Один единственный и желанный для всех

Меня зовут Магомед… Просто Магомед. Моему разуму тридцать лет, а телу только двенадцать. Я всё ещё продолжаю писать, потому что бумага не перебивает. Она принимает всё, даже то, что мне стыдно признавать вслух. Магомед сидел, чуть наклонившись над тетрадью. Его движения стали заметно точнее, собраннее. За последние два года он немного подрос, вытянулся, стал чуть жилистым: плечи обозначились, сухожилия на запястьях выступили, взгляд поселился глубже, чем раньше. Он писал аккуратно, будто каждую строку нужно было отмерить и не дать ей расползтись подобно трещинам на зеркале как это иногда происходило с мыслями. Последние два года вышли… спокойнее предыдущих. Если, конечно, отсутствие нормального сна, еды и прочих «радостей» существования можно назвать спокойствием. Точнее будет сказать: новых проблем почти не возникло. Иногда мальчишке хотелось чтобы страницы дневника могли сами озвучивать то, что на них написано. Тогда читателю пришлось бы слушать много сарказма со стороны автора. Немногое изменилось с того дня, когда мы с Карлом набили друг другу лица. Этот день я никогда не забуду: в нём за раз произошло столько всего, что пересказ занял бы не одну страницу. А страниц у меня хоть отбавляй, но тратить впустую не хочется… Прямо как я делаю сейчас этими строками. Так, чёрт возьми, зачем я пишу об этом прямо… БЛЯДЬ! Короче. Чем закончилось тогда: я избил Карла, а он не оставил на мне ни единого живого места. На следующий день я едва мог подняться с кровати. Чувствовал себя беспомощным. Впрочем ничего нового. Но не я один вышел из боя с травмами. Я укусил Карла за руку — так сильно, словно на мгновение стал диким зверем. Я ещё ясно помню тепло его крови на губах, вкус во рту, желание вгрызться глубже и оторвать кусок… Тайм-аут! Магомед откинулся на спинку стула, удивлённо глядя на последние строки. Для убеждения даже протёр глаза, стараясь не слишком сильно давить на них. В последние месяцы капилляры в глазах расширились совсем чуть-чуть, но дискомфорт всё равно усилился. Приходилось по несколько раз в день капать дешёвые капли, которые закупали медсёстры детдома, экономя на его страданиях. — Что-то я слишком отхожу от темы… — пробормотал он, почесав затылок и тяжело вздохнув. — Опять. Это было привычно. Ещё с прошлого существования он имел склонность зацикливаться на какой-нибудь мысли и погружаться в неё с головой. Для человека, который считает, что внимание к мелочам только усложняет жизнь, эта особенность давно стала раздражающей. — Может, это от того, что я давно нормально мясо не ел? — он уставился в потолок, представляя тарелку свежеприготовленного мяса, ещё дымящегося. Но мотнул головой и отбросил мысль. — Да нет, фигня идея. Веганы же как-то обходятся без мяса годами и не дохнут сразу. Так что надо собраться и закончить запись. С твёрдым намерением он вновь взялся за ручку. После того случая изменилось несколько вещей. Во-первых: Карл перестал доставать меня. Да, звучит странно, но так и есть. Конечно, нюансы остались: он продолжал обзывать, оскорблять, пытался словесно унизить. Но новой драки он не хотел. Видимо, хватило одного раза. Своих дружков, или как я их называю, «дворовых бешеных собак которых по первой же возможности нужно застрелить» он тоже не звал. Считал это низким для себя: просить помощи, чтобы избить «ничтожество». В прошлом существовании я бы рассмеялся, а здесь лишь закатываю глаза. Его «снисходительность» — пустая маска. Очередная мразь, коих вокруг полно. Кстати, есть ещё кое-что интересная, но в то же время не самая лучшая деталь. Некоторые из тех, кого Карл давил годами, в первое время подходили ко мне за помощью. Просили «вступиться», «постоять рядом», «сказать ему». Что я делал в подобных ситуациях? Всё просто: я всегда отказывался. Иногда просто молча проходил мимо. В крайних случаях — прогонял. Даже разок пришлось толкнуть одного слишком упёртого и одновременно тупого ученика. Потому что я помнил их лица в той толпе, когда они смотрели, как меня ломают, и радовались. Важно помнить одно: в один день публика будет тебе аплодировать, а в другой гнобить тебя. Они любят лишь зрелище приятное для них. От таких мыслей мальчик стиснул зубы. Ручка сорвалась в злость: — Отбросы, трусы, пустые. Лижут сапоги, пока их не топчут. Память у них короткая, честь — одноразовая. Чернила на строках легли плотнее, чем нужно; буквы стали угловатыми, как осколки. Он остановился, выдохнул, положил ладонь на бумагу, чтобы успокоить себя и текст. Пауза вытянулась, гнев осел тяжёлым слоем, как пыль. Он научился держать лицо пустым — не из гордости, из экономии сил. Паузы между словами стали длиннее, но точнее; в них было меньше мальчишки и больше человека, который привык выбирать, когда говорить, а когда молчать. В дневнике он позволял себе быть честным: признавался, что иногда просыпается с тем же голосом в голове, как в тот день, и что контроль — это не одна победа, а постоянная работа. За два года я перестал искать объяснений другим и начал искать объяснения себе. Карл живёт в своих правилах, ученики — в своём страхе. А я — между. Если меня считают ненормальным — пусть. Нормальность в этом плане слишком хрупкая, ломается от одного крика. Я пишу, чтобы помнить: выбор был мой. И дальше тоже будет моим. Он отложил ручку, посидел, прислушиваясь к тишине, и вернул ладонь на страницу. Строка вышла ровной, твёрдой — как дыхание, которое он наконец научился удерживать. Однако, его кое-что не устраивало. А именно то насколько короткой и незначимой получилась эта запись. Конечно у него не было чёткой выраженного стандарта когда он писал эти самые записи. Обычно они получались у него короткими, иногда чуть длиннее и ещё реже длинными. Говоря по секрету он как бы вообще не любил писать что-либо ручкой или карандашом или каким-либо другим способом когда в этом активно участвовала его рука и почерк. Считал это скучным делом не требующий особого внимания. Ведение записей в дневнике стало единственным исключением, да и этот факт просто не вызывал тоску и раздражение как при других обстоятельствах. – Чёрт, я снова слишком много думаю, – Магомед пару раз легонько ударил себя кулаком по голове словно пытаясь вытрясти оттуда все эти неугомонные мысли. – Надо закончить запись чем-то интересным. Чем-то значимым. Чем-то…, – мальчишка призадумался. Он удобно положил одну ногу на другую, руку с ручкой приложил к подбородку, взгляд его задумчивый глядел то ли в потолок, то ли в стену. – О чём писать? Опять про детский дом? Про то, что я сирота? Нет. Это мой дневник, а не жалкая история с названием «Детский дом, или как я стал сиротой». Про школу я уже рассказал. Что добавить? Составить досье на каждую мразь? Перечислить все авантюры Карла? Да, хватило бы на небольшой тюремный срок… Но это всё мелкое. Это не то, что действительно жжёт меня изнутри. Идей было крайне мало. Но одна всё же сильно выделялась из них. – Эхх, – Магомед тяжело вздохнул. Он знал к чему это приведёт его. Знал по опыту какой в итоге путь для писания он выберет. – Тогда я предпочитаю написать что-то о таком, чего мне никогда не забыть. Он снова наклонился вперёд и медленно протянул руку с ручкой к странице. Затем спустя несколько секунд он начал писать новые слова, но с похожим смыслом. Семь лет… Именно столько прошло с того дня, когда я впервые оказался в своём вечном кошмаре. Замёрзший ад, где каждая секунда пребывания была пыткой. Холод, что сжимал моё сердце. Лес, не имеющий ни начала, ни конца. Монстры, что ждали меня там почти каждый раз, когда моё сознание низвергалось в то место. Меня там… умертвили. Снова и снова. Каждый чёртов раз. Всегда было одно начало и один конец. Ничто не менялось, только становилось всё хуже и хуже. Сначала меня убил огромный монстр — высокая женщина с оранжевыми, спутанными волосами и неестественными руками и ногами. Она была настоящей машиной для убийств, лишённой даже намёка на сострадание. Её скорость, сила, умение скрываться между кронами деревьев и устраивать засады с таким громоздким телом казались невозможными. Всё это существовало ради одной цели — как можно дольше мучить жертву перед тем, как покончить с ней. И хуже всего то, что этой самой её «любимой» жертвой был я. Из всех её черт больше всего меня пугал именно размер. Я встречал существ, чей рост превышал всякую норму моего родного мира, но выше неё — никого. И всё же, будучи взрослым человеком в теле мальчика, я боялся просто находиться рядом с ней. Ведь перед ней я всё равно чувствовал себя таким же маленьким и беззащитным ребёнком как при нашей первой встрече. Магомед краем глаза заметил, как с его кровати будто бы сползали длинные оранжевые волосы. Сердце ухнуло вниз. Он резко метнул взгляд в сторону, голова последовала за ним. Но никого здесь не было. Он был здесь один, совершенно один. Ничьих волос на его кровати не было. Ему просто показалось. Медленно, с настороженностью, он повернул голову обратно и снова уставился в дневник. Рука дрожала, но он заставил