то другое. Магомед дышал тяжело, грудь ходила ходуном, кровь стекала по подбородку, бинты на руке разошлись, но он не дрожал. Его лицо было каменным, глаза налились чёрными прожилками, и в них не было ни боли, ни сомнения, просто ничего. Только пустой взгляд. Он шагнул вперёд. Карл инстинктивно поднял руки, но Магомед врезал снова — коротко, резко, без замаха. Потом ещё. И ещё. Удары не были сильнее, чем раньше, но они шли один за другим, как удары молота по наковальне. Карл отступал, спотыкался, пытался ответить, но каждый раз его движения вязли, а удары Магомеда находили цель. Магомед не думал о том, куда целиться. Его кулаки, локти, колени двигались сами. Он бил в лицо, в корпус, в плечи, в рёбра. Он бил, пока Карл не начал закрываться руками, пока его дыхание не стало рваным, пока его глаза не наполнились тем самым страхом, который он сам всегда внушал другим. Коридор звенел от ударов и тяжёлого дыхания. Металл шкафчиков дрожал, плитка под ногами скользила от пота и крови. Всё вокруг исчезло — остались только два зверя, сцепившиеся насмерть. Карл попытался рвануться вперёд, но Магомед встретил его плечом, впечатал в стену и ударил лбом. Кровь брызнула на пол. Карл застонал, но Магомед не остановился. Он бил дальше, молча, без эмоций, словно выполнял приговор. И в этот момент Карл понял: он больше не контролирует бой. Он больше не контролирует ничего. Он вообще потерял любой контроль. Для него это была потеря. А что для Магомеда? А для Магомеда это было открытием. Внутри него поднималось что‑то новое, дикое, незнакомое. Мысль билась в голове, как приказ: сломай его, сделай ему больно, заставь его почувствовать всё, что чувствовал ты. И он подчинялся. Каждый удар, каждое движение, каждый взгляд на поверженного врага были направлены на то, чтобы медленно, мучительно ломать Карла. Он не замечал, как после каждого удара зубы скалились в звериной ухмылке, как взгляд становился одержимым, как руки дрожали не от усталости, а от жажды ранить. А внутренний голос впервые за долгие годы ощутил замешательство. Десять лет он наблюдал за этим существом, считал его раскрытой книгой, где нет места неожиданностям. Всё должно было идти по одному пути — путь боли, ведущий к смерти. Но сейчас… «Я впервые не знаю, что сказать», — голос звучал срывающимся шёпотом. — «Я был уверен, что мой сосуд не свернёт с дороги, что он рухнет там, где должен рухнуть… Так почему… почему он всё ещё стоит? Почему он всё ещё… СУЩЕСТВУЕТ?!» Битва шла к своей кульминации, к своему концу. Магомед опьянённый незнакомым для него жаждой битвы считал, что победа в его руках. Что ему больше не стоит опасаться своего противника. Как же сильно он ошибался. Карл внезапно срывом ушёл в бок и в следующую секунду оказался за спиной. Не успел Магомед даже удивлённо моргнуть как рука Карла нырнула под подбородок, другая зафиксировала затылок, корпус навалился всем весом. Удушающий захват сел плотно, без щели для воздуха. Магомеда повело назад, ноги дрогнули. Пальцы вцепились в предплечье, но хват был железный. Дыхание оборвалось, стало резким, рваным. В голове гул, как от запертой двери, за которой заканчивается воздух. Он дёрнулся раз, второй, сместил плечо — бесполезно. Карл только сильнее затянул, прижимая его к себе. — Ну что, герой, — прошипел он сквозь зубы, — вот и всё. Ты думал, что можешь поднять на меня руку и уйти безнаказанным?! Ты всегда был мусором, и сейчас я это докажу! Нагрузка росла — на шею, лёгкие, глаза. Каждая секунда тяжела, как плита. Страдало также сознание. Оно медленно и с болью уходило вместе с картиной мира перед глазами уступая место надвигающейся тьме. И тогда, когда мысль о том, чтобы сдаться, уже коснулась его, в голове раздался голос: — Пройти так далеко и сдаться? Не смей, не смей позорить НАС! Сражайся! Сражайся