Нарушение пакта

Раньше я был уверен, что хуже моего статуса сироты в этом существовании ничего быть не может. Я искренне в это верил: прожить в этом новом мире как никому не нужный, бесполезный ресурс – вот она, единственная большая проблема, с которой мне предстоит столкнуться. Но я ошибался. И ошибался куда глубже, чем мог представить. Это стало ясно в тот день, когда я впервые оказался в том кошмаре. Когда меня, слабого и беззащитного, убил монстр, носящий изуродованное подобие человеческого облика. Первый опыт был настолько болезненным, что потряс не только психику – будто сама моя сущность дала трещину. И всё же тогда я думал, что это – разово. Один ужасный случай, который больше не повторится и дальше всё «наладится» Но и здесь я переоценил себя. К моему и без того отвратительному существованию в детском доме – месте, где меня недолюбливали, презирали и, кажется, иногда просто ненавидели, добавилось новое «счастье»: случайными ночами я снова и снова проваливался в тот же кошмар. В тот же заснеженный лес, где меня ждали безжалостный холод, тишина, похожая на угрозу, и тот самый монстр, притворяющийся высокой человеческой женщиной с садистскими наклонностями. А ещё хищница, чьё ненасытное голодное дыхание я научился узнавать раньше, чем собственный страх. И всё же даже тогда во мне теплилась надежда. Маленькая, упрямая, почти глупая. Я думал, что смогу пережить это. Смириться. Принять. Найти какой-то компромисс между кошмаром и реальностью, которая была не менее жестокой. И я снова ошибся. Очень сильно. Существовать в таком темпе было не просто тяжело – это почти невозможно. Кошмары становились сильнее, темнее, опаснее. Особенно когда там появился ещё один монстр – огромный, злой волк, настоящий оборотень, который превратил ночной кошмар в пытку на почве выживания. Привыкнуть к этому было нельзя. Смириться – тоже. Но я упрямо пытался. Искал выход. Верил, что он должен существовать. И знаете что? Я опять просчитался. С каждым днём всё становилось хуже. Если какой-то баланс и существовал, он давно рухнул в пропасть боли и зла. Я медленно разрушался под этим грузом, как моя психика, как и моя сущность в целом. Ужасное место, где я жил. Мерзкая система, которая не видела во мне человека. Врождённый дефект, напоминающий о самой большой потере. Реальность, которая била сильнее любого монстра. И кошмар, который стал слишком похож на достойную замену этой реальности. И как будто двух моих «личных» убийц было недостаточно, к ним присоединился ещё один монстр. Существо, внешне почти человеческое, но вобравшее в себя только худшие черты людей. Женщина, пришедшая убить другого убийцу. После этого я уже не мог представить, как ещё мир способен надо мной поиздеваться. Он даже почти добился моего конца моими же руками. И я перестал бояться. Перестал ждать чего-то нового. Если вариантов развивать эту концепцию страданий больше нет, значит, всё останется таким же. Навсегда. Верно? А теперь угадайте, что произошло, когда я снова позволил себе такую роскошь, как вера? Правильно. Всё блядь стало только хуже.

***

«Мне вот интересно… если я и дальше буду наговаривать себе на худший исход, то смогу ли я дойти до апокалипсиса?» – мрачно подумал Магомед, глядя под ноги и тяжело выдыхая. – «Чёрт… я опять ног не чувствую» Он не хотел признавать очевидное, но прямо сейчас у него почти не было свободы выбора. Хотя, если честно, с этим у него всегда были проблемы, но в такой ситуации, как эта, всё становилось настоящей катастрофой. Он находится в опасном лесу, стоит в центре опасного треугольника, треугольник этот образован тремя опасными существами, которые представляют для него смертельную опасность… Сколько ещё опасностей его поджидают? «Они так и будут стоять на месте и пялиться друг на друга?» – подумал Магомед позволяя себе немножко поглазеть на этих трёх существ доставляющие ему уйму боли. Три убийственные женщины не двигались. Они лишь заняли позы, близкие к атакующим, будто каждая ждала сигнала, чтобы сорваться. Их взгляды были объединены одним желанием – завладеть тем, кого они считали своим. Но выражалось это желание у каждой по‑разному. Фен открыто демонстрировала гнев и ненависть. Её зрачок был вытянут в тонкую, опасную щель, которая дрожала, когда она переводила взгляд с одной соперницы на другую. На лице чистый оскал, толстые острые зубы, а из глубины гортани вырывались низкие, нечеловеческие звуки. Безымянный Оборотень излучала глухую ярость, перемешанную с доминированием, как альфа, готовая доказать своё право на добычу. Она сдерживала желание броситься и разорвать глотки обеим, но понимала, что это не будет простой схваткой. И всё же, терпение её было на исходе. В любой момент оно могло уступить место чистому инстинкту. Айден же не показывала ничего. Ни ярости, ни злости, ни даже раздражения. Она смотрела на происходящее так, будто наблюдала за чем‑то обыденным. Но именно это и было самым пугающим: никто не знал, что творится у неё в голове, есть ли у неё вообще чувства. И тот факт, что она не отступила от своей «жертвы», говорил лишь одно – она настроена не менее решительно, чем остальные. Но в головах у всех троих вертелся один и тот же вопрос: какое отношение они имеют к нему? «Ладно… надо думать», – Магомед позволил себе искоса взглянуть на трёх женщин. – «Что у меня есть полезного? Карманы пустые, одежда обычная и… всё. Да это же было видно с самого начала! У меня нихрена нет! Капканом я точно не воспользуюсь, от него ноль пользы!» Он пытался думать трезво. Делал глубокие вдохи и выдохи, чтобы хоть немного успокоиться. Пытался не думать о том, что стоит в центре смертельного треугольника. Пытался найти выход. Но мысль о том, что эти трое могут в любой момент двинуться к нему, заставляла сердце биться быстрее. В голове возник образ гигантских часов: стрелки тикали оглушительно громко, но на циферблате не было ни цифр, ни делений. Только секундная стрелка, которая тикала, тикала… и никто не знал, когда она остановится. Ожидание своей участи было куда страшнее самой участи. «Что же делать? Что делать в такой ситуации?» – он ненавидел размышления о выживании. – «Единственное, что приходит в мою тупую башку – бежать со всех ног. Но блядь…» – он сжал кулаки от бессилия. – «Куда бежать-то?! Они же окружили меня в эту сраную пародию на Бермудский треугольник! Только тут пропадут не корабли и самолёты, а я!» Он осторожно поднял голову и, двигая только глазами, проанализировал позиции. Спереди – высокая женщина, рычащая всё агрессивнее, особенно на оборотня. Слева – оборотень, бьющая колом по снегу и рычащая глухо, но угрожающе. Справа – охотница, винтовка наготове, прицел скачет между двумя соперницами. «Спереди, справа, слева… а сзади…», – мысль оборвалась. Он замер. Мозг заработал быстрее, зацепившись за эту мысль. – «А сзади меня никого ведь нет… верно?» Он зацепился за эту мысль, как утопающий за брошенную доску. Быстро перепроверил: да, все трое стояли там, где он их видел. Никто не перекрывал тыл. «Кажется, есть куда бежать! Я мог бы… но… блядь», – он едва сдержал раздражённый стон. – «Конечно же, не всё так просто! Они же не отпустят меня просто так! Их надо отвлечь… но чем?!» Он снова упёрся в тупик. Нечем отвлечь. Никто не поможет. Он один. Брошен сюда с ничтожными шансами на выживание. И только эти твари составляют ему компанию. Но всё же… была одна деталь. Одна, которую он заметил ещё в самом начале. Деталь, которую легко было бы пропустить, но сейчас она могла стать единственным шансом. И эта деталь – их вражда. «То, что они не нападают вместе, уже говорит о том, что они не в одной команде. Или хотя бы не ладят. Это странно… ведь цель всего этого кошмарного шоу – мучить меня. В их вражде нет логики. Разве что… они хотят испытать мои нервы на прочность» Он снова посмотрел на троицу, стараясь не слишком резко двигать головой, чтобы никто из них не решил, что он внезапно стал смелым. Фен – напряжённая, как струна, натянутая до предела, готовая лопнуть и хлестнуть по всему, что окажется рядом. В её взгляде читалось столько ярости, что казалось, будто она держится