её продолжить писать. После того случая у меня был год. Ровно один год, когда я мог не тревожиться о том, что снова окажусь в том самом кошмаре. Просто потому, что у меня возникли другие проблемы, в частности со здоровьем. Одной из этих бед стали мои глаза. Врачи диагностировали кое-какой синдром: слёзные железы не работают вовсе. Настоящая загадка для них — они не могли понять причину. Ни один известный источник заболеваний не подходил. Капилляры также стали больше обычных, глаза превратились в разбитые фарфоровые блюдца. В итоге врачи написали в карточке «неизвестность» и отпустили меня с каплями, которые я капаю себе в глаза до сих пор. Без них я не могу обойтись. Я однажды попробовал — и это привело к последствиям, о которых лучше не вспоминать. Сначала было сложно привыкнуть к этим ощущениям, но со временем я прижился с недугом. Привык и к издевательствам со стороны людей в школе и детдоме. Их косые взгляды, смешки, мерзкие комментарии. Единственное место, где я мог не беспокоиться, что кто-то косо взглянет мне в глаза был как ни странно лес из кошмара. Там я чувствовал себя немного лучше, глаза не так сильно болели, да и монстры там никак не реагировали на них… кроме одной женщины конечно. Тот раз я НИКОГДА не забуду! Магомед положил ручку на стол и взял из кармана те самые капли для его измученных глаз. Запрокинув голову назад он поднял бутылку с жидкостью и пару раз капнул сначала в один глаз, потом другой. Сразу же он почувствовал лёгкую тяжесть на своих глазах, но затем это чувство ушло и пришло облегчение. – И всё же, с ними я чувствую себя беспомощным, – промолвил Магомед, вновь наклонился над дневником и продолжил писать. И как уже говорил прошёл год прежде чем я снова попал в тот самый лес. И, как вы уже знаете, я умер, снова. Только на этот раз не от рук какого-то монстра или другого любого существа. Меня погубил жестокий холод. Знаете, в этом даже доля иронии. В прошлом существовании я был также уязвим к холоду. Всегда носил тёплую одежду даже когда на улице были тепло и безветренно. Там, где другие ходили босиком я всегда приходил в носках. А когда наступила осень или что ещё хуже зима я вообще старался как можно больше времени проводить дома, там где для меня есть тепло. Да и то надевая кучу тёплых вещей и просиживая под пледом. Здесь же это не обошло меня стороной. Только холод стал сильнее и более приставучим. В кошмаре я не раз умирал от холода: как бы я ни пытался выжить, в итоге падал в снег и больше не открывал глаза, лишь только когда просыпался. От таких частых кошмаров мне невольно казалось, будто холод из того места преследует меня постоянно, даже за пределами сна. Порою мне кажется, будто я начинаю мёрзнуть изнутри. Магомед отложил ручку в сторону и инстинктивно обхватил себя руками за плечи. Он начал потирать своё тело, пытаясь согреться, ведь ему казалось, что в комнате стало прохладнее, чем обычно. Однажды вместо дневного солнечного леса я попал на его обратную сторону — ночной лес. Тогда я окончательно убедился: это место не просто страшное, оно проклятое. Если бы оно существовало в реальности, его бы боялись даже самые безумные. Хотя кто знает… может, всё то, что я называю «нынешней реальностью», вовсе не является ею? Может, именно лес — и есть настоящая форма мира, а всё остальное лишь иллюзия, временная декорация, чтобы я не сошёл с ума. Ночной лес был в разы хуже. Холод, с которым я мог справиться хотя бы полчаса днём, ночью обретал невиданную мощь. Он проникал в кости, в дыхание, в мысли. А что до неба? Его словно не существовало. Лишь тёмное пятно, пустое, без единой звезды. И это пугало меня больше всего. Бывало пару раз, что мой ненормальный разум и больная фантазия рисовали картину: я смотрю наверх — и вижу не пустоту, а огромное лицо. Лицо с безумным взглядом, глядящее прямо на меня. Оно не моргало, не шевелилось, просто смотрело. И от этого взгляда хотелось кричать, но крик застревал в горле. Это… это блядь даже страшно описывать. И в ту же ночь я встретился с ней. Монстр из легенд, существо созданное под ночным небом и полнолунием. Тварь которая стала ещё одним из моих «личных» убийц. Большой злой волк или же чёртов оборотень. Как подобает своему образу из легенд, она была огромной. Могла ходить на задних лапах, как человек, но чаще всего предпочитала гоняться за мной на четвереньках, превращая каждое движение в охоту. Её дыхание было тяжёлым, горячим, и я слышал его за спиной, даже когда бежал изо всех сил. Ох, как же я ненавижу её игры в догонялки. Изощрённая версия этой самой игры, где я — маленький и медленный зайчик, а она — огромный злой волк, гонящийся за мной по пятам по ночному лесу, где дальше пары метров не видно ничего. Я всегда бегу изо всех сил, прорываюсь сквозь толщу снега, врезаюсь в деревья, спотыкаюсь и падаю, снова встаю, а монстр всё равно близок. Она нарочно растягивает это удовольствие, мучая меня. Иллюзия того, что у меня есть шанс, ничтожный шанс на успех, — обман, перетёкший в самообман. Иногда я всё ещё думаю, что шанс у меня и вправду есть… Надежда умирает последней, так ведь? В моём случае она умерла самой первой. Эта оборотень теперь преследует меня почти каждый раз, когда я попадаю в лес ночью. Понять, находится ли она рядом, почти невозможно. Но у неё есть традиция: каждый раз, когда она хочет дать мне знать о своём присутствии и о начале «голодных игр», она царапает когтями стволы деревьев. Этот звук — жуткий, режущий, и я знаю, что никогда его не забуду. Магомед поднял голову от дневника. В комнате было тихо, но вдруг позади раздался звук. Он доносился от шкафа. Скрежет, похожий на когти, царапающие дерево. Он положил обе руки и ручку на стол и замер. Его поза была напряжённой, словно все мышцы затвердели. Очень медленно, с дрожащей головой, он повернулся назад. Взгляд метался по комнате, останавливаясь на старом шкафу. Мебель была нетронутой. Ничто не испорчено. Это только его рассудок оказался испорченным, и всё это ему просто показалось. Магомед опустил взгляд вниз и снова посмотрел на дневник. Взяв ручку, он громко сглотнул, будто проглотил комок воздуха, и задумался. — А стоит ли мне писать дальше? — пробормотал он. Идея была разумной. Он явно был не в лучшем состоянии. Ночь, завтра рано вставать в школу, усталость, галлюцинации, связанные с кошмаром и его обитателями. Этого ада было достаточно, чтобы остановиться и продолжить завтра. Но он сжал зубы. — Нет, так нельзя. Надо закончить запись в тот же день, в который я её начал. Нельзя позволять себе забывать про всё это. Он снова наклонился над страницей, и в этот момент ему показалось, что ручка стала тяжелее, будто сама бумага сопротивлялась словам. Но он заставил себя писать. И наконец третья по счёту тварь которая разделяет роль моего личного мучителя вместе с остальными двумя. Но на сей раз этой оказалось не очередное ужасное существо, а человек, точнее женщина с чёрными волосами и в наряде охотницы, или как тут называют егерем. Можно было подумать, что она, будучи человеком, будет для меня самым «лучшим» выбором кому я могу попасться на очередной сеанс страданий… Но как полагается человеку, он не всегда будет подобен самому себе. В этом случае человек оказался куда более злым чем монстр. С ней я встретился два года назад, позже всех остальных. Но в отличии от двух предыдущих разов эта встреча продлилась НАМНОГО дольше остальных. Я снова оказался в ночном лесу, был (не) готов встретиться с оборотнем или помереть от холода, но в итоге попал в её капкан, а позже она поймала меня и затащила в свою хижину, а там в подвал. Место было… ужасным. В воздухе летал тяжёлый металлический запах, было темно и сыро, повсюду разбросаны человеческие части тел убитых ею людей, а сама она взялась за инструменты и пытала меня. Это длилось долго, почти вечность. Каждая секунда пребывания там была невыносимой. Страдали одновременно моё тело и разум. Я кричал. Кричал так, что голос сорвался и превратился в хрип. Но в этом месте никто не слышал, никто не слушал. Только она наслаждалась моими звуками, как музыкой. Каждый удар, каждое прикосновение её холодных рук было рассчитано. Она знала, где боль сильнее, где страх глубже и где нужно вонзить лезвие. Я помню, как она наклонялась ко мне, её лицо было близко, и я видел глаза — пустые, холодные, как лёд. В них не было ни капли сострадания, ни капли сожаления, да там даже эмоций не было. Только пустота, бездна пугающая своей глубиной и неизвестностью. А если интерес и был, то только к тому, как долго я выдержу. Время потеряло смысл. Минуты тянулись как часы, часы — как вечность. Я перестал понимать, где конец и где начало. Всё превратилось в один бесконечный поток боли. Но я выжил. Не уверен как мне это удалось. Тогда мне помог голос из моей головы. Я не знаю кто это был. Мой разбитый разум? Некое другое существо из кошмара? Не имею ни малейшего понятия кем он является, но с тех пор он иногда разговаривает со мной. Мне ещё ни разу не удалось вывести его на разговор по своей инициативе, он