до конца! Ты должен победить любой ЦЕНОЙ! После этих слов его разум за мгновение очистился и настроился на одну единственную мысль: победить любой ценой. Он перестал метаться. Перевёл вес, зацепился носком, подал корпус чуть вперёд, чтобы выиграть мгновение. Карл почувствовал движение и усмехнулся: — Дёргайся, дёргайся… всё равно конец. Магомед был на грани потери сознания и это заставило его вложить всё в одно единственное придуманное решение. Его разум сейчас не был настроен как у человека. Сейчас он был подобен дикому зверю пытавшийся вырваться на волю с помощью того с чем он был создан. – Когда дикое животное загнано в угол, оно не выбирает достойные методы. Оно выбирает те, что работают. Оно не думает о правилах. Оно кусает, царапает, рвёт. Что угодно только ради одного – выжитъ. Мальчишка медленно открыл рот обнажая свои зубы. Зубы были окровавлены чёрной кровью, он приблизил лицо к руке Карла, его зубы вот-вот должны были быть у его плоти. И в этом мире, в его новом существовании он был обязан просуществовать как можно дольше. С этой последней мысль челюсть сомкнулась вокруг испорченной человеческой плоти… В коридоре раздался крик боли и звук школьного звонка… И лишь один человек вышел из этой битвы победителем лишь благодаря тому, что в последний момент отбросил всё человеческое…

***

Кабинет директора школы всегда был особым местом. Здесь оказывались по разным поводам: за грамоты, за выбор колледжа, за редкие разговоры об успехах. Но чаще — из‑за неприятностей. Сломанные правила, сломанные носы, сломанные планы учебного дня. И по какой-то причине эти самые неприятности сами преследовали его. Кабинет напоминал маленький музей дисциплины. Тёмный дубовый стол с отполированными углами, где блеск на лакированной поверхности был не столько красотой, сколько предупреждением: здесь всё фиксируется и измеряется. На стенах — рамки с дипломами, благодарственными письмами, фотографиями выпускников по годам, будто витрины судеб, сложенных в аккуратные ряды. В книжном шкафу — методички, сборники законов об образовании, психологические справочники, в которых ответы обычно не совпадают с реальностью. В углу — кофейный аппарат, от него пахло терпкой горечью, смешанной с бумагой и старым деревом. Пальма на подоконнике тянулась к свету — единственная живая деталь в пространстве из приказов и отчётов. Директора же звали мистер Гилберт. Мистер Гилберт — мужчина среднего возраста, сухой, собранный. Светлая рубашка, чёткий узел галстука, очки с тонкой оправой, которые он то и дело поправлял, когда слушал доклады учителей и пересказы свидетелей. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость: слишком много лет он слышал одни и те же истории о драках, конфликтах и сломанных судьбах. – Прогул уроков, драка в школьном коридоре с особой жестокостью…, – мужчина глубоко вздохнул от усталости. – Неудивительно что никто не вышел в коридор на ваши крики, это же вы оба, – он продолжил читать. – Причинение вреда учениками друг другу с нанесением ужасных травм в том числе и сильного укуса руки…, – он взял небольшую паузу и снова заговорил. — Итак, — сказал он. Он снял очки, протёр их платком, глубоко вздохнул и, наконец, повернулся на своём крутящемся стуле. – Вроде ничего нового, да только я не ожидал увидеть тебя в списке активных участников этой катастрофы, Магомед. На стуле перед столом сидел Магомед, сидел и молчал. Пиджак испорчен: ворот разорван, ткань на плече потёрта и залоснилась от чужих хваток. Бинты на правой руке разошлись, пропитались чёрной, уже подсохшей кровью; на костяшках — свежие порезы. Лицо в синяках: левый глаз припух, правый держал в себе напряжённый, пустой взгляд, который не искал сочувствия. Он сидел прямо, но не уверенно — как человек, привыкший держать спину