на месте исключительно из принципа. Безымянный Оборотень – низкая, тяжёлая, будто собранная из мышц, злобы и плохого настроения. Она дрожала от сдерживаемой ярости так, что снег под её лапами едва не вибрировал. Хвост нервно дёргался, как у зверя, который вот‑вот перестанет думать и начнёт действовать. Айден – неподвижная, как статуя, но от этого только страшнее. Она стояла так ровно, будто её вырезали изо льда и поставили сюда специально, чтобы напоминать всем, что смерть может быть не только быстрой, но и абсолютно бесстрастной. Все трое были опасны. Все трое были смертельны. Но самое прекрасное – все трое… ненавидели друг друга. Эта мысль вспыхнула в голове, как искра, попавшая в сухую траву. И тогда он полностью осознал её потенциал. «Подождите…», – он медленно поднял взгляд, стараясь не шевелить ни одним лишним мускулом. – «Они же… не вместе. Это же видно. Они не команда. Они даже рядом стоять не могут, не рыча или не наставляя оружие» Он снова всмотрелся в них внимательнее. Фен рычала на оборотня так, будто готова была вцепиться ей в горло и вырвать его с корнем. Оборотень отвечала тем же – низко, глухо, с такой яростью, что воздух вокруг неё казался плотнее. Айден держала винтовку так, будто ей абсолютно всё равно, в кого стрелять первой, лишь бы кто‑то сделал лишний шаг. «Они не просто не ладят…», – понял он, чувствуя, как внутри что‑то холодеет. – «Они готовы друг друга… убить» И тут в голове что‑то щёлкнуло. Идея. Глупая, опасная и самоубийственная. Но… единственная, которая хотя бы теоретически давала шанс. «Если они так хотят друг друга порвать…», – он сглотнул, чувствуя, как сердце поднимается куда‑то в горло. – «Может… мне стоит им помочь?» Он осторожно, почти незаметно повернул голову, проверяя, куда смотрит каждая из них. Фен – на оборотня. Оборотень – на Фен. Айден – на обеих сразу. Но никто не на него. – «Если я… «случайно»…, – он мысленно выделил слово, будто подчёркивал его маркером, – «сделаю что‑то, что покажется им угрозой… но не мне, а им друг другу…» Он представил, как это может выглядеть. Сначала проверить теорию: действительно ли они ненавидят друг друга настолько, чтобы забыть о нём. А если да, то аккуратно, очень аккуратно, спровоцировать их на конфликт. Пусть дерутся между собой, а он в это время исчезнет. «Только это безумие», – подумал он. – «Полное, абсолютное безумие» Но оставаться на месте – ещё хуже. Он снова представил гигантские часы в голове. Секундная стрелка тикала всё громче. И он понимал: если не сделает что‑то сейчас – стрелка остановится. И тогда уже они сделают свой ход первыми. «Ох, блядь…», – он закатил глаза будто жалуясь. – «Ладно…», – он медленно выдохнул. – «Если уж я и умру, то хотя бы попробую сделать это красиво» Он чуть согнул колени, готовясь к движению. Пальцы дрожали. Губы пересохли. Но в голове наконец‑то появился план. «Ну что, ублюдки», – подумал он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – «Давайте я помогу вам разобраться, кто из вас меня «любит» больше» Он слегка поднял правую ногу, будто собирался сделать шаг, и одновременно с этим втянул в лёгкие холодный воздух. Неуверенность и страх, как два ледяных змея, обвились вокруг его тела, сковывая мышцы и не позволяя двинуться дальше. «Если мне всё‑таки суждено умереть и в этот раз…», – подумал он, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле. – «Пусть хотя бы этот раз будет тем, чем я смогу гордиться» И он сделал первый шаг. Едва заметный, почти символический, но именно такой шаг обычно и становится искрой в пороховой бочке. Он шумно выдохнул, а когда вдохнул обратно морозный воздух, лицо тут же свело от холода. Но он всё равно растянул губы в широкой, абсолютно фальшивой улыбке и громким, нарочито весёлым голосом выпалил: – Дамы, к чему вся эта конфронтация?! Его голос, его внезапное вмешательство в их безмолвную войну было совершенно не тем что они ожидали от него. Все они тут же устремили свои взгляды на него как на главную причину их нахождения здесь. Их взгляды были такими, будто он только что не пошутил, а предложил большую глупость. «Ох чёрт… у меня лицо онемело», – пронеслось у него в голове. – «Я вообще правильно улыбаюсь или выгляжу как идиот, который пытается улыбнуться после инсульта?» – подумал мальчишка глядя нервным взглядом на них. – «Да пофиг. Начал значит заканчивай» – Я хочу донести до вас мысль, что вся эта вражда… ну… не к месту, – продолжил он, чувствуя, как каждая произнесённая им глупость делает его шансы на успех ещё ниже отрицательных значений. – Давайте успокоимся и посмотрим на ситуацию с другой э‑э‑э… стороны. «Ёб твою дивизию», – мысленно застонал он. – «А с какой стороны смотреть-то? О чём я вообще говорю? Бля-я-ядь»,– он хотел дать себе пощёчину за такое. – «Надо было сказать что‑то умное! Или хотя бы не такое тупое!» Его преследовали выглядели озадаченными, в частности Фен и Безымянный Оборотень. Монстры перестали огрызаться друг на друга, а Айден перевела свой взгляд на мальчика, но прицел продолжала держать прямо. То, что вытворяла прямо сейчас их жертва было за гранью того что они от него ожидали. Они ждали его криков, ругательства, тщетные попытки сбежать и всё тому подобное что они о нём знали. Но сейчас он решил поговорить с ними. Попытаться решить проблему не бегством и другими отчаянными методами, а простыми словами. Подобное на их памяти он вытворял единожды с каждой из них. Это было тогда когда они впервые встречали его в этом лесу и после этой встречи он больше никогда не пытался мирно поговорить с ними, а тут не с чего решил вернуться к этому мёртвому грузу. В головах всех троих возник один и тот же вопрос: Что он задумал? Магомед увидев какое внимание он завлёк нервно сглотнул нематериальный ком в горле. Он уже был снова готов сожалеть о своём дурацком решении, под их взглядами он ощущал себя как лёгкодоступную добычу. А какая кстати разница между этим днём здесь и другими? – Я не хочу мешать вашим играм в гляделки… – продолжил он, но тут же запнулся, увидев, как оборотень недовольно приподняла губу. – Извиняюсь. Не хотел задеть… э‑э… ваши волчьи чувства. Он нервно кашлянул. – Просто… вы все здесь, потому что каждая из вас хочет в очередной раз поиздеваться надо мной… – последние слова были явно сказаны с крайней нелюбовью что было прекрасно видно по его скисшему лицу на долю секунды. – Как это происходит уже… лет семь, вроде. Семь лет… Эти два слова в связке прозвучали в их головах как удар молотом по наковальне. Это вызвало бурную реакцию в умах каждой из них. Фен моргнула – впервые за всё время. Её взгляд, до этого направленный на соперниц, резко метнулся к мальчишке, в глазах выражалось неверие.

Семь лет...

Она никогда не считала время. Для неё дни и ночи были просто сменой декораций в бесконечной охоте. Но она помнила их первую встречу и его как маленького, хрупкого, едва способного бежать ребёнка. Это было давно. Очень давно. И теперь она понимала: это было семь лет назад. Но он также говорит, что всё это время его мучили не только она. Мысли хлынули, как ледяная вода: Когда именно? Сколько раз? Почему он исчезал? Почему в последние годы он стал попадаться реже? Она вспомнила, как иногда приходила в лес и не находила его. Думала, что он просто спрятался. А может он умер где‑то, где она не увидела. Или что он не пришёл в этот день. Ответ был теперь раскрытым и очевиден. И вместе с этим отвратителен. Эти двое. Эти двое трогали его. Эти двое охотились на него. Эти двое считали его своей добычей. Её спина выгнулась, как у разъярённой кошки. Единственный видимый глаз сузился до тончайшей чёрной ниточки. Зубы стиснулись так сильно, что послышался хруст. И впервые за долгое время её гнев был направлен не на мальчика. Безымянный Оборотень замерла так резко, будто её ударили по душевной раны. Впервые за время их неблагоприятной встречи она позволила себе выглядеть не горделивой особой, а кем-то кто допустил грубую недопустимую ошибку. Её взгляд, обычно уверенный, хищный, стал… растерянным. На долю секунды, но этого было достаточно, чтобы понять: слова попали точно в цель.

Семь лет...