сам решает когда прийти и обычно это происходит тогда когда я сталкиваюсь с трудностями и начинает насмехаться надо мной, а ещё нередко пытается принудить меня совершить то или иное ужасное действие. К примеру из-за этого я чуть ли не закончил своё существование самым мерзким и позорным из возможных вариантов за что я его ненавижу. В нём я слышу себя, самую худшую версию меня. Возвращаясь к той женщине, я всё смог от неё сбежать. Конечно мне стоило это левой руки, языка, ужасных ран и провести часы в ледяной реке пока моё бессознательное тело не выбросило на берег. Я тогда встал и направился в случайную сторону и упав на колени я впервые за эти годы смог дожить до следующего рассвета. Ожидалось, что увидев рассвет я тут же обрадуюсь. Что сердце подпрыгнет от счастья, что я почувствую себя победителем, сумевшим дожить до нового дня. Но… нет. В глубине души я понимал: я всё ещё в том же самом кошмаре. Даже солнце здесь не настоящее. Его лучи были холодными, как лёд, и не грели. Они падали на землю, но не приносили тепла. Всё, что я сделал ради этого рассвета, оказалось напрасным. Я смотрел на свет и чувствовал пустоту. Казалось, будто сама природа издевается надо мной: дарит иллюзию спасения, чтобы тут же отнять её. Солнце было не небесным телом, а декорацией, нарисованной на чёрном холсте ночи. И от осознания этого факта я просто не выдержал. Я лежал на самом дне, желал увидеть поверхность… Я пытался выползти из тьмы, чтобы узреть свет… Я был в аду, глядя на рай. И после этого пуля проломила мне череп и я в очередной раз умер в том кошмаре. После этого эта женщина стала тоже меня преследовать там. На глазах сразу же попадались различия между ней и двумя другими тварями. Во-первых, она универсальна в том, чтобы меня мучить. Может преследовать меня и играть в догонялки насмерть, а потом застрелить меня, как зверя на охоте. Или же поймать в ловушку, затащить в свою хижину и пытать до смерти. Я никогда не забуду тот проклятый подвал, где пролилось слишком много крови. Во-вторых, если высокая женщина и оборотень охотились исключительно в своё время суток — одна днём, другая ночью, — то охотница делала это и днём, и ночью. Этот факт пугал меня больше всего. Теперь, оказавшись в кошмаре в любое время, я имел больше шансов пересечься с кем-то из этой троицы. Особенно с той, у кого всегда под рукой ружьё, готовое застрелить меня сдалека. Магомед остановился, пытаясь придумать заключение для сегодняшней записи. Но в этот момент произошло нечто плохое: за спиной раздался щелчок. Звук, похожий на перезарядку винтовки. Он замер. Его мышление сузилось до точки, невообразимо маленькой. Ручка выпала из пальцев и с глухим звуком упала на пол. Он вскочил, оттолкнул стул, перепрыгнул через стол и прижался к нему спиной. Закрыл уши руками и начал говорить: — Не стреляй! Остановись, не делай этого! — слова звучали негромко, но он вложил в них всю силу. Горло, израненное годами криков, не позволяло ему кричать громче. Оно будто само ограничивало его, чтобы не повторять ту же историю боли. Несколько минут он сидел так, но для него они тянулись как часы. Каждая секунда была пыткой. Он чувствовал, как сердце бьётся слишком быстро, как дыхание становится прерывистым. Казалось, что сама комната сжимается вокруг него, превращаясь в клетку. Наконец он открыл глаза и убрал руки с ушей. Медленно, осторожно поднял голову из-за стола и начал осматривать комнату. Взгляд метался по углам, по шкафу, по стенам. Никакого охотника здесь не было. Никто не собирался стрелять. Ничего не щёлкало, кроме коры его пошатнувшегося разума, который ломался по кусочку даже тогда, когда ему ничего не угрожало. – Может быть, сам факт моего существования и есть главная причина самоуничтожения моего рассудка? Эта мысль пришла внезапно, но она отчасти была правдой. Он чувствовал, что кошмар не только преследует его во сне, но и постепенно разъедает его изнутри. Каждое воспоминание, каждый звук, каждый образ — всё это превращалось в оружие против него самого. С тяжёлым вздохом и грузом на сознание он поставил стул на место и снова взял ручку. Усевшись за стол, он посмотрел на страницу дневника — и только сейчас заметил, как все эти галлюцинации повлияли на его почерк. Половина записи была написана просто ужасно. И в разных местах слова выглядели ужасно по‑своему. Там, где он писал про высокую женщину, буквы вытянулись вверх и стали тонкими, словно сами пытались стать выше, длиннее, чем могли быть при этом разрываясь на кусочки. Каждая строка напоминала её силуэт — бесконечно высокий, давящий сверху. В части с оборотнем слова выглядели так, будто их писали не ручкой, а когтями. Чернила ложились неровно, линии были исцарапаны, словно бумага сопротивлялась. Он видел в этих штрихах бег, охоту, царапины на деревьях. В конце, где он писал про охотницу, почерк стал непонятным. Нижние половины букв исчезли, словно их лишили «ножек», а иногда наоборот — верхушки исчезали, оставляя пустые тела. Слово распадалось на куски, как тело, разорванное выстрелом. Больше всего выделился момент, где он писал одно слово, но его буквы выглядели слишком разными, отдалёнными друг от друга. Слово будто разлетелось, как плоть, разорванная пулей. – Даже почерк… Даже он теперь отражает их. Я не могу отделить себя от них. Каждая буква — это их след. Каждая строка — их когти, их оружие, их смех. Он провёл пальцами по бумаге, чувствуя её шероховатость. Казалось, что слова и сейчас не успокоились готовые в любой момент вновь превратиться в их копии. – Я хотел писать, чтобы сохранить себя. Но выходит, что я пишу их. Я сохраняю их. Я делаю их реальнее. И тем самым я делаю себя менее настоящим Магомед протёр глаза, сильная усталость давила на них с необычной силой. Казалось, будто сами веки стали тяжёлыми каменными плитами, а каждый миг бодрствования превращался в мучение. Он чувствовал, что скоро придётся лечь спать, но прежде решил написать заключительную фразу для окончания своей сегодняшней записи. — Порою мне становится сложно отделить настоящую реальность от её более жестокой формы, — тихо промолвил он, попутно записывая эти слова в дневник. Чернила легли неровно, будто сама бумага сопротивлялась. Он закрыл дневник и медленно поднялся со стула. Шаги его были вязкими, будто он шёл по воде. Он побрёл к кровати, глаза с каждой секундой становились тяжелее, мир вокруг расплывался. И тут в голове всплыл один единственный вопрос. — А какой кстати сегодня день? — спросил он себя, остановившись посреди комнаты. Вопрос звучал простым, почти бытовым, но внутри что‑то упорно твердило: ты должен знать ответ. — А какой сейчас месяц? — добавил он, и это его сильно озадачило. Он всерьёз не мог не то что сказать, какой сегодня день или число, он даже не мог вспомнить месяц. Это было слишком… подозрительно. Словно сама память решила вычеркнуть часть его дня. Он собирался повернуть назад и взять из комода старый календарь, но сознание предательски подвело. Веки стали ещё тяжелее, голова закружилась, тьма перед глазами сгущалась. Он еле как дошёл до кровати и мешком упал на неё, тяжело вздохнув. — Неважно… завтра всё равно в школу. Значит, завтра явно не выходной, — пробормотал он и мгновенно погрузился в сон. В комнате воцарилась абсолютная тишина, прерываемая лишь тихим сопением уставшего мальчика. Но так продолжалось недолго. Вдруг в комнате стало слегка прохладно. А вместе с этим сгустилась тьма. На стене рядом с кроватью мальчика появилась его тень. Она наклонилась над ним, вытянулась, словно чужой силуэт, и молча смотрела. — Вы только посмотрите на него, — с издёвкой проговорила тень. Голос её был вязким, словно капли смолы. — Уставший, сломленный, он всё ещё думает, что худшее можно пережить. Но он даже не может противостоять моему влиянию на его чувства и то, что он видит. Тень усмехнулась и переместилась с одной стены на другую, теперь рядом со столом. — И пишет одну и ту же мораль каждый чёртов раз. Если бы мог — сжёг бы это бумажное недоразумение. Но мне приятно наблюдать, как он с трепетом заполняет свой дневник, записывая всё самое «важное». Его существование, его страхи, его галлюцинации. И как понемногу он начинает сходить с ума. Слова звучали как приговор. — И как он хочет не забыть всё произошедшее, если он даже не может вспомнить, какой сегодня день? Он же сам дал себе подсказку в начале текста. Тень ухмыльнулась шире. Она знала, по чьей вине он забывал этот день последние годы. День, который он никогда не должен был забывать. — Сегодня твой день рождения, не так ли? — прошептала она, наклоняясь ближе к спящему мальчику. — Твой «любимый» день. И мой тоже. Потому что именно в этот день с тобой происходят самые ужасные вещи, которые каждый раз убивают тебя. И сегодня это не будет исключением… С этими словами тень растворилась в темноте, оставив лишь ощущение липкого страха. Двадцать первый апрель. День рождения мальчика. День, когда он потерял всё и продолжает терять самого себя. День, который он не должен был забывать любой ценой.