от удара, а не от гордости. Руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали, будто ещё слышали ритм недавней схватки. Мистер Гилберт посмотрел на него поверх очков. Взгляд был строгим, но не злым — скорее испытующим. — Ну что ж, Магомед, — произнёс он медленно, отчётливо, — я выслушал всё, что мне рассказали. И теперь хочу услышать тебя. Есть что добавить? Тишина в кабинете стала особенно тяжёлой. Каждое слово, которое мог бы сказать Магомед, теперь весило больше, чем все удары, что он получил в коридоре. Мальчишка глубоко и тяжело вздохнул. Боль в груди тут же отозвалась острыми иглами в лёгких. Он смотрел на свои руки — руки, испачканные не только его собственной кровью, но и чужой. От этого зрелища внутри поднималось странное, противоречивое чувство: отвращение и гордость, страх и облегчение. Наконец, собравшись с мыслями, он заговорил: — А что я могу добавить? — спросил он и поднял взгляд на директора. — Всё, что вам сказали, правда. Я действительно подрался с этим… Галлагером. И да, я укусил его за руку. Есть ли смысл спрашивать меня? — Есть, — коротко и твёрдо ответил мистер Гилберт. Его голос не повышался, но в нём чувствовалась сталь. — Я хочу знать, почему в этот раз ты поступил не так, как раньше. Что подтолкнуло тебя? — Что меня подтолкнуло? — тихо переспросил Магомед, отводя взгляд в сторону. Его пальцы машинально коснулись подбородка, а взгляд директора зацепился за бинт на руке. — Кстати, — заметил Гилберт, — что с рукой? Видно, что перевязана она была задолго до драки. Возможно, ещё утром. Ты где-то поранился или… — Случайно разбил зеркало, — быстро ответил Магомед, но в голосе чувствовалась поспешность. Он утаил часть правды. — Ничего страшного. Пара порезов. Писать и листать страницы смогу, так что на учёбе это не скажется. — У тебя никогда не было проблем с учёбой, — заметил директор, чуть прищурившись. — Оценки хорошие, знания обширные, практические задания выполняешь уверенно… – Рисование, – вдруг сказал Магомед перебивая директора. – Что? – У меня серьёзные трудности с рисованием. Да и ко всем этим «важным художественным» предметам, – саркастически сказал он. Гилберт не улыбнулся. – Но со всем остальным проблем у тебя нет… вроде как и с самоконтролем, – напомнил мистер Гилберт давя на больную тему их сегодняшнего разговора. – Ты так и не ответил на один из моих вопросов. Что натолкнуло тебя подраться с Карлом? Магомед замялся. Его плечи чуть опустились, взгляд снова ушёл в сторону. — Это… сложно объяснить, — пробормотал он, словно надеясь, что этого будет достаточно. Но директор не отступил. – У меня полно времени в запасе которые я могу уделить сегодня вам со вторым виновником. Да только мне приходится делить время на вас обоих, а не отдавать предпочтение кому-то одному. Так что давай, расскажи мне правду, я выслушаю тебя. Магомед молчал. Секунды тянулись вязко, как густой сироп. В кабинете было слишком тихо: слышался только тиканье настенных часов и редкий скрип стула, когда мистер Гилберт слегка менял позу. Эта тишина давила сильнее, чем слова. Мальчишка сжал пальцы в кулаки, снова посмотрел на свои руки. Они дрожали — не от страха, а от напряжения. Он чувствовал, как кожа на костяшках саднит, как бинт на правой руке неприятно тянет, будто напоминая о том, что случилось утром. — Я… — начал он, но голос предательски дрогнул. Он кашлянул, сделал вдох и продолжил: — Я не знаю, как это объяснить. — Попробуй, — спокойно, но твёрдо сказал директор. — Ты ведь понимаешь, что для меня важно не только то, что произошло, но и почему. Магомед поднял глаза. Взгляд был тяжёлым, уставшим, но в нём не было привычного смирения. — Он… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Он… и они всегда считали меня мусором. Всегда. И я терпел. Каждый раз. Но сегодня… — он