Она знала его меньше. Она встретила его только на третий год. Всего-то третий. То есть два года до неё он уже страдал от других. Она вспомнила их первую встречу: маленький, дрожащий, но живучий. Он пытался убежать, а она поймать его. И тогда в ней впервые проснулся тот самый собственнический, первобытный интерес к нему. Но теперь она узнала отвратительную правду. Два года до неё он принадлежал кому‑то ещё. И после – тоже. Сколько раз они охотились на него? Сколько раз они убивали его? Сколько раз они касались того, что должно было быть только её? Безымянный Оборотень решил дать немного воли своим животным инстинктам. Её уши навострились, а когти опасно блеснули. Рычание из горла стало походить как рычание настоящего одичавшего волка который в первую очередь мыслит о том как убить свою жертву, а лишь потом разорвать её на куски. Она чувствовала себя не просто злой, но и обманутой, ограбленной, оскорблённой. Айден была той, кого больше всех затронула эта новость. Охотница стояла неподвижно, но внутри неё что‑то хрустнуло. Не громко. Не заметно. Но ощутимо.

Семь лет. ..

Она встретила его позже всех когда ему было около десяти. Она помнила тот день. Помнила, как он смотрел на неё не как на монстра, а как на неизбежность. Как будто он уже прошёл через ад и просто добавил её в список. Теперь она знала почему. Семь лет. Семь лет он умирал. Семь лет его ломали. Семь лет его тело и жизнь принадлежали кому угодно, только не ему. И самое отвратительное – они трогали то, что принадлежит ей. Она вспомнила, как он однажды сорвался и кричал не только на неё, но и на кого‑то невидимого. Тогда она не поняла. Сочла его крики за бред в попытке оттянуть неизбежное. Но теперь она понимала и увы слишком хорошо. Её пальцы сжали винтовку так сильно, что металл тихо застонал. Мышцы напряглись, как стальная пружина. Дыхание стало ровным, холодным, абсолютно неслышным. Она не хотела знать, сколько раз он умирал. Не хотела знать, что с ним делали. Не хотела знать, сколько боли он пережил. Она хотела только одного: чтобы никто больше не прикасался к нему. Никто. Никогда. И если для этого нужно убить этих двух… она сделает это без тени сомнения. «Кажется, результат оказался куда более… сложным, чем я ожидал», – нервно подумал Магомед, глядя на то, что он натворил. Он не до конца понимал, что именно сделал. В его голове всё выглядело просто: он сказал несколько слов, слегка изменив формулировку, чтобы проверить – действуют ли эти трое как команда или же действительно враждуют. Но вычислить результат оказалось куда труднее. Внешне он почти не видел разницы. Ну да, они начали переглядываться, смотреть друг на друга недобрыми глазами, но из этого не вытащишь ничего конкретного. Однако то, чего он не видел, он мог почувствовать нутром. В воздухе появилась тяжесть – незримая, давящая, почти физическая. Казалось, его слова попали куда‑то глубоко. Слишком глубоко. А ведь он даже не собирался говорить про эти семь лет. Оно вырвалось само. И теперь ситуация стала куда запутаннее… и куда интереснее. Троица стояла так, будто он не просто произнёс «семь лет», а вытащил наружу их самые болезненные, самые собственнические инстинкты и выставил их напоказ. И каждая реагировала по‑своему. Фен дрожала от ярости. Безымянный Оборотень рычала от унижения. Айден внешне не изменилась, но её пустой взгляд стал глубже любой бездны. «Итак, первая цель достигнута!» – Магомед мысленно перечеркнул строку в своём воображаемом списке. – «Значит, моя теория была верна. Всё куда серьёзнее. Если продолжу копать глубже, рискую выкопать себе личную могилу… но я не могу остановиться!» Он изначально рассчитывал на худший исход. В случае провала он ожидал, что ему придётся отказаться от плана побега и просто попытаться не умереть в первые пять секунд. Но всё получилось. И это… работало. Работало даже лучше, чем он рассчитывал. А может, хуже. Он не знал. Всё было слишком запутано. Но отступать было поздно. Первый шаг сделан – теперь сомневаться нельзя. «Сомневаться я мог только при выборе цели», – подумал он. – «А раз выбрал этот путь, то придётся засунуть всю тревожность куда поглубже и продолжать» Он снова натянул на лицо ту самую фальшивую улыбку – такую, что даже снегу стало бы неловко, и бодрым, почти праздничным тоном заговорил: – Ну, раз уж мы заговорили о прошлом… – начал он, будто рассказывает старым друзьям о школьных проделках. – У меня, знаете ли, были очень яркие дни в этом лесу. Прямо насыщенные событиями. Каждый раз что‑то новенькое! Он развёл руками, будто хвастался тем, чего у него никогда не было. Если бы его спросили, он бы честно ответил: «абсолютно ничего». – Вот, например, помню, как однажды я бежал от… ну, вы знаете кого, – он кивнул в сторону Фен. Две другие тут же метнули в неё убийственные взгляды. – И так удачно споткнулся аж три раза подряд. И из‑за этого меня мигом настигли. Тогда это был прям рекорд! Фен дёрнулась. Она помнила тот день. Мальчишка трижды подряд цеплялся за корни, и после третьего раза она просто не выдержала его тупости и сожрала сразу. Оборотень зарычала на Фен. Айден чуть сильнее сжала винтовку и мысленно прицелилась ей в голову. Магомед продолжил подливать масло в огонь. – А ещё был день… точнее ночь. Я тогда нихрена не видел дальше собственной руки. Думал, что всё – конец, замёрзну. Но нет! – он развёл руками. – Оказалось, что за мной кто‑то следит. Я подумал, что это дикое животное… и, хе-хе… оказался прав. – он выдохнул, а остальная часть прозвучала чуть тише. – Это был большой злой волк. И он меня съел… Опять. Фен и Айден одновременно посмотрели на Оборотня. Та отвернулась, делая вид, что её это не касается. Но теперь обе знали правду. Фен угрожающе зарычала. Айден перевела прицел на псину, теперь уже всерьёз. – Ну как можно забыть про капканы? – снова заговорил Магомед. – Раньше я мог идти куда хочу, опасаясь только сугробов и ям. Но потом… – его лицо скривилось. – Потом я стал как проклятый постоянно натыкаться на эти чёртовы капканы! Он не сдержался: – Ноги мёрзнут меньше чем за минуту, а тут мне их ещё и отрывают! Как будто они мне не нужны! И происходит это днём и ночью! И простреливают колени издалека! Фен и Оборотень резко повернулись к Айден и зарычали. Теперь им стало ясно, куда пропадала их «добыча». Айден же не изменилась ни на миллиметр. Её это не волновало. Она просто делала то, что считала нужным для достижения своих целей. Магомед решил сделать небольшую паузу. Он чувствовал, что гнев и обида на них делает его всё более опрометчивым. Надо стараться держаться одной темы, одной мыслью, нельзя пренебрегать осторожностью в своих словах. Но это было легче сказать чем сделать. Он их ненавидел, презирал, желал им всё самое худшее, а сейчас он ради своего плана для выживания вынужден улыбаться им и делать вид будто все эти последние семь лет и вправду были «счастливыми». «Пора заканчивать этот абсурд», – подумал он, снова натягивая улыбку. Улыбку, за которой скрывалось море крови и боли. – И вообще, – он пожал плечами, – если подумать, у меня тут столько «прекрасных» воспоминаний, что можно календарь составлять. Он говорил, а сам чувствовал, как воздух становится плотнее. Как будто каждая его фраза – камень, брошенный в кипящую воду. И волны вот‑вот столкнутся. – Да уж… – пробормотал он. – Столько дней прошло, столько всего произошло. Столько дат, что я никогда не забуду. И тут язык начал жить своей жизнью. – А ведь сегодня можно сказать юбилей. Круглая дата. Можно и праздник устроить… Праздник смерти какой‑то... Он снова начал заноситься. – Всё это началось в один день. Все самые «важные» события происходят со мной в один и тот же день… Он прекрасно понимал, о каком дне говорит. О дне, когда потерял всё, что имел до этого. Слова сами стекали с его языка, будто кто‑то другой говорил за него, будто память, которую он долгие годы пытался не трогать, вдруг прорвалась наружу, как вода из треснувшей плотины. Он произносил их почти машинально, не осознавая, что каждое следующее слово становится всё опаснее, всё ближе к той грани, которую нельзя было пересекать. – А ведь сегодня и этот день настал. Какое совпадение. Ведь кроме этого сегодня… особенно сегодня… ведь сегодня… мой день… И именно в тот момент, когда последняя фраза начала формироваться в его голове, когда смысл начал складываться в