***

Открыв глаза Магомед снова оказался в том самом лесу. Заснеженный, бесконечный, белый и мёртвый. Сейчас светлое время суток — но солнца, как всегда, не видно. Небо было серым, пустым, будто натянутая ткань, за которой скрывалось что‑то чужое. Морозный ветер дул с такой силой, что казалось, он пытается выдуть из него последние остатки тепла которые его жалкое тело пыталось сберечь. — Опять это грёбаное дерьмо, — сквозь зубы выдохнул он и поднялся с снега на ноги. — И почему каждый чёртов раз я должен заспавниться именно в лежачем положении? Неужели нельзя хоть раз по‑другому? Хоть на задницу, хоть так было бы легче не отморозить себе что‑то! Недовольным взглядом он прошёлся по округе. Когда‑то это место вызывало у него только первобытный страх. Каждый шаг по хрустящему снегу был шагом в неизвестность, каждый порыв ветра — предвестником встречи с очередным монстром. Но годы коротких пребываний здесь слегка изменили его подход. Теперь он чувствовал не столько страх, сколько раздражение. – Опять. Снова этот лес. Снова этот холод. Снова эта пустота. Он сжал зубы и втянул воздух, который тут же обжёг лёгкие. — Да сколько можно? Я уже знаю, чем всё закончится. Я уже знаю, что выхода нет. А если и начну искать, меня тут же пошлют отсюда через «особый выход» — убьют, и всё! — он сердито раскинул руки. — Так зачем меня снова сюда тащить? Магомед пнул ногой сугроб, снег разлетелся в стороны. Хотел повторить движение снова и снова, но мысль о том, что быстрее отморозит ногу, остановила его. — Ну и что дальше? — пробормотал он, поморщившись, словно попробовал эти слова на вкус и ощутил их мерзость. — Опять охота? Опять смерть? Сколько раз можно повторять одну и ту же хрень? Кто‑нибудь ответит мне?! — крикнул он, поворачиваясь к лесу. Деревья стояли неподвижно, их чёрные стволы тянулись вверх, словно колонны древнего храма. Между ними гулял ветер, завывая так, будто смеялся над ним. Снег хрустел под ногами, но этот звук уже не пугал — он раздражал. Каждый раз одно и то же. Холод, пустота, ожидание. Даже монстры стали предсказуемыми. Высокая женщина, оборотень, охотница… все они здесь. И все они снова придут. Магомед встал посреди леса. Снег хрустел под ногами, ветер бил в лицо, а серое небо давило сверху, будто хотело раздавить его своей пустотой. Он стоял неподвижно, слушая завывания ветра, и вдруг в голове мелькнула мысль: – А что если самому пойти на них? Найти этих тварей первым, вместо того чтобы ждать, пока они снова появятся? Идея показалась странно заманчивой. Внутри него зашевелилось раздражение, желание покончить с этим быстрее. – Если я сам выйду к ним, то не придётся мучительно ждать. Не придётся снова дрожать в ожидании. Всё может пусть и чертовски больно, но закончится сразу. Таким образом я сэкономлю своё время и свои нервы. Он представил, как идёт по лесу, громко крича, вызывая их на охоту на него. Представил, как оборотень выскакивает из‑за деревьев, как охотница поднимает ружьё, как высокая женщина наклоняется над ним. В воображении всё это выглядело почти как вызов судьбе. Но тут же внутри что‑то оборвалось. – Нет. Это тупо. Не просто тупо, а сверхтупо. Идиотизм в его высшем проявлении. Я всё ещё боюсь их. Всё ещё помню, как они убивали меня, пытали меня, жрали меня. Да и никто не отключал мне инстинкт самосохранения. Он сжал кулаки, но шаг вперёд так и не сделал. — Хочется выйти отсюда поскорее… но идти к ним самому — значит самому подписать себе приговор, — пробормотал он. – А как блядь тогда вы прикажете мне поступить? Магомед поднял взгляд. Серые облака и белоснежный снег укутывали небесный свод, и он казался ему холстом, который художник не доделал. На самом видном месте зияла дыра. — Смотрю каждый раз на эту недоработку — недоволен. Разочек увидел солнце — и снова не в восторге. Чего я тогда хочу? Может, другого времени года? А я ведь зиму разлюбил ещё в детстве, в прошлом существовании. Можно хотя бы осень? — бормотал он, всё так же глядя на небо. Как и ожидалось, ничего не изменилось. Снег не исчез, деревья не перестали выглядеть мрачновато, а эти ебучие облака никак не давали ему увидеть солнце. — Эхх, — глубоко вздохнул он. — Ладно, так уж и быть, чуток прогуляюсь по лесу. Всё равно рано или поздно я либо сдохну от холода, либо наткнусь на какую‑нибудь неприятность в виде… И тут раздался железный лязг, донёсшийся из‑под его правой ноги. Звук словно вибрацией проник ему в голову, а вместе с ним пришло и чувство боли. Он поджал губы, стиснул зубы, брови танцевали на лбу, он сжал руки в кулаки и медленно опустил взгляд вниз. Белый снег начал чернеть от капель крови, сочащейся из раны ноги, угодившей в капкан. Да, так и есть. Он опять наступил на этот сраный капкан. Магомед почувствовал всплеск чувств. В первую очередь — гнев, переработанный из раздражения. Он слегка пригнулся, а потом заорал во всё горло на том языке, на котором уже почти не говорит: — ДА БЛЯ‑Я‑Я‑Я‑ЯДЬ!

***

Точка зрения Фен

В другой части леса, среди безмолвной белизны, расхаживала Фен. Женщина — если её вообще можно было так назвать — ростом чуть выше трёх метров, двигалась неспешно, но с хищной грацией. Холодный ветер обдувал её тело, пронизывая насквозь, но она не дрожала. На ней были лишь чёрная футболка, короткие синие шорты и бинты, обмотанные вокруг ног — одежда, больше похожая на насмешку над погодой. Её кожа, с светлая и гладкая, казалась равнодушной к морозу, словно сама природа не смела причинить ей дискомфорт. Длинные оранжевые волосы метались из стороны в сторону, следуя за движениями головы. Фен сканировала округу, глаза сузились, зрачки дрожали от нетерпения. Она искала. Что‑то живое. Что‑то вкусное. Что‑то, что можно бросить в живот — желательно с криком и сопротивлением. Внезапно слева хрустнула ветка. Голова метнулась туда мгновенно, мышцы напряглись. Без малейшего колебания Фен рванула в ту сторону, снежная пыль взметнулась за ней. Через несколько мгновений она прыгнула, вцепилась в цель и с хрустом оторвала ей голову. Кровь брызнула на снег, оставляя алые пятна на белом полотне. Но когда она увидела, что жертвой оказался всего лишь белый пушистый кролик, её лицо исказилось в гримасе отвращения. С отвращением она швырнула тушку в ближайшее дерево, и оно отозвалось глухим ударом испачкав растение. Фен тихо зарычала. Жалкая живность. Её не интересовали олени, волки, медведи. Их мясо — грубое, скучное, без изысканности. Она не просто хотела есть. Она хотела охотиться. Наслаждаться. Издеваться. Смотреть, как жертва кричит, плачет, умоляет. Звери не умеют умолять. Они просто умирают. А это скучно. А вот люди — это совсем другое дело. Они настоящие. Они боятся, они чувствуют, они ломаются. Они бегают, кричат, плачут, умоляют, и каждая охота на них превращается в её любимую историю с одинаковым, но всё равно сладким концом. Их мясо, в отличие от звериного, гораздо вкуснее, слаще, насыщеннее. Фен сожрала столько людей, что ей уже не сосчитать, и выбрать любимую закуску среди такого количества было бы невозможно… если бы не одно исключение. У неё есть один единственный фаворит. Бесцветный мальчишка, которого она впервые встретила семь лет назад в этом лесу. Маленький, слабый, беззащитный, он оказался в этом страшном месте по какой‑то неведомой причине, и тогда, в их первой встрече, он считал всё происходящее кошмаром. Фен, почувствовав его страх, решила сделать этот кошмар настоящим. А ещё его имя. Самое странное имя для мальчика, да и вообще для человека, которое она когда‑либо слышала — Магомед. Решили ли его родители так над ним поиздеваться или это была прихоть судьбы, Фен не знала. Он сам назвал своё имя, перед этим спросив её о её собственном, на что она, разумеется, отказала. Никому не нужно знать, как её зовут. Он спросил лишь раз. И лишь один раз назвал своё имя. Больше никогда не говорил о нём, но, как ни странно, это был единственный случай, когда она запомнила имя своей жертвы. И на то была весомая причина. Он возвращался из мёртвых. В буквальном смысле. Убив его в первый раз, она не ожидала, что встретит его вновь почти через два года. Он подрос, стал чуть крепче, но всё равно остался тем же мальчиком. Живым. И это было невозможно. О, их повторную встречу она никогда не забудет. То, как они снова столкнулись в этом заснеженном лесу. Как она испытала лёгкий шок и непонимание, а он — страх и неверие. Как она ухмыльнулась ему, а он попятился назад, а потом и вовсе побежал. Безрезультатно. Она настигла его в мгновение ока, сбила с ног, оседлала его (в не том смысле, как вам могло показаться), начала рвать его на куски под его крики и мольбы о пощаде, пока окончательно не вырвала ему горло и умертвила его… снова. Вспоминая эти дни, Фен сама того не замечая, облизнула губы своим длинным языком. О, чего только стоила плоть этого мальца. Вкуснее него она в жизни ничего не пробовала. Его мясо, хоть и было немного из‑за хилого телосложения, оказалось самым вкусным из всех, что она когда‑либо ела. Ни одна другая её жертва не обладала таким качеством. А по мере того как мальчик рос, казалось, будто он сам становился немного вкуснее, чем в прошлом году. С тех пор Фен всё чаще бродила по этому лесу, словно сама его хозяйка, выискивая следы того мальчика. Её охота давно перестала быть случайной или небрежной: стоило речь зайти о нём, как она становилась предельно внимательной, прислушивалась к каждому шороху, различала запахи, следила за тенями между деревьями. Она знала, что в этих местах обитают и другие существа, и особенно помнила двоих, с которыми у неё давние и тяжёлые конфликты. Воспоминание о них всегда вызывало в ней раздражение, глухое и вязкое, словно холодный комок в груди. Но стоило представить, что её любимая добыча может оказаться в их руках, раздражение мгновенно превращалось в ярость — острую, хищную, готовую смести всё живое на пути. В такие минуты она переставала быть охотницей ради игры: её движения становились прямыми и беспощадными, а желание убивать — безразличным к тому, кто окажется перед ней. — ДА БЛЯ‑Я‑Я‑Я‑ЯДЬ! — внезапно разорвал воздух крик, и Фен резко остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Слова были чужды, язык ей незнаком, но в этом звуке она мгновенно уловила главное: гнев, боль, отчаяние. И ещё важнее — голос. Она узнала его сразу, без сомнений. Этот тембр принадлежал только одному человеку, тому самому мальчику, который давно перестал быть просто жертвой и превратился для неё в редкость, в навязчивую идею, в вкус, который невозможно забыть. Мысль о том, что кто‑то осмелился дотянуться до него и, возможно, прямо сейчас пытается забрать его себе, ударила по её нервам, как холодный металл. Фен низко зарычала, пригнулась, и сорвалась с места так резко, что снег разлетелся в стороны, словно лёгкая пыль. Она неслась на звук — стремительно, ровно, безошибочно, доверяя охотничью чутью, которое никогда её не подводило. Она должна успеть первой. Никто не посмеет забрать его у неё. Никогда.