сжал зубы, и в голосе прорезалась злость, — сегодня я не смог. Гилберт чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок. — Не смог? Или не захотел? Магомед отвёл взгляд, уставился в пол. — Какая разница? — тихо сказал он. — Я просто… устал. От него. От всего. Директор внимательно посмотрел на него, поправил очки. — Разница есть, — произнёс он. — Если ты не смог — это слабость. Если не захотел — это выбор. И я хочу понять, что именно произошло. Магомед молчал. Внутри него всё кипело: воспоминания о криках, о боли, о том, как он впервые позволил себе ударить в ответ. Он чувствовал, что если скажет правду, то откроет слишком много. Но и молчать было невозможно — взгляд директора прожигал его насквозь. — Я не хотел больше быть жертвой, — наконец выдавил он. — Не захотел мириться с этим. Извечное смирение не является выходом из моей ситуации. Эти слова повисли в воздухе. Простые, но тяжёлые. Мистер Гилберт долго смотрел на него, потом откинулся на спинку кресла и медленно произнёс: — Вот это уже ответ. Он сделал паузу, словно давая Магомеду возможность осознать сказанное, и добавил: — Но теперь мне нужно понять, что ты собираешься делать дальше. Мистер Гилберт долго смотрел на Магомеда — не оценивая, а взвешивая. Потом он медленно кивнул, убрал очки в футляр и сложил руки на столе. — Ладно, — произнёс он ровно. — Разговор на сегодня закончим. Я принимаю решение. Он сделал короткую паузу, чтобы каждое слово легло точно. — Ты будешь отстранён от посещения уроков на одну неделю. Учителя пришлют тебе задания и материалы онлайн. Всё — по расписанию, без скидок. Выполняй и присылай вовремя. Он наклонился чуть вперёд, голос остался строгим, но в нём появилась мягкая нотка: — И да, это не наказание только ради наказания. После сегодняшнего дня тебе нужен воздух. Отдохни. Приведи себя в порядок. Но постарайся не пропасть — держи связь с кураторами и со мной. А ещё как выйдешь тебе желательно направиться в медпункт, а то на тебе живого места не найдёшь. Магомед молчал. Лицо оставалось каменным, взгляд — спокойным, почти пустым. Но пальцы на коленях чуть дрогнули, бинт на руке натянулся, будто он непроизвольно сжал кулак. Внутри это решение задело его глубже, чем он ожидал: в нём впервые прозвучало не обвинение, а возможность выдохнуть. — Всё ясно? — уточнил директор. — Да, — тихо сказал Магомед. Голос был ровным, без эмоций. Гилберт кивнул и отодвинул папку, давая понять, что встреча окончена. — Можешь идти. Задания начнут приходить сегодня вечером. Если что — напиши. Если к несчастью встретишь по пути Галлагера передай ему чтобы срочно зашёл сюда, у меня с ним будет важный разговор. Магомед поднялся. Пиджак на плечах сел неровно, порванный ворот лег на ключицы. Он медленно повернулся к двери, сделал два шага и положил руку на холодную латунную ручку. На мгновение задержался — едва заметно. Голова опустилась, дыхание стало глубже. — Спасибо, — прошептал он почти неслышно и открыл дверь. Коридор принял его тишиной. Он вышел, не оглядываясь, и шаги растворились между стенами, где наконец можно было позволить себе хотя бы один полный вдох. Он надеялся побыть немного в одиночестве, слишком много чего произошло за сегодняшний день. Но все его надежды рухнули когда за спиной раздался знакомый голос: — Эй, ты! Карл. Вечная заноза в заднице. Он быстро приближался, шаги отдавались гулким эхом. Лицо его было перекошено злостью, но в этой злости теперь читалась и усталость. На руке — свежая повязка, белая ткань уже пропиталась пятнами крови. След от укуса проступал сквозь бинт, и каждый его рывок рукой выдавал боль, которую он тщетно пытался скрыть. Видно было, что он только что вышел из медпункта: на переносице пластырь, под глазом синяк, губа рассечена. Карл схватил Магомеда за воротник и дёрнул