чёткое признание, он почувствовал, как внутри что‑то оборвалось. Он осёкся так резко, будто кто‑то ударил его по горлу. Глаза расширились, словно он увидел перед собой пропасть, в которую сам же собирался шагнуть. Руки сами взлетели к лицу, закрывая рот, будто пытаясь физически удержать слова, которые рвались наружу и могли стать смертельными. Он понял это слишком поздно. Он это почти ляпнул самое опасное. Почти вывернул наружу то, что никогда нельзя было произносить вслух. Почти назвал дату, которая была для него не просто днём рождения – а днём начала кошмара, днём, когда мир рухнул, днём, который стал для него символом конца всего человеческого. И именно в этот миг, когда он замер, застыв в нелепой позе человека, который пытается удержать собственную тайну руками, троица отреагировала так, будто его внезапная тишина была громче любого крика. Они подались вперёд. Все трое. Одновременно. Словно единый организм, движимый одним импульсом – любопытством, настороженностью, хищным интересом. Фен слегка наклонила голову, её зрачок сузился до болезненной тонкости, будто она пыталась рассмотреть в нём что‑то скрытое. Оборотень перестала дышать, её уши навострились, а лапы чуть подались вперёд, как у зверя, который уловил запах раненой добычи. Айден же не изменила позы вовсе, но её взгляд стал настолько пристальным, что казалось – он прожигает в нём дыру, пытаясь добраться до того, что он не договорил. Им стало интересно. Слишком интересно. Опасно интересно. Магомед почувствовал, как холодный пот стекает по спине, хотя вокруг и так было достаточно холодно. Он убрал руки от лица, будто боялся, что само прикосновение к губам выдаст его слабость, и резко вдохнул, словно подавился собственным словом, которое так и не успел произнести. Он заставил себя выпрямиться, заставил голос звучать ровно, хотя внутри всё дрожало, и выпалил первое, что пришло в голову – грубо, резко, почти отчаянно: – …забудьте. Это… это вообще не к месту. Слова прозвучали слишком быстро, слишком резко, слишком нервно – и именно поэтому они только сильнее подчеркнули, что он действительно хотел сказать что‑то важное. Что‑то личное. Что‑то, что могло изменить всё. И троица это почувствовала. Магомед стоял, чувствуя, как его собственные слова начинают душить его сильнее, чем любой из этих монстров мог бы сделать физически. Он понимал: ещё немного – и он окончательно разрушит свой план. Он уже видел, как трещины идут по его тщательно выстроенной стратегии, как всё рушится из‑за его же языка, который вечно жил своей жизнью. Он не знал их характеров. Не знал, что именно они чувствуют. Не знал, что для них значит он сам. И тот факт, что все трое одновременно двинулись к нему, пусть даже на полшага, говорил одно: они готовы в любой момент броситься не только на него, но и друг на друга. Это было плохо. Очень плохо. И в то же время – это был шанс. Он пытался придумать дальнейший ход, но мысли путались, как провода в старом радио. Он чувствовал, как страх и адреналин смешиваются в голове, превращаясь в вязкую кашу, в которой невозможно найти ни одну здравую идею. «Как мне выпутаться из этой передряги? Я должен был их запутать, внести больше вражды между ними, а теперь они стали ещё внимательнее и настороженными ко мне. Как мне заставить их переключиться друг на друга?» И вдруг – вспышка в сознании. Его собственная мысль, сказанная раньше в шутку, вернулась к нему, как бумеранг: – Давайте я помогу вам разобраться, кто из вас меня «любит» больше. Магомед замер. Из этих слов он извлёк одну идею. Эта идея была безумной. Настолько безумной, что могла сработать. Он медленно выдохнул, снова натягивая на лицо ту самую улыбку – фальшивую, болезненную, но теперь уже почти уверенную. Он поднял голову, посмотрел на троицу, которая буквально прожигала его взглядами, и решился. – Ладно… – начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Раз уж мы тут все собрались… Троица не шелохнулась. Только их внимание стало ещё острее. – …и раз уж я – причина, по которой вы здесь, – он сделал жест рукой, будто представлял себя на сцене. – А вас трое. А я один. Он сделал паузу. Длинную. Тягучую. Такую, что даже снег будто перестал падать. – То почему бы… – он сглотнул, но продолжил, – почему бы мне просто не выбрать, с кем именно я уйду? Слова повисли в воздухе, как раскалённый металл. Фен чуть подалась вперёд, её зрачок сузился до болезненной точки. Оборотень замерла, но хвост дёрнулся – коротко, нервно, как у зверя, который готов броситься. Айден не изменила позы, но её палец чуть сильнее лёг на на спусковой крючок. Магомед почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понимал, что только что сделал: он бросил приманку в клетку с тремя хищниками. И теперь каждый из них будет считать, что именно она должна получить добычу. – Ну… – он развёл руками, будто это был самый логичный вывод в мире. – Раз уж вы так… э‑э… заинтересованы мной, то почему бы не дать мне право выбора? Он улыбнулся шире. Слишком широко. Слишком фальшиво. Но никто из них ничего не заметил. – В конце концов… – добавил он, – это же честно. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. И в этой тишине Магомед понял: он только что сделал ставку на самую опасную карту. И теперь всё зависело от того, кого он из них выберет… Но на самом деле выбирать он никого не собирался, и даже сама мысль о том, что ему пришлось бы сделать подобный выбор, казалась ему настолько абсурдной, что он едва удерживался от нервного смешка. Он прекрасно понимал, что каждая из этих троих представляет собой отдельный кошмар, отдельную разновидность ужаса, и что попытка выбрать между ними – это всё равно что выбирать, какой именно способ умереть ему нравится больше. С высокой женщиной он не пошёл бы ни при каких обстоятельствах, даже если бы ему пообещали свободу в обмен на один‑единственный шаг в её сторону. Он слишком хорошо знал, что творится у неё в голове: для неё он был не человеком, не существом, не личностью, а всего лишь ходячей едой, которая умеет бегать, кричать и сопротивляться, но всё равно рано или поздно оказывается у неё в пасти. Она мучила его дольше всех остальных, и именно за ней тянулся самый длинный, самый мерзкий след воспоминаний, от которых хотелось выть. К оборотню он тоже не сделал бы ни шага, потому что прекрасно понимал: стоит ему лишь потерять её из виду, и всё – охота началась. И охотник в этой охоте был не он. Ей не нужно было оружие, не нужны были ловушки, не нужны были хитрости – сама природа создала её идеальным инструментом убийства. Она была той, из‑за кого он снова стал бояться темноты, потому что каждый раз, когда ночь опускалась на лес, ему казалось, что в глубине тени кто‑то стоит и ждёт, пока он сделает ошибку. Охотница тоже выпадала из списка, и выпадала без малейших сомнений. Да, она человек, как и он, и в каком‑то извращённом смысле она была ближе к нему, чем две других, но это «ближе» не имело ничего общего с безопасностью. От человека в ней осталось только самое худшее: холодная жестокость, методичность, умение причинять боль так, будто это часть ремесла. И эти бесконечные капканы, которыми она усеяла весь лес, словно пыталась поймать не зверя, а собственную тень. Она стреляла в него без колебаний, ловила его без эмоций, ломала его так, будто он был не человеком, а дичью, которую нужно «правильно» обработать. Так что нет, никакого выбора не было и быть не могло. Его идея изначально не имела ничего общего с тем, чтобы действительно выбрать одну из них. Он не собирался становиться ничьей собственностью, ничьей игрушкой, ничьей добычей. Его план был совершенно иным, куда более хитрым и куда более отчаянным: он хотел использовать их собственную жажду плоти, их патологическую тягу к насилию, их болезненное желание обладать им против них же самих. Он хотел, чтобы они перегрызли друг другу глотки. Хотел, чтобы их ревность и ярость стали тем огнём, который сожжёт их планы. Хотел, чтобы каждая из них решила, что именно она должна получить его, и чтобы это столкнуло их лбами. Он сделал глубокий вдох, будто собирался объявить что‑то важное, и медленно развёл руками, словно признавая собственную «ошибку». – Знаете… – начал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но не вызывающе, – я тут подумал. Выбор – это, конечно, прекрасно, но… мне кажется, что