***

Точка зрения Безымянного Оборотня

В другой части леса большая трёхпалая лапа с хрустом опустилась на поваленное дерево, разломав его пополам, будто это был не ствол, а гнилая кость. Существо не обратило на это ни малейшего внимания — древесина не стоила её реакции. Вместо этого оно подняло голову, втянуло воздух волчьим носом, медленно, с хриплым звуком, будто нюхало не запахи, а саму суть леса. Она проверяла, есть ли поблизости хоть какая‑нибудь живность, которую можно было бы разорвать и проглотить, чтобы утолить голод — не телесный, а тот, что сидел глубже, ближе к инстинкту. Этим существом был Безымянный Оборотень. У неё длинные, взъерошенные чёрные волосы, спутанные и тяжёлые, как мокрая шерсть, и пара чёрных рогов, торчащих из головы под углом, будто когти, выросшие не там, где положено. Лицо скрыто — не маской, а тенью, а рот забинтован. На ней — чёрное пальто, изнутри подбитое мехом, но снаружи испачканное снегом и кровью. Грудь перетянута окровавленной повязкой, как будто она не лечила рану, а хранила её как трофей. Пояс, чёрные брюки, закатанные до колен, бинты на ногах, потёртые штаны и рукава — всё это выглядело не как одежда, а как остатки чего‑то, что когда‑то было человеческим и возможно когда-то принадлежавшие одним из убитых ею людей. Её колени и руки запятнаны кровью, не свежей, но и не засохшей. Из‑под пальто тянулся длинный чёрный хвост, тяжёлый, с редкими рывками, как у зверя, готового к прыжку. Вместо ног — звериные лапы, чёрные, когтистые, оставляющие в снегу следы, похожие на порванные звёзды. Безымянный Оборотень шла по заснеженному лесу, не спеша, но с внутренним напряжением, будто каждое её движение было частью готово ко всему. Через плечо висело самодельное оружие — грубое, тяжёлое, с лезвием, которое больше походило на обломок металла, чем на топор. Его вид был достаточен, чтобы распугать любого, кто попадётся ей на глаза. Её глаза — тёмные, глубоко утопленные — медленно, но с вниманием скользили по окружающему, изучая, измеряя, оценивая. Она не просто смотрела — она читала лес, как книгу, где каждая ветка, каждый след, каждый порыв ветра был строкой, которую нужно было прочесть с вниманием. Сейчас она была на охоте. Безымянная любила охотиться. Её интерес был рождён не столько голодом сколько из самой её так сказать природе. Она также была волком — не по форме, а по сути. И как волк, она считала, что должна показывать другим зверям их место. Не просто убивать, а унижать. Не просто насытиться, а доказать, что они — слабые, тупые, не заслуживающие даже страха. Животные были для неё не пищей, а мишенью. Она могла часами преследовать оленя, не спеша, давая ему шанс, а потом сбивать его с ног и наблюдать, как он дёргается, как глаза его расширяются, как он пытается встать, не понимая, что уже проиграл. Она могла подкрасться к волчице, разорвать её стаю, оставить её живой, чтобы та смотрела, как всё вокруг исчезает. Чаще всего она охотилась ночью, когда лес становился по‑настоящему её. Когда свет исчезал, когда деревья теряли очертания, когда ветер и холод становились настолько сильными, что даже здешним зверям было трудно дожить до утра. Её это не касалось. Её мех держал тепло, её глаза видели в кромешной тьме, её тело двигалось, как будто ночь была её родной стихией. Она любила ночь. Это было её время. И никто не осмеливался бросить ей вызов на её территории, когда все шансы были на её стороне. Но сегодня было одно из исключений. Безымянный Оборотень вышла на охоту днём, когда обычно предпочитала оставаться в тени. Причина была проста: люди. Для неё люди хоть и были опаснее, чем звери, но в то же время — смешнее. Их вечные потребности в всевозможных мелочах, их слабость с рождения, их попытки выстроить порядок в мире, где правит инстинкт — всё это делало их ходячим посмешищем. Ошибкой, которую природа каким-то образом допустила. И всё же, она не станет лгать: мясо людей отличалось. Даже несмотря на то, что они склонны есть всё подряд, их вкус был чище, насыщеннее, чем у зверей. Приятнее. Но всё равно — тупые. Просто по‑другому. Однако был один человек, который выделялся даже среди прочих. Тот, кого она впервые встретила в этом лесу четыре года назад, во время своей ночной вылазки, и кого продолжает видеть до сих пор. Это был всего лишь мальчик. И хотя она плохо понимала, как люди дают имена своим детёнышам, но по её нескромному мнению назвать ребёнка Магомедом — всё равно что нацепить ему на голову метку слабака. Чем же он отличался от остальных? Во‑первых, запахом. В нём было что‑то странное, смесь горечи и сладости, объяснить словами было трудно. От этого запаха её нос начинал шмыгать, а сама она невольно принюхивалась, ища источник. С другими людьми такого никогда не случалось. Во‑вторых, он оказался в лесу ночью, в одежде, совершенно неподходящей для этого климата. Глупый выбор — мог бы одеться теплее, как те подростки, что устроили ночлег, развели костёр и даже слепили снеговика… Удивительно что она вообще про них вспомнила, слишком быстро она с ними разобралась. Тогда она начала охоту. Мальчик почувствовал её присутствие и побежал. Он бежал отчаянно, не жалея себя, а она гналась за ним, как большой плохой волк за зайцем, намеренно не сокращая дистанцию, чтобы страх рос. Он пытался спастись, даже сорвался с обрыва, но всё оказалось тщетно. Она настигла его, поймала, и вместо мольбы о пощаде он… попытался познакомиться? Был ли он в своём уме? Или давно свихнулся? Она не знала — людей она понимала плохо. Расправившись с ним, как с очередной слабой добычей, она и представить не могла, что встретит его вновь спустя пару недель. Эту ночь она не забудет. На охоте её вдруг настиг знакомый дурманящий запах. Сначала она решила, что нюх её обманывает, но устремилась к источнику. Затаившись в тени, она увидела того самого мальчика, который не должен был быть жив. Он брёл по снегу, холод губил его, смерть была рядом. Но он не сдавался. Не останавливался, не позволял холоду взять верх. Он шёл. Она вышла за его спину, нависла над ним, как над маленьким зверьком. Он обернулся, поднял голову и впился в неё взглядом. В его глазах был страх. Она видела страх тысячи раз, но именно страх этого мальчика дарил ей наивысшее удовольствие. Он побежал — снова, как тогда. Она ухмыльнулась под бинтами, ухмылка расползлась до краёв губ, наполненная озорством. Она рванула за ним, а он сам загонял себя в тупик, где некуда было бежать. И ночь снова наполнилась криками боли — короткими, внезапными, и столь же быстро оборвавшимися. С тех пор прошло четыре года. И по ночам она встречает его. Раньше её любимыми жертвами для извращённой игры в «догонялки» были олени: они могли лишь бежать, спасая свои жалкие шкуры, и ничего больше. Но теперь у неё есть новая цель — человек, который вопреки всему возвращается из мёртвых. Сколько бы раз она не убивала его, он никогда не сдавался, никогда не позволял ей закончить игру слишком быстро. Именно это качество в нём ей нравилось больше всего. Благодаря ему охота никогда не надоедала и, вероятно, не надоест ещё долго. Безымянная смирилась с тем, что днём настигнуть его не может. Ночь была её временем, её стихией, и тогда у мальчика почти не оставалось шансов. Но ей хотелось хотя бы разок уравнять игру. Хотелось разок увидеть, как её любимая добыча будет использовать свет и окружение, как будет пытаться обмануть её, зная, что всё равно проиграет. Вдруг наперекор её мыслям в лесу раздался крик — резкий, отчаянный, чуждый дневному свету. — ДА БЛЯ‑Я‑Я‑Я‑ЯДЬ! Безымянный Оборотень мгновенно остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду. Она знала этот голос. Он принадлежал как раз тому человеку о котором она сейчас думала. Но она слышит это сейчас днём, а не ночью как было всегда. Это удивило её. До сих пор их игра в «догонялки» всегда начиналась ночью, когда лес принадлежал ей, когда страх был густым и вязким, а мальчику некуда было спрятаться. Как это могло произойти? Неужто её собственное размышление сопутствовало этому или всё это простое совпадение? Как бы то ни было сейчас, среди белого дня, его голос звучал похоже — резче, беспомощнее, и от этого в её груди поднялось странное раздражение. Она задумалась. Если её любимый «зверёк» кричит от боли, но не по её вине, значит, случилось одно из двух. Либо он по глупости попал в нелепую передрягу — поскользнулся, врезался в дерево, испугался собственной тени. Либо эту самую боль ему причинил… кто‑то другой. Кусочки пазла соединились воедино. Воспоминание о том, что в этом лесу помимо неё ходят ещё два опасных существа которые по своей природе являются убийцами убивающие всех в первую очередь ради собственного удовольствия, а уже потом ради выживания. Она ничем от них не отличалась. И раз сейчас полдень, то крайне велик шанс, что он столкнулся с кем-то одной из них. Эта мысль вызвала в ней глухое рычание. Её губы под бинтами скривились в зверином оскале, а ноздри втянули воздух, выискивая запахи. Она не могла допустить, чтобы кто‑то посмел тронуть её «зверька». Встав на четвереньки и повесив своё оружие на ремне Безымянный Оборотень рванула вперёд, разбрасывая снег когтистыми лапами. Она неслась на звук, принюхиваясь, ловя каждую ноту запаха, каждый след, и рычала всё громче, злясь на того, кто осмелился коснуться её добычи. Она должна успеть первой. Никто не имеет права забрать его у неё. Никто.