на себя. — Думаешь, это конец?! — заорал он, брызгая слюной. — Думаешь, что если один раз укусил меня, то теперь можешь ходить тут, как победитель?! Я тебя уничтожу, слышишь?! Я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом своём слове и каждом своём шаге! Он тряс его, словно хотел вытрясти из него страх. Но Магомед не сопротивлялся. Ему это надоело. Он смотрел прямо в глаза Карлу — спокойно, без единой эмоции. И тут он решил, что с него на сегодня хватит. — Заткнись, — произнёс он тихо, ровно, без интонации. Карла пробрало до мурашек. Его пальцы на воротнике дрогнули, но он не отпустил. И тогда Магомед заговорил другим голосом — чужим для самого себя. Лживым, весёлым, почти игривым, но в этой фальшивой лёгкости слышалась угроза, от которой холодело внутри. — Знаешь, Карл, мне абсолютно плевать на тебя с самого первого дня когда мы встретились. На твои крики, на твои угрозы, на то, что ты можешь со мной сделать. Хочешь — бей, хочешь — ломай, хочешь — убей прямо здесь. Но вот что ты никогда не сможешь сделать… — он наклонился чуть ближе, улыбнувшись так, что улыбка выглядела скорее оскалом. — Ты никогда не сломаешь меня. Ни-ког-да. Слова прозвучали тихо, но в пустом коридоре они отозвались громче любого крика. – А теперь, прежде чем ты пойдёшь к директору по его личному требованию, я тут хотел уж очень давно сказать кое-что… Карл замер. Его дыхание стало тяжёлым, пальцы на воротнике ослабли. В глазах мелькнуло то самое чувство, которое он ненавидел больше всего — сомнение. Магомед медленно отстранился, поправил воротник и сказал то, чего хотел. – Знаешь, в тот день, когда мы впервые встретились случилось кое-что неприятное. Ты конечно об этом не помнишь, мудак ты ебучий которому на всех тут наплевать, но это было тогда, когда ты всех толкал и среди этих людей был я. Тогда ты сказал одну простую фразу которую я хочу сказать тебе со всей моей ненавистью к тебе… В этот момент Магомед приблизил своё лицо к лицу Карлу и чуть наклонился вперёд. Хоть в реальности он был и ниже Карла, но для Карла в этот момент он казался гораздо больше него самого. Он словно стоял перед огромным лицом самого дьявола. И тишину разорвал Магомед сказав эти самые слова: – Уйди с дороги. Карл снова почувствовал тот страх, только этот был гораздо сильнее чем в прошлый раз. Ему хотелось накричать на него, выбить этой шавке все зубы и заставить его проглотить свой собственный язык, но всё, что он сделал, так это отошёл на шаг в сторону и медленно ушёл в сторону кабинета директора. Магомед обернулся, его взгляд зацепился за руку которую он укусил. Он всё ещё помнил вкус чужой крови во ртв, крик Карла наполненный болью. Он не заметил, как с оскалом хищника обнажил свои зубы и лизнул губы. Магомед решил не идти в медпункт, а сразу в детский дом. Директор сказал «желательно», а не «обязательно», так что он имеет здесь свободу действий. И к тому же, сейчас он чувствует внутри себя что-то приятное. Может, эта была радость? Возможно, но он не уверен в своих чувствах. А тем временем голос окончательно запутался в своём сосуде. Сегодняшний день стал испытанием не только для мальчишки, но и для его сожителя. – Слабый… ничтожный… разочарование, – перечислял голос наблюдая за Магомедом. – Но, по крайней мере он не из тех, кто будет вечно мириться со своей судьбой… Это многое меняет. Сосуд показал нечто такое, что могло помешать его планам которые на заготовил ещё десятилетие назад. Их придётся переработать, исправлять, сделать новые расчёты на новые выходки мальчишки. Всё это делали его работа по достижению цели сложнее. Но от этого становилось только интереснее. И самое удивительное в том, что голос теперь будет относиться к нему чуть по-другому. – Думаю мне попался более достойный сосуд чем мне казалось всё это время.