я слишком уж много на себя беру, решая, кому из вас достанется такая… э‑э… честь. Он сделал паузу, позволяя им переварить сказанное. Фен чуть приподняла подбородок, Оборотень напряглась, Айден едва заметно наклонила голову – каждая по‑своему, но все трое слушали. – И если уж быть честным, – продолжил он вешать им лапшу на уши, – то, наверное, будет куда справедливее, если решать будете не выслушивая меня, а… между собой. Старым, добрым, проверенным способом. Он сделал шаг в сторону, будто уступая им пространство, и с лёгкой, почти невинной улыбкой добавил: – Битвой. Победитель получает меня, а я… – он театрально положил руку на грудь, – добровольно уйду с тем, кто докажет, что достоин. Эти слова упали в снег тяжёлым грузом. Фен чуть подалась вперёд, её зрачок сузился до болезненной точки. Оборотень ощутимо напряглась, будто готовилась к прыжку. Айден не изменила позы, но её взгляд стал настолько острым, что казалось – он может разрезать воздух. И именно в этот момент, когда их внимание было приковано к его словам, когда он мысленно уже представлял, как они будут рвать соперниц, Магомед позволил себе то, ради чего всё это затевалось. – И местечко здесь как раз самое то для этого. Вы только оглянитесь. Он медленно, будто оценивая пространство для будущей «арены», повернул голову влево, затем вправо, затем чуть‑чуть назад настолько осторожно, что это выглядело естественным, будто он просто проверяет, достаточно ли места для трёх хищниц, которые вот‑вот начнут драку. И в этот момент он увидел то, что искал: свободное пространство. Сзади не было никого. Ни одной фигуры. Ни одного силуэта. Только деревья, много деревьев, тонких, густых, высоких, стоящих так, что между ними ему можно было маневрировать, прятаться, исчезать, а им только в них путаться и застревать. Он почувствовал, как внутри него вспыхнула радостная, почти детская мысль: «Вот он. Мой выход. Чёрт, признаться честно я чуть не забыл про это» Магомед не позволил себе улыбнуться слишком широко, но уголки губ всё же дрогнули. Он быстро повернулся обратно к троице, будто ничего не произошло, будто он не увидел за своей спиной путь к спасению, и с самым невинным видом произнёс: – Ну что ж… – он развёл руками, словно приглашая их к действию. – Я жду. Покажите, кто из вас действительно хочет меня заполучить. Он сделал шаг назад – едва заметный, но уверенный, как человек, который знает, что теперь всё зависит только от того, насколько быстро они потеряют контроль друг над другом. И в этот момент он понял: если всё пойдёт так, как он задумал, то через несколько секунд здесь начнётся хаос. А хаос – это именно то, что ему нужно. Магомед замолчал, выпрямился, сделал вид, что полностью уверен в собственных словах, и теперь просто… ждал. «Никогда не думал, что буду специально доводить женщин до драк. До чего я докатился?» Магомед стоял, будто объявил начало турнира, и ожидал, что вот‑вот раздастся первый рык, первый выстрел, первый прыжок. Он почти слышал в голове, как всё должно было произойти: высокая женщина бросается первой, оборотень бьёт своим колом, охотница стреляет – и в этот хаос он тихо ускользает назад, растворяясь между деревьями. Но ничего не происходило. Совсем ничего. Они как застыли в своих позах, в них такими же и остались. Фен стояла неподвижно, как статуя, и лишь её зрачок едва заметно дрожал, выдавая бешеную работу мыслей. Она прекрасно понимала, что если нападёт первой, то откроется для удара двух других. Безымянный Оборотень медленно водила взглядом между соперницами, но не сделала ни шага. Её инстинкты кричали «бей и рви», но опыт подсказывал, что любая ошибка будет смертельной. Айден даже не моргала. Она держала винтовку так, будто могла выстрелить в любую из них, но не собиралась делать первый ход. Она знала цену инициативы – и цену промаха. Троица стояла, окружая его, как три хищницы, которые одновременно поняли: любая атака приведёт к тому, что две другие набросятся на нападавшую. И никто не хотел быть первой. Магомед ждал. Секунду. Две.Пять. И чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее холодел его позвоночник. Тем сильнее челюсть сжималась от усилия. Тем больше ярости ему хотелось выплеснуть наружу. «Почему вы не дерётесь?!» – хотелось ему закричать, но он лишь продолжал стоять с натянутой улыбкой, чувствуя, как внутри всё рушится. – «Ало! Вы драться будете или нет?! Тогда нахрена я вообще всё ещё стою здесь босиком на снегу как идиот?!» Несмотря на его сильное желание мысленно посодействовать в их столкновении он никак не мог сделать это. Было видно, что они не настолько глупы и безрассудны делать такой опрометчивый поступок рискуя в ту же секунду попасть под удар от двух других. И в том момент он понял: его план, его хитрость, его отчаянная попытка столкнуть их лбами – провалилась. Все его махинации оказались тщетными. Всё чего он добился за это время, так это лишь сильнее замёрзнуть и стать более уязвимым. И теперь он стоял в центре треугольника из трёх хищниц, которые не собирались драться между собой… Но вполне могли решить, что проще всего – убить его. Паника подступила к горлу, как ледяная вода. Он почувствовал, как дрожат пальцы, как сердце начинает биться быстрее, как дыхание становится слишком громким. Его замысел рухнул. Не просто дал трещину – рассыпался в пыль. Теперь ему нужно было придумать новый план быстрее, чем они поймут, что всё это время он лишь блефовал, но в голове не рождалось ничего, что можно было бы назвать хоть сколько‑нибудь разумной идеей. И в такие моменты, когда понимаешь, что риск – это единственное, что ещё может тебя спасти, начинаешь делать вещи, которые мгновение назад казались абсолютно ненормальными, безумными, невозможными. «Да блядь…», – с удручающей ясностью подумал Магомед, позволяя себе тяжёлый, почти обречённый вздох. – «Зачем я вообще пытался отсрочить неизбежное? Как у меня хватает наглости и тупости снова и снова надеяться, что всё закончится хорошо?» Он вдруг понял, что ему стало почти всё равно. Не потому что он смирился, а потому что устал. Просто принял тот факт, что с самого начала находился на проигрышной позиции, что все его попытки вырваться из неё были лишь отчаянными рывками утопающего, который всё равно тянет воду в лёгкие. И если победить невозможно, если исход предрешён уже до начала, то любые дальнейшие действия можно совершать без страха последствий, потому что последствия уже наступили. Он проиграл ещё до того, как сделал первый шаг, и теперь мог позволить себе то, чего раньше боялся: действовать без оглядки, без сомнений, без попыток сохранить лицо. – Что ж… – подумал он, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения к собственной идее, но вместе с тем и странное облегчение. – Раз всё испробовано и ничего не помогло, остаётся только одно: придётся отвлечь их самым тупым, самым идиотским способом, который вообще способен прийти мне в голову. Он почти физически ощущал, как эта мысль вызывает у него внутренний спазм, но выбора не было. Либо он сделает это, либо умрёт здесь, в этой тишине, окружённый тремя хищниками, которые слишком хорошо знают цену первому шагу. Магомед медленно выдохнул, будто наконец признал собственную ошибку, и сделал шаг назад, изображая человека, который понял, насколько нелепое и тяжёлое решение он им только что предложил. Он провёл ладонью по лицу, взъерошил волосы, сделал вид, что смущён и растерян, и после короткой паузы произнёс: – Ладно… возможно, я слишком усложнил. Наверное, действительно будет проще, если выберу сам. Троица замерла. Не расслабилась – именно замерла, как три хищницы, которые одновременно услышали щелчок капкана. Магомед медленно поднял руку, будто собирался указать на кого‑то, но затем остановился, нахмурился, сделал вид, что передумал, и перевёл руку в другую сторону. Его палец на мгновение завис над Фен, затем над Оборотнем, затем над Айден – и каждый раз он будто случайно отдёргивал руку, словно не мог решиться. Фен следила за движением его пальца так, будто это был луч лазера, которым кто‑то водит перед мордой разъярённой кошки. Её зрачок расширялся и сужался, дыхание становилось тише, а внутри поднималась странная смесь ярости и… ожидания. Она впервые осознала, что стоит и ждёт, пока он, её добыча, решит, кому она принадлежит. И это чувство было настолько незнакомым для