***

Точка зрения Айден

Некая женщина шагала по заснеженному лесу. Её ботинки оставляли за собой следы, которые почти сразу же заметал снег, стирая присутствие так же быстро, как оно возникало. Длинные чёрные волосы шевелились под морозным ветром, выбиваясь из‑под пушистой бежевой ушанки. На ней было тёмно‑синее армейское пальто, застёгнутое всего на одну пуговицу, и под ним изредка блескивали ножи и прочее оружие. Белая майка, перетянутая чёрно‑оранжевым шарфом, выглядела чужеродно в этой зимней пустоте. На руках — чёрные перчатки без пальцев, и этими же пальцами охотница держала винтовку, опустив дуло вниз. Её взгляд был безэмоционален, но внимателен, словно она читала лес так же, как другие читают книгу. Образ завершали ремень и джинсы, на которых крепился пояс с патронами и охотничьими принадлежностями. Возле левого глаза пересекал лицо большой шрам, а на ушанке был вышит треугольник, перечёркнутый двумя линиями — знак, чьё предназначение знала лишь одна она. Это была Айден. И в этот день охота не удалась. Не поймите неправильно: Айден была отличной охотницей. За короткое время она добыла себе еду, но не ту, которую хотела. Она ещё раз посмотрела на комок перьев и жалких граммов мяса с примесью костей. Маленькая птичка, раненная в крыло её метким броском ножа, теперь беспомощно лежала в её руке. Она подобрала её, но зачем таскала этот грузик — сама не знала. Возможно, вид этой умирающей твари напоминал ей о том, как она мучила и убивала других зверей. Особенно оленей — одной из её любимой добыче, вкусное мясо которых было для неё настоящей наградой. Как никак ей нужно было добывать себе еду чтобы утолить голод. Больше ничего ей от этих тупых зверей не было нужно. Она не видела в них ничего разумного, как полагает часть человечества и не понимала что остальные в них видят кроме того, что есть. Для неё они были лишь источниками пищи и ходячими мишенями, в которых она стреляла не всегда по нужде, а по желанию — чтобы утвердить свою точку зрения самым убедительным способом. И, кажется, именно по этой причине она держала сейчас умирающее существо на своей руке. Чтобы стать свидетелем последних минут жизни жалкого, непонятного творения. Чтобы ещё раз убедиться: всё живое в этом лесу — её добыча, её игра, её власть. Но что насчёт людей на которых она тоже охотилась? Есть у неё совсем иное мнение насчёт рода людского? Ответ прост – никакого большого различия нет. Для Айден люди были не сильно лучше зверей. Вроде бы один вид существ, но она никогда не понимала их до конца — их слова, их привычки, их странные правила. Всё это казалось ей лишним шумом, ненужной оболочкой, которая скрывает ту же самую суть: страх, слабость, инстинкт выживания. Всё то же самое что и в этих зверях, только в другой обёртке. В её глазах они были ходячими мишенями, только чуть поумнее и поинтереснее, чем звери. Люди могли сопротивляться, могли строить планы, могли пытаться обмануть её и именно это делало охоту на них особенной. Она любила этот момент, когда человеческая хитрость рушилась перед её силой, когда их разум оказывался таким же бесполезным, как бег оленя в темноте, как они в шаге от смерти молили её о пощаде тщетно думая будто бы в ней есть хоть какое-то чувство милосердия или вообще что-то из чувств. Айден охотилась на людей не только ради пищи и припасов. Для неё это было шансом на доказательство. Каждый раз, когда она убивала человека, она утверждала свою правду: она не одна из них. Она вышла за пределы человеческого, стала чем‑то другим, чем‑то большим. И в этом было её удовольствие — не просто лишить жизни, а показать, что человек, каким бы разумным он ни считал себя, всё равно остаётся зверем. А звери в её лесу всегда проигрывают. Айден ещё раз взглянула на бедное животное в своей руке. Птичка была на волоске от смерти, истекая кровью, приговорённая к медленной и мучительной агонии. Но даже так её лапы продолжали дёргаться, крылья пытались махать. Срабатывала мышечная память, желание выжить. В этом зрелище она увидела сходство с другими зверями. Все они, даже лишённые разума, хотят жить. Они не сдаются, несмотря ни на что. Люди похожи на них этим же чувством. Только их желание имеет силу не «несмотря ни на что», а «любой ценой». Если животное готово выжить, используя лишь своё тело, то человек использует всё и всех ради одного себя. Они могут сломаться и сдаться, просить о пощаде, но иногда — иногда они не способны принять сам факт, что конец уже рядом. И именно это упрямство, эта готовность цепляться за жизнь любой ценой, делало их для Айден самыми интересными зверями. Размышляя о таких вещах Айден вдруг вспомнила одного конкретного человека который как раз подходил на такое описание человеческой натуры. Мальчишка которого она встретила два года года и который, как она считает, будет ещё одним на её памяти, кто будет возвращаться с того света. Айден никогда не умела давать имена. Даже её собственная четвероногая тварь, живущая в хижине и раздражающая её бесконечным гавканьем, так и осталась безымянной. Но даже если бы она захотела, вряд ли смогла бы назвать мальчика Магомедом — имя казалось ей таким же странным, как и сам ребёнок. Что она о нём знала? Почти ничего. Из личных данных — только имя, и то лишь потому, что он сам назвал его ей, без всякой просьбы, попутно пытаясь узнать её имя. Она, разумеется, отказала, промолчала. После того раза он больше никогда не пытался повторить вопрос и своё имя вслух не произносил. Но она по какой-то причине запомнила его. И ещё — он всегда возвращался. Каждый раз. Каким образом? Когда? Зачем? Айден не знала. Но главное — почему? Ведь вряд ли он сам желал снова оказаться здесь, в её лесу, чтобы встретить смерть. Значит, его возвращение было не по воле, а по принуждению. Она помнила, как он умирал от её рук — не один раз, всегда через боль и время. Но ни разу не сдавался. Каждый раз пытался выжить, спастись, сбежать. Воспоминание о первой встрече было особенно ярким. Она помнила его сопротивление, его странные слова — будто он требовал причину для боли, будто хотел контролировать ситуацию. И помнила его крик, когда она вырвала ему язык. Что‑то в этом моменте было не так. Почти… возбуждающим. Но ещё сильнее её впечатлил его возврат. Он вернулся из якобы верной смерти и сумел сбежать. До этого никто не делал подобного. Если бы она не убила его, возможно, проявила бы к нему уважение. Хотя это не имело значения: он всё равно вернулся бы. Через дни, недели, месяцы — но всегда возвращался, как новенький. Так и случилось. Спустя месяц, ранним утром, она услышала крик боли и гнева. Узнала его сразу — того, кого не должно было быть в живых, чьи кости она бросила в реку и разбросала по лесу. Придя на место, она увидела его: бесцветного мальчишку, которого здесь быть не должно. Он и в тот раз угодил в один из её капканов, только ему тогда повезло меньше. Капкан в тот раз был больше, для более крупной живности, а учитывая его рост, вес и в целом хрупкое телосложение его нога… проще говоря, она стала короче второй ноги где-то на четверть. Айден вышла из тени, и он увидел её. Его дыхание стало тяжёлым, губы дрожали от страха, а раненая нога перестала быть самой большой проблемой. Но больше всего её зацепил его взгляд. За пеленой страха горела ненависть. Он пытался отползти, матерился, кидался снегом, угрожал ей её же оружием. Но всё стихло в тот миг, когда она ударила прикладом винтовки ему в голову. Дальше всё пошло по привычному распорядку. Она принесла его в хижину, заточила в подвал, убедилась, что теперь он точно не сбежит. И начала пытать. Но в тот раз пытка была иной — не ради удовольствия, а ради изучения. Она хотела понять, как этот мальчик вновь оказался здесь, почему он способен так долго балансировать между жизнью и смертью. И главное — почему его глаза никогда не давали ей ни единой слезы. А затем она снова покончила с ним, практически разобрала его тело на куски и рассортировала их под разные задачи: плоть и органы для приготовления приманок для зверей, а всё остальное и ненужное бросила в реку либо же закопала в том же месте где были многие до этого. И как ожидалось он вернулся, снова, чуть меньше через несколько недель. Это был один и тот же человек который помнит как он погиб и кто в этом виновен. Всё повторялось снова и снова на протяжении года и тогда охотница окончательно