неё насколько и унизительным, что её пальцы сами сжались в когти. Безымянный Оборотень напряглась всем телом, будто готовилась к прыжку, но не делала его. Она тоже ждала. Ждала, когда этот маленький, слабый, дрожащий мальчишка укажет на неё – или отвернётся от неё. И мысль о том, что она стоит и ждёт решения своей «дичи», вызывала в ней первобытное раздражение, которое она едва удерживала внутри. Айден, внешне спокойная, вдруг почувствовала, как внутри что‑то неприятно кольнуло. Она, охотница, человек, та, кто всегда решала сама, вдруг ловила себя на том, что ждёт его выбора. Ждёт, когда он поднимет руку и скажет: «Ты». И это осознание было настолько абсурдным, что её пальцы сильнее легли на спусковой крючок, будто она пыталась удержать себя от импульса выстрелить в любую, кто окажется «выбранной». Магомед продолжал водить рукой между ними, изображая мучительный выбор, а внутри у каждой из троицы росло одно и то же чувство – ярость от того, что они вообще допустили такую ситуацию. Что они стоят. Что они ждут. Что они позволяют ему решать. И именно в этот момент каждая из них поняла: если он сейчас укажет не на неё – она не выдержит. Но Магомед ничего из этого не видел и не замечал. Перед ним стояла лишь одна незримая цель, единственная, на которой он был способен сосредоточиться. Всё остальное – их взгляды, их эмоции, их внутренние реакции – перестало иметь значение. Он видел только путь к спасению, тонкую линию, которую должен был пройти, не оступившись ни на шаг. – Я выбираю… – произнёс он, направляя палец на оборотня, но в последний момент изменил направление, будто передумал. – Я выбираю… – теперь палец остановился на Айден, однако и здесь он сместил его в сторону, словно что‑то не устраивало. – И я выбираю… Палец завис около Фен – неуверенно, неправдоподобно, будто он сам не верил в собственный жест. Но этого было достаточно, чтобы в глазах Фен мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение, почти радость, как будто она получила подтверждение того, что всегда считала своим правом. В то же время две другие ощутили внутри неприятное, зудящее, разъедающее чувство, похожее на ревность, которое мгновенно превратилось в желание избавиться от соперницы. И именно в этот момент, когда их внимание было приковано к его руке, когда каждая из них мысленно уже представляла, что будет делать, если он действительно назовёт её имя, Магомед позволил себе едва заметную, внутреннюю ухмылку. Он чувствовал, что их концентрация полностью сосредоточена на нём, но при этом они стали куда менее осторожными к тому, что он водит их за нос. «Вот сейчас я и делаю свой последний шаг», – подумал он, ощущая странную иронию в слове «последний». Следующее действие действительно могло стать последним – и в одном, и в другом смысле. – И я выбираю… – начал он, готовясь озвучить «окончательный» ответ, когда все трое были отвлечены настолько, насколько это вообще возможно. Но в этот момент произошло нечто, что никто не ожидал. Глаза Магомеда внезапно расширились, в них отразились страх и неподдельный шок. Лицо исказилось от ужаса, тело задрожало, а рука, которой он секунду назад указывал на Фен, резко метнулась куда‑то за её спину. И затем, с такой силой, что крик разнёсся по всей округе, он взревел: – ЧТО ЭТО БЛЯДЬ ТАКО-ОЕ-Е-Е?!! Крик был настолько громким и отчаянным, что троица даже не сразу поняла, как именно они все одновременно развернулись в указанную сторону, мгновенно принимая боевые стойки. Фен вытянула вперёд когтистую руку, готовую разорвать любого, кто посмеет приблизиться. Оборотень крепче сжала свой кол, её ноздри расширились, пытаясь уловить запах угрозы. Айден прижала приклад винтовки к плечу, готовая выстрелить в ту же секунду, как только увидит цель. Но перед ними никого не было. Только холодный ветер, снег и пустота. Они не понимали, кого он увидел, что именно заметил, почему так отреагировал. Их мысли метались, пытаясь найти объяснение, но в этот момент тишину разорвал другой звук – хруст снега, тихий, но отчётливый, доносившийся сзади. Все трое резко обернулись. И увидели лишь пустое место возле капкана. Никакого мальчишки. Только высохшие чёрные пятна крови и глубокие следы в снегу, уходящие прочь. Подняв взгляд, они успели заметить, как Магомед, не оглядываясь, несётся прочь, растворяясь в падающем снегу, который с каждой секундой скрывал его всё сильнее. И тогда до них дошло всё сразу. Каждая деталь. Каждое слово. Каждый жест. Его странное поведение. Его попытки говорить мирно. Его предложение устроить бой. Его «выбор». Его крик. Всё это было частью плана. Глупого, отчаянного, но чертовски эффективного плана отвлечения. Троица почувствовала, как внутри поднимается ярость – тяжёлая, обжигающая, почти животная. Они уже представляли, как именно проучат его, когда поймают. Но была одна проблема. Никто из них не собирался отдавать его другим. И это означало только одно: сейчас начнётся кровавая гонка, в которой победитель получит право забрать его себе. И никто не собирался проигрывать. Магомед нёсся вперёд, почти не разбирая дороги, и каждый его шаг отдавался в теле смесью паники, облегчения и какого‑то истерического восторга, который бывает только у тех, кто чудом выжил там, где должен был умереть. Он продолжал ругаться вслух, потому что иначе просто бы задохнулся от напряжения, и слова сами вылетали из него, как пар из перегретого котла. – Ну нихуя себе… блядь… да это же реально сработало! – выкрикнул он, перепрыгивая через корягу и едва не врезаясь в ствол дерева. – Надо было сразу так делать, а не устраивать весь этот цирк! Какой же я, сука, тупой имбецил! Я бы на их месте меня самого в начале прибил чтоб не слушать всю эту поебень! Он почти смеялся – нервно, истерично, на грани срыва, но смех этот был не от радости, а от того, что мозг просто не выдерживал нагрузки. Он бежал между деревьями, лавируя так, будто делал это всю жизнь, хотя на самом деле двигался скорее на инстинктах, чем на навыках. Снег летел в лицо, ветки хлестали по плечам, дыхание рвалось наружу горячими облаками пара. И всё же, несмотря на этот поток слов, несмотря на попытку выдать происходящее за шутку, внутри него росло другое чувство – тяжёлое, липкое, неприятное. Он не хотел думать об этом, но оно само пробивалось сквозь эйфорию. Он знал: после такого позора, после того, как он выставил их идиотками, после того, как заставил их поверить в собственную глупость, они не будут с ним церемониться. Не в этот раз. Не после такого. Он чувствовал это нутром – тем самым нутром, которое семь лет спасало его и позволяла чуть дольше выживать в таких условиях. – Всё, пиздец… – пробормотал он, уже не крича, а выдыхая слова сквозь зубы. – На этот раз мне точно конец… они меня живьём разорвут…, – он осознал масштаб последствий. – Бля-я-ядь. Он не оглядывался – не потому что боялся увидеть их, а потому что знал: если оглянётся, то потеряет скорость, потеряет концентрацию, потеряет шанс. Он слышал только собственное дыхание и хруст снега под ногами, но этого было достаточно, чтобы понимать – времени у него мало. Очень мало. И если он сейчас не найдёт способ скрыться, спрятаться, затеряться в лесу – то всё, что он сделал, окажется лишь отсрочкой неизбежного. Но он всё равно бежал. Потому что другого выхода у него не было. Хочешь узнать кое‑что действительно забавное? Он бывал в этом месте столько раз, что любая нормальная память давно бы превратила его в карту, но каждый раз, когда он сюда попадал, будто что‑то внутри заботливо стирало все детали. Возможно, дело было в том, что его мысли неизменно занимали не деревья, не тропы и не снег, а три сумасшедших убийцы, которые с пугающим постоянством стремились превратить его в очередной труп. «Хруст» Ну вот и поговорили о дьяволе. Из‑за деревьев вылетела знакомая острая серая лапа, сомкнувшаяся на его горле с той самой хваткой, которую он узнавал даже во сне. Когти мгновенно впились в кожу, и тело отреагировало быстрее сознания: он попытался вырваться, дёрнуться, сделать хоть что‑то, но мышцы даже не успели начать сокращаться. «И как некоторым людям может нравиться когда их так душат?!» – вскрикнул в мыслях Магомед вспоминая в такой опасной ситуации людей с странными фетишами. Оранжевая вспышка – и Фен врезалась в волчицу так резко, что та ослабила хватку и отлетела к ближайшему дереву. Магомед рухнул на снег, хватаясь за горло, потому что фантомная боль всё ещё прожигала кожу, а затем реальность догнала его окончательно. Он поднял голову и увидел Фен: её рот был слегка приоткрыт, и он прекрасно разглядел эти покрытые кровью, слишком знакомые острые зубы. Есть ещё одна странная вещь, хорошая она или плохая, решать кому‑то другому, в том, что тебя снова и снова убивает одна и та же сука: со временем ты начинаешь замечать закономерности. Например, как её рот сжимается, словно медвежий капкан, за мгновение до того, как она бросается вперёд. «Удивлён что при таком раскладе она сохранила свои зубы в целости и чистоте» И всё же даже это не помешало ему вздрогнуть, когда пуля пролетела прямо перед его глазами, остановив Фен на полпути и заставив обоих резко повернуть головы. Звук охотничьего ружья, слишком знакомый, чтобы его можно было перепутать, эхом прокатился по поляне. В поле зрения появилась Айден – спокойная, сосредоточенная, с тем самым взглядом, который всегда говорил одно: она уже решила, куда будет стрелять дальше. Магомед мгновенно оценил ситуацию. Айден держала Фен на прицеле. Фен смотрела на Айден, готовая броситься. Оборотень, кажется, была оглушена прошлым ударом, но уже начала вставать. И в этот короткий миг, когда внимание всех троих было направлено друг на друга, а не на него, Магомед понял, что ему угораздило получить редкий шанс. Не раздумывая ни секунды, он развернулся и бросился в противоположную сторону – туда, где не было ни когтей, ни зубов, ни прицела, ни чёртовых убийц, которые считали его своей собственностью. Фен заметила движение и дёрнулась вперёд, но не успела сделать и шага как сильная лапа схватила её за ногу и удержала. Длинноволосая резко обернулась, зарычав. Безымянный Оборотень в ответ дёрнула её на себя, сбивая равновесие, и в следующее мгновение ринулась вперёд, нанося удар, который отбросил Фен назад. Айден, увидев, что две хищницы сцепились, не стала вмешиваться, а решила последовать своему плану. Она двинулась следом за Магомедом, но держалась в тени деревьев, скрываясь в белом шуме снега. Фен, едва качнувшись от удара, тут же пришла в себя. Она взмахнула рукой, но оборотень ловко ушла в сторону и толкнула её в сугроб. Подхватив с земли свой кол, Безымянная сорвалась с места. Фен, зарычав, вскочила и бросилась за ней. Магомед бежал так быстро, что снег под ногами взорвался белым облаком, а холодный воздух полоснул лёгкие, будто пытаясь остановить его сам по себе. Он не оглядывался – не потому что боялся увидеть их, а потому что знал: если увидит, то ноги сами подкосятся, и он рухнет, как мешок с костями. Он бежал, а мысли неслись быстрее тела, сбиваясь, путая друг друга, превращаясь в поток панического бреда. «Только бы не сейчас, только бы не сейчас, только бы не сейчас…» Он лавировал между деревьями, будто лес сам подсказывал ему путь, хотя на самом деле он просто несся туда, где было меньше всего веток, способных выбить ему глаз. Снег летел в лицо, забивался в воротник, кусал кожу, но он не чувствовал ничего, кроме бешеного стука сердца. И всё же, несмотря на отчаянный бег, он услышал это. Сначала – лёгкий, почти неразличимый звук. Потом – второй. А затем – третий, гораздо громче. Было дотошно понятно что они его преследуют и они близко – Ну конечно! – выдохнул он, почти корчась от ужаса. – Конечно, блядь! А что я ожидал? Что они скажут «удачи» и пойдут по домам?! Он надеялся, что они отвлекутся друг на друга достаточно, чтобы он успел скрыться. Но местность была слишком открытой, снег слишком глубоким, а он – слишком заметным. Он рискнул и оглянулся. И как раз вовремя. Безымянный Оборотень неслась за ним на четвереньках, стремительная, как его собственная тень. Она сокращала дистанцию с пугающей скоростью – ещё немного, и её руки дотянулись бы до него и схватили бы его. Но слева мелькнула оранжевая масса – Фен, несущаяся чуть дальше. Через миг она с вытянутыми руками вперёд врезалась в волчицу, сбивая её с траектории. «Чёрт, пронесло!» – мелькнуло у него в голове. Но долго это счастье длится не могло. Его вдруг посетила мысль о том, что в этой заварушке не хватает кого-то ещё. Третьего и последнего игрока в их кровавой гонке. «А где эта охотница?!» – кричал в мыслях Магомед попутно от страха заставляя ноги бежать быстрее. – «Куда она подевалась?!» Ответ пришёл сам и очень скоро: когда он бежал и осматривался в воздухе пронёсся звук свиста из-за рассекаемого воздуха. В один миг в его правую ногу прилетела пуля которая поразила икроножную мышцу насквозь и вылетела дальше. Из-за боли нога подкосилась, Магомед потерял равновесие и его тело на скорости рухнуло вперёд на холодный снег и замёрзшую землю об чем потёрлись его колени и руки принося дополнительную боль. В мыслях о данной ситуации сейчас Магомед был... не очень доволен. «Блядь! Ах ты сука! Как же ты заебала стрелять по ногам! Пойди отстрели их себе, тварь!» Магомед сжал руки в кулаки и опёрся ими о землю. Боль в ноге была сильной даже для него, она мешала ему нормально чувствовать конечность и двигать ею. Но он всё равно пытался подняться на ноги даже несмотря на сквозную рану, ведь знал: сперва только эта мелочь, а в следующий раз ему прострелят голову. Впрочем это можно отложить пока на потом. Ведь чья-то обувь с силой наступила ему на ногу, прям на ту самую рану принося ещё мучительной боли. Магомед дрожащей головой обернулся назад и тут же словил удар ногой в лицо отчего его затылок столкнулся с землёй. Вдалеке он увидел хмурое заснеженное небо пока эту картину не перекрыло лицо охотницы что смотрело на него своими большими бесчувственными глазами. – Ну и что дальше?! – с вызовом прокричал мальчик. – Убьёшь меня опять? Как вы всегда делали это со мной?! Только ради этого вы и существуете! Айден пропустила мимо ушей эти слова. Как никак подобное от него она слышала уйму раз и всё равно не понимала о чём он говорит. Охотница хотела врезать прикладом винтовки по его виску чтобы вырубить его. Она уже была готова замахнуться ружьём как ей пришлось прерваться. «Вжух!», – тяжёлый удар обрушился на неё справа. Айден вовремя поставила блок, но даже так её тело было откинуто в сторону. Магомед теперь смотрел на Фен которая вырвалась из схватки с Безымянным Оборотнем и, не теряя ни секунды, бросилась к нему, зарычав с яростью, которая переполняла её. Она яростно склонилась над ним, готовая нанести удар, но неожиданно остановилась, заметив, что он не сопротивляется. Магомед, стиснув зубы от боли, только мог лежать, всё ещё не в силах подняться. В этот момент его внимание вновь привлекла Айден, которая быстро поднималась на ноги после удара. Она схватила винтовку и, не дожидаясь, прицелилась в Фен. Охотница смотрела на неё с спокойным лицом, но её намерение было чётко видно: она не собирается отпускать его. Фен, не желая уступать, бросилась в её сторону, а Магомед, понимая, что это его последний шанс, собрал все силы и, используя свои более-менее целые ноги, резко встал. Фен, отвлечённая угрозой, повернула голову к нему, но это было достаточно, чтобы он схватил ближайший снег и швырнул в её сторону. Снег разлетелся в стороны, и Фен, сбитая с толку, замерла, давая Магомеду время на бегство. Он вновь ринулся в лес, но этот раз почувствовал, что его нога не будет слушаться. Боль накатила волной, и он упал на землю. – Нет, нет, нет! – закричал он, глядя назад. Фен и Айден уже снова были в движении. – Да чтоб эту ногу! В этот критический момент Безымянный Оборотень, всё ещё в игре, вскочила с мощным рычанием и, не теряя времени, бросилась на Фен сзади, ударив её по спине. Удар был сильным, и Фен потеряла равновесие, что дало Магомеду ещё несколько мгновений. Он попытался подняться, но снова упал. Повторные попытки не принесли ничего кроме провала, а потому он стиснув зубы начал ползти по снегу кое-как двигая своё тело вперёд. В это время Айден, заметив его манёвр, прицелилась в него, но не успела выстрелить, когда Фен, наконец, сбила Оборотня с ног и с силой швырнула её задев при этом охотницу. Женщина была вынуждена принять сидячую позу для большей устойчивости, быстро сообразив она снова прицелилась в Магомеда намереваясь отстрелить тому руку чтобы точно не смог сбежать. Однако ей снова помешали. Самодельное оружие в виде волчьего кола оказалось над головой и с большой