убедилась в том, что он всегда будет возвращаться. Айден отправила на тот свет слишком много людей чтобы запомнить хотя бы приблизительное их число. Тем менее она помнила почти каждого, но никто из них так и не стал тем, кем для неё стал именно этот загадочный мальчишка. А именно любимой жертвой. Тем ради которого она будет пренебрегать любым другим, ведь никто и близко не стоял бы рядом с ним. Его особенность, то, что заставляло её жаждать, чтобы он стал её добычей, заключалось в трёх основных факторах. Первый — он всегда казался всё более и более опытным, избегая её ловушек и опасностей, заставляя ее ставить новые ловушки и постоянно быть начеку. С каждым разом поймать его становилось всё труднее, зато охота становилось в разы интереснее. От него всегда можно было ожидать что-то новое, чего-то ранее невиданного что приносило бы ей настоящее полноценное удовольствие от самого процесса. Именно этого ей и не хватало долгое время. Второй – тот факт, что он рано или поздно возвращался живым и здоровым позволяла ей испытывать на нём самые различные виды пыток. Обычные жертвы выдерживали максимум несколько «безобидных» по её мнению пару до двух или одной настоящей пытки. А после они все умирали, а с ними и интерес к ним. А этот мало того что возрождается, так ещё более живучий по сравнению с другими людьми. Она испытывала на нём от самых простых до самых навороченных видов пыток. Третий — после первого раза он больше никогда не умолял и не просил пощады. Он всегда просто... Глядел на неё, и его глаза с каждым возвращением и каждой охотой на него всё больше и больше выражали ненависть и гнев. В этом сопротивлении и выносливости, было что-то, что делало его таким... Очаровательным и магнетическим. Она хотела сломить его, заставить его умолять её остановиться, увидеть, как эти красивые, полные гнева глаза наполняются слезами. Но пока что Айдену было достаточно того, что она уже получала с него: кучу удовольствия и немного вкусной плоти. Да, именно — его плоть отличалась от остальных, и вкус её был особенным. Она посмотрела на птицу. Та больше не шевелилась, окончательно уснула вечным сном. В отличие от того мальчишки, она не вернётся с того света. Её тело было сломлено, и это был конец. Айден задумалась: куда деваются останки Магомеда? Остаются ли они под землёй, утонувшими в реке, или исчезают с каждым его новым приходом? Ведь после всех её процедур она ни разу не натыкалась на его кости снова. Мысль была странной, но озадачила её всерьёз. Может, стоит проверить? Выкопать его кости? Оторвать голову и при следующей встрече ткнуть ею ему в лицо? Что если… Дальнейшие размышления прервал крик. Далёкий, но отчётливый. — ДА БЛЯ‑Я‑Я‑Я‑ЯДЬ! Айден навострила уши. Голос был знаком. Тот самый, за кем она охотилась дольше всех, кричал от боли громко и яростно. Это было не похоже на него. После её пыток он стал менее восприимчив к боли, научился терпеть, и даже капканы уже не заставляли его так орать. Значит, что‑то пошло не так. Она знала: в этом лесу опасно издавать лишние звуки. Здесь тишина обманчива, и помимо неё есть другие, кто не прочь полакомиться человечиной. Если её любимая жертва кричит так, значит он столкнулся с кем‑то из этих двоих. С теми, кого она ненавидела и презирала давно. И сейчас они посягнули на того, кто был только для неё. Его тело, его кровь, его плоть, его слезы. Все его тело было для нее идеальной добычей, и она не позволила бы никому другому отобрать ее у нее. Она бросила мертвое животное, которое так долго держала в руках, крепко схватила винтовку и начала бежать. Она знала куда примерно идти, знала эти места как никто другой, но всё же, она не такая быстрая как те двое. Но всё же, она должна была добраться до него первой. Она должна успеть первой. Никто не имеет права забрать его у неё. Никто.

***

– БЛЯ-Я-Я-ЯДЬ! Идиот! – Магомед резко закрыл рот руками не позволяя больше ни одному звуку, даже писк выйти из него. «Ну я и долбаёб», – подумал я судорожно оглядываясь по сторонам быстро вертя головой в разные стороны. – «Будь проклят мой гнилой мозг и такая же дырявая как решето память!» Магомед допустил весьма грубую… ошибку. А именно: не издавать никаких лишних звуков в этом лесу. И всё же он это правило нарушил. Причём ещё в самом начале сегодняшнего пребывания, а он только сейчас это понял. А ведь он знал, знал чем опасно такое действие. За годы его пребывания здесь он усвоил одну простую истину: на каждое твоё слово этот лес может тебе ответить. И как показывала практика, во многих случаях это заканчивалось не самым лучшим образом. Магомед отпустил лицо и прислушался. Вроде бы никого не слышно. Значит пока что опасность миновала и есть шанс выбраться из этой передряги. Главное сделать это как можно быстрее пока есть время. – Чтоб однажды эта скотина сама попала в свой же капкан, – злобно прошептал он глядя на капкан. Слова были адресованы ты кто их тут понаставил. – А ведь это лишь самый маленький из них. За два года Магомед натыкался на много капканов, от самых маленьких до просто огромных. И сейчас ему повезло, он попался на самый «безобидный» из них. Такой чтобы только зайцев ловить. Но он всё испортил своим криком. – Я не сдержался. Меня просто взбесило что я опять попался на это. На самом грёбаном начале. А ведь это даже не очень-то и больно. Выглядит конечно не так, но на самом деле рана не глубокая, максимум кровь струёй и пальцам пиздец. Причиной его шума стала не боль, а нервы, что не выдержали. Боль давно перестала быть для него чем-то что заставило бы его всерьёз переживать об этом. – Так, знакомый механизм. Думаю я смогу быстро справиться с этим, – одного взгляда на капкан было достаточно чтобы понять как именно его обезвредить. Как никак, ему не впервой было переживать такое. Магомед зажмурился, стиснул зубы и сжал ладони так, что в них побелели суставы. Боль была знакомой, но не смертельной — скорее раздражающей, как заноза, которую нельзя вытащить сразу. Он глубоко вдохнул, чтобы вернуть контроль над телом. Паника — худший советчик в лесу. Паника заставляет делать глупости, а глупости здесь стоили жизни. Магомед медленно осмотрел капкан: железные губы, пружина, рычаг и тонкая цепь, уходящая в снег. Опыт научил его видеть механизм, а с ним и решение. Действие было простым и знакомым. Он аккуратно освободил пальцы от обмотки. Каждое движение было рассчитано: меньше шума, меньше рывков, меньше риска привлечь чужое внимание. – Ну давай, давай, – Магомед от напряжения высунул язычок из рта и вертел головой в разные стороны чтобы получше рассмотреть капкан и свою ногу. Выйти из этой ситуации с целой конечностью можно, только для этого надо запастись терпением и внимательностью. Но также важно не медлить с этим делом. – Есть! Магомед закончил с капканом — механизм поддался, и железо с тихим скрипом разжалось. Он отполз, опёрся на локоть и, не глядя, ощупал ногу. Рана несерьёзная, ходить через боль сможет, а для полного счастья не хватает лишь какой-нибудь повязки, а разорвать свою одежду он увы не сможет из-за недостатка сил. «На этот раз мне повезло», – подумал Магомед собираясь покинуть это место. – «Я не наткнулся ни на одну из этих тварей, так что день можно сказать удался на сла…» Вдруг что-то тяжёлое и большое приземлилось ему за спиной. От этого снег взлетел в воздух и его разнёс холодный ветер. Магомед резко обернулся и увиденное одновременно заставило почувствовать его страх, гнев и негодование. Этим существом была Фен которую он знал только как высокую женщину. Прибывшая встала во весь рост легко превосходя его и любого другого кого он видел за всё своё существование. Её лицо на удивление для него было не как всегда спокойное или весёлое, а очень и очень сердитым. Женщина оскалила свои острые зубы, зрачок видимого глаза был опасно сужен, пальцы рук растопырены, словно она собиралась поймать и разорвать первого ей встречного человека. Магомед оказавшись снова в смертельной опасности мог только опустить плечи и показать на своём лице опустошение. От прежнего оптимизма не осталось от следа. «И стоило мне только начать говорить как всё чудом обошлось судьба решила послать меня нахер» Фен взглядом сканировала местность и остановилась на Магомеде. Под таким вниманием мальчишка хотел съёжиться в себе и стать куда поменьше чтобы привлекать к себе меньше внимания. В мыслях он задался одним вопросом. «Что это на неё нашло?» Фен изучала его на наличие травм. От него пахло кровью, но особых признаков ран не видно. Тогда она опустила взгляд чуть ниже и увидела раненую ногу, а в шаге от него окровавленный его чернильной кровью капкан. Всё встало на свои места. Это дело рук той охотницы что решила будто весь этот лес принадлежит только ей и только она может творить здесь что угодно. В том числе и ранить её любимую жертву, хоть и косвенно, но этого ей достаточно чтобы сильнее желать ей смерти. Но не сейчас. Сейчас ей нужно забрать его отсюда. Если здесь есть капкан, значит они на её охотничьих угодьях и зная её она точно не оставит такой крик без внимания. Поэтому ей следует поторопиться, ведь лишних конфронтаций ей не к чему. С такими мыслями Фен посмотрела Магомеду в лицо. Тот лишь сделал шаг назад с осторожностью. Его лицо было на вид спокойным, разительно отличающимся от того как было в самый первый раз. Но она прекрасно знала какие чувства он испытывает. Страх и желание выжить там, где это невозможно. «Мне кажется, или она задумала что-то ну очень нехорошее для меня?» – подумал Магомед делая шаг назад. – «А то смотрит на меня вот так и мне как бы неприятно» Фен собиралась сделать шаг к нему, приблизиться, схватить его и увести куда подальше. Туда, где им никто не помешает. Неожиданно перед Фен пролетело небольшое бревно — явно брошенное с намерением ударить её. Она мгновенно отреагировала: два быстрых шага назад, и дерево, промахнувшись, рухнуло в снег, исчезнув в кустах, оставив лишь рваный след на белом насте. Следом на землю тяжело опустилась огромная лапа. Снег захрустел, воздух наполнился резким запахом шерсти и крови. Послышалось громкое обнюхивание и низкое, глухое рычание. Фен повернула голову, одновременно с ней это сделал и Магомед. Женщина ответила тем же — низким рыком, предупреждающим и угрожающим. Мальчишке же стало холодно не от ветра, а от того, что он увидел. «Стоп… и она здесь?! Но как так?! Разве она не появляется только ночью?!» — мысли шли тяжёлым, вязким ходом. Слева от него стояла Безымянный Оборотень — та самая, которую он привык называть «тупой псиной», «сутулой собакой», «блохастой» и ещё десятком обидных прозвищ. В отличие от Фен, она держалась ближе к земле: одна лапа упиралась в снег, другая сжимала её любимый кол. Взгляд — полный гнева и ненависти, решимости покарать любого, кто окажется рядом. Оборотень мельком взглянула на Магомеда. Он встретил её взгляд со смесью страха, раздражения и непонимания. Видно было, что он совершенно не ожидал увидеть её в это время суток — как и она его. Её глаза скользнули по его раненой ноге, по капкану рядом, а затем остановились на Фен. Картина сложилась: мальчишка попал в капкан охотницы, сумел выбраться, но тут же оказался под надзором этой. И ещё кое-что – взгляд соперницы. Злой, раздражённый, опасный. В нём читалась готовность к противостоянию, что отражалось в напряжённой позе Фен, в её оскале и глухом рыке. В этот момент Безымянный Оборотень поняла: та не собирается отступать. Она тоже хочет его — так же сильно, как и сама. Откуда этот интерес у Фен, ей было неизвестно, но сейчас это не имело значения. Важно лишь то, что никто добровольно не уступит. Магомед вертел головой то вправо, то влево, с непонимающим взглядом наблюдая за двумя хищницами, застрявшими в безмолвной битве глазами. Он не мог понять, что происходит. «Разве они не должны вместе меня выпотрошить?» — подумал он, внимательно следя за обеими. — «Их цель одна и та же. Так почему они сейчас готовы сцепиться друг другу в глотки?» Толика любопытства подталкивала его к мысли разузнать, что сегодня не так с его кошмаром, почему его мучители не могут согласовать действия. Но не сейчас. Сейчас нужно думать о побеге. «Проще сказать, чем сделать», — раздражённо отметил он, мысленно пересчитывая шансы. — «Они мигом догонят и сожрут. Бежать особо некуда: стоят по обе стороны, и в любой момент могут наброситься. Надо придумать план получше» Безымянный Оборотень рычала на Фен, её взгляд был тяжёлым и грозным. Кол она вонзила в снег и провела им дугу, словно обозначая границы. Теперь она ждала ответа. Фен ответила яростным рыком. Своеволие этой псины бесило её, и она уже решила: в ближайшее время она это исправит. Безымянный Оборотень и Фен стояли напротив друг друга, их взгляды сцепились в молчаливой битве. Ни одна не хотела уступать, и всё же обе синхронно начали медленно смещаться вперёд — шаг за шагом, приближаясь к своей общей цели. Магомед чувствовал, как воздух вокруг сгущается, как каждое их движение давит на него, он оказался между двумя хищниками, нет, монстрами, готовыми сорваться в прыжок. Фен чуть наклонила голову, её зубы блеснули в оскале. Оборотень напрягла лапы, когти глубже вошли в снег, хвост нервно дёрнулся. Они замечали каждое движение друг друга, и напряжение достигло предела. Ещё миг — и они бросились бы одновременно. Но вдруг лес разорвали два выстрела. Первая пуля скользнула по руке Оборотня, оставив тонкую кровавую полоску. Вторая задела щёку Фен, лишь слегка рассекла кожу, но заставила её резко отпрянуть. Магомед от неожиданности закрыл уши и пригнулся пока эхо выстрела не утихнет из его головы. Когда всё прошло, обе хищницы и их жертва одновременно обернулись. Их глаза — полные ярости и недоумения — устремились в одну точку. На краю поляны стояла Айден. Тёмно‑синее пальто развевалось на ветру, винтовка была поднята, прицел направлен прямо на них. Её поза была холодной и уверенной: ноги прочно стояли в снегу, руки держали оружие без дрожи. Лицо — спокойное, но взгляд острый, как сама винтовка. Магомед завидев третью и последнюю из своих «личных» убийц начал по-настоящему паниковать. Он начал подавляться больше всех среди чувств именно страху. — Нет… нет-нет-нет, — шептал Магомед, собираясь сделать шаг назад, но остановился. Он знал: там стояла та высокая женщина. Попытка уйти в сторону упиралась в мысль о столкновении с оборотнем. А идти прямо он не мог — там была охотница. Айден держала двух чудовищ на расстоянии, винтовка плавно скользила от одной цели к другой. Стоило кому-то из них пошевелиться — прицел мгновенно смещался. Фен и Безымянный Оборотень встретили её появление с яростью. Безымянная злобно зыркнула, прижимая раненую руку. Её раздражало то, что охотница застала их врасплох. Попытка уловить запах Эйден заканчивалась ничем: от неё пахло одновременно пустотой и чем-то чуждым, не человеческим. Это её одновременно раздражало и настораживало. С виду она могла показаться человеком, но внутри от человеческого там не осталось ничего. Фен же злобно рычит на охотницу. Рыжеволосая коснулась своей щеки острым пальцем и увидела каплю крови. Несмотря на то что человеческое оружие мало что могло сделать ей или той блохастой по какой-то причине её пули всегда обходили это негласное правило стороной. Ещё раз доказывая, что она является настоящей угрозой для них. Айден перевела взгляд на Магомеда. В её глазах он не нашёл ничего — лишь пустоту, бездну. Когда винтовка на миг перескочила с одной хищницы на другую, он оказался на линии прицела и инстинктивно поднял руки вверх. Он прекрасно знал: можно вложить все силы, всю волю, но от пули, несущей смерть, не убежишь. Айден хватило одного взгляда, чтобы выстроить цепочку событий: жертва попала в ловушку, хищники решили воспользоваться этим, но делиться никто не собирается. И она тоже не собирается. Право владения им принадлежит только ей. Он был в её лесу, её добычей. Никто другой не должен посягать на него. Если ради этого придётся столкнуться лицом к лицу с этими тварями… что ж, это будет грандиозный охотничий день. Троица убийц окружила свою «любимую» жертву, образовав кольцо, из которого выйти живым было почти невозможно. Любое направление означало смерть. Магомед кружился на месте, взгляд метался то на одну, то на другую. Паника и тревога грозили затопить разум, превратить его в бездумную жертву, которую будет легко поймать и убить. И лишь одна трезвая мысль крутилась в голове. — Кажется… я вспомнил, какой сегодня день, — резкое напоминание пришло в голову в самый неподходящий момент. Он опустил руки, голову, взгляд уткнулся в снег. Тяжёлый, разочарованный вздох сорвался с губ, в нём слышались гнев и раздражение. — Этот день был испорчен с самого начала… а я, блядь, только сейчас об этом вспомнил!