скоростью опустилось вниз. Айден успешно уклонилась, лезвия пронеслись в сантиметрах от её лица и с грохотом ударило по земле разбросав снег. Безымянный Оборотень восстала с глухим рычанием, готовая продолжить борьбу. Её глаза горели яростью, и, несмотря на то, что она была временно выбита из колеи, её инстинкты хищника уже начали действовать. Фен, воспользовавшись моментом, пронеслась мимо Оборотня, готовая к атаке на Айден. Она была полна энергии, как натянутая пружина, и с рычанием прыгнула, стремясь сбить охотницу с ног. Но Айден снова оказалась на шаг впереди – она увернулась, сделав резкий шаг вбок, и в тот же миг выстрелила в Фен. Пуля прошла мимо, но заставила её замедлиться. Айден увеличила расстояние между ними снова пытаясь прицелиться. Она знала, что каждое её движение должно быть точным и безошибочным. Безымянный Оборотень, не желая оставаться в стороне, бросилась в атаку. Она использовала свой кол как дубинку, нанося мощный удар в сторону Фен. Удар пришёлся в плечо, и Фен, несмотря на свою силу, покачнулась, но не упала. В ответ Фен зарычала, бросаясь на Оборотня, но та уже успела увернуться, используя свою ловкость и скорость. Айден, видя, как обе хищницы схватились, воспользовалась ситуацией, чтобы перезарядить винтовку. Она чувствовала напряжение в воздухе, и открытое пространство вокруг неё становилось всё более опасным. Каждый звук, каждый шаг мог быть последним. Фен снова атаковала, но теперь её ярость была направлена на Оборотня. Она прыгнула, нанося резкий удар, но Оборотень, используя свои волчьи рефлексы, увернулась и скользнула в сторону, подставляя кол для контратаки. Фен зарычала громче, обрушивая мощные удары на своего противника. Каждое её движение было полным ярости и дикой силы, каждая атака могла стать решающей. Оборотень, в свою очередь, использовала свои инстинкты. Она резко уклонилась и, подхватив кол, замахнулась, нанося удар Фен по боку. Удар был таким сильным, что Фен отшатнулась, но не упала. Вместо этого она схватила волчицу за руку не давая ей сбежать и врезала ей в лицо. От такого оборотень была ненадолго оглушена, Фен воспользовалась моментом и обрушила на неё серию прямых ударов закончив всё один мощным ударом в живот чем откинула эту собаку в дерево. Фен радостно улыбнулась, но ненадолго. Уловив звук затвора она инстинктивно подвинула голову назад. Как раз в тот момент перед лицом пролетела пуля врезавшись в дерево. Рыжеволосая злобно зарычала и бросилась в сторону Айден которая стояла в сторонке. Охотница успела передёрнуть затвор, дуло винтовки уже было направлено в сторону Фен, но та взмахнула рукой с толстыми острыми пальцами ударив по оружию. Винтовка вылетела из рук охотницы, Айден попыталась отойти назад и держать дистанцию между собой и этой тварью, но эта тварь ловко схватила её одной рукой за предплечье и остановила на месте. Женщина попыталась вырваться из хватки, а Фен уже с большим предвкушением широко разинула свою пасть наполненную большими острыми зубами представляя как она сейчас откусит приличный кусочек мяса. Этот человек изрядно потрепал ей нервы, особенно когда Айден посмела тронуть её любимую добычу и нагло заявлять на неё своё право собственности раз она владеет этой частью леса. Пасть чудовища уже была готова сомкнуться на плече, по мнению Фен, слабой девушки которая без своих оружий ни на что не способна... Или она так считала некоторое время. Айден сжала левую руку в кулак и ударила в подбородок Фена. За обычным с виду удара стояла колоссальная мощь, пасть чудовища сомкнулась со стуком зубов. Далее охотница пнула той прямо в живот заставляя Фен отступить и отпустить её. Айден воспользовалась моментом и подпрыгнула перед ней, её руки были скрещены вместе в большой кулак и она со всей силой ударила по голове Фен отчего чудовища теперь лицом в снегу. Если бы Фен могла выругаться прямо сейчас, а она этого сильно хотела, то непременно сделала бы. Она злилась на эту охотницу, но ещё сильнее на себя. Она опять допустила грубую ошибку которая повторяла из раза в раз. Фен опять забыла, что эта женщина в ушанке гораздо сильнее обычного человека. Фен подняла голову, она посмотрела на Айден и угрожающе зарычала. Существо резко встало и ринулось на человека намереваясь разорвать ту в клочья своими руками. Айден на этот раз не просто отступила назад. Вместе с этим она сунула внутрь пальто руку и резко вынунула обратно уже с несколькими метательными ножами. Ловким движением руки она швырнули парочку из них на Фен, Фен поставила руку перед лицом, лезвия холодных оружий слегка вонзились в её плоть разбрызгивая капли алой крови. Рыжая бестия недовольно зарычала глядя на рану. Тот факт, что они ранили её уже в очередной раз доказывал, что эта охотница более чем опасна для неё. Айден не теряла времени зря и бросила ещё ножей, попутно вытаскивая из карманов больше этого добра. Фен извивалась из стороны в сторону уклоняясь от снарядов, часть из них благополучно пролетела мимо, другая же затела её либо же заняла достойное место рядом с другими попавшими в цель. В это же время Безымянный Оборотень очухалась и медленно поднялась на ноги опираясь на нетолстое дерево. Гнев и ярость от такого падения заполнили её голову отгоняя любые мысли о предосторожности. Раз она хочет во что бы ни стало забрать мальчика себе, то ей нельзя сдавать позиции. С пылающей решимостью волчица крепко хватает свой кол и с рычанием она взмахнула своим оружием и одним движением разрубила ствол дерева. Верхняя часть начала падать, но оборотень крепко схватила её обеими руками и используя как таран побежала напрямую к битве. Фен всё ещё уклонялась от Айден, в её руках застряли десяток этих ножей. Они заставляли её истечь кровью, при этом сами особого урона не нанесли. Айден собиралась бросить ещё ножей, но обнаружила, что их больше нет. Фен заметила это, она потрясла руками позволяя ножам оторваться от её тела и беззвучно упасть на снег. Рыжеволосая ехидно улыбалась представляя скорейшую расплату которая понесёт эта охотница. По крайней мере таков был её план, но она не учла одного: в битве было трое участников. В следующий миг конец бревна на скорости врезалось в бок Фен. От неожиданности та не удержалась, её ноги не держались на земле, та лишь могла в безвыходности царапать кору дерева. Безымянный Оборотень продолжала толкать вперёд проталкивая Фен через деревья ломая их её телом. Так продолжалось пока та не врезалась куда-то в сугроб и резко не остановилась, снег упал с деревьев и поднялся в воздух, а ветер разнёс его по округе затмевая с собой фигуры обоих. Айден потеряла их из виду, но ей они и не нужны были. Её цель была в другом месте, неподалёку, так что она успеет догнать её до того как она уйдёт. С такими мыслями охотница осмотрелась по сторонам в поисках своей винтовки, а увидев её близ деревьев уже собиралась побежать за ней. Однако она почувствовала опасное присутствие позади себя. Не думая она резко обернулась назад в попытке избежать возможно удара. Но вместо огромный волчий хвост с силой взмахнул по снегу бросая его в лицо охотницы. Айден на миг закрыла глаза, а когда открыла от никого впереди не было. В этот момент Безымянный Оборотень была сзади неё, она намеренно отвлекла внимание человека и совершила всем своим телом обход мимо него чтобы в конце оказаться там, где она была. Волчица в отличии от Фен с самого начала была осторожна к этой особе, поэтому решила избавиться от неё в первую очередь. Она держала свой кол обеими руками высоко над своей головой и разом опустила его вниз со всей силой. Она хотела увидеть как разрубает тело этой женщины надвое. Как её испорченная человеческая кровь окрасит эту землю в кровавый цвет. И как она растопчет жалкие остатки без капли слёз и сожаления. Но как и в случае с Фен она явно недооценила этого человека. Лезвие кола столкнулось с лезвием мачете которое держали двумя руками. Сила удара оборотня заставила Айден с грохотом опуститься на одно колено, а руки дрожали от огромных усилий сдержать эту атаку. Безымянный Оборотень не находила слов чтобы описать своё удивление. Этот человек хоть и с трудом, но сдержал её удар, при этом успев до этого обернуться, оценить ситуацию, и заблокировать её оружие своим. Кстати, откуда чёрт возьми она достала это мачете? Безымянный Оборотень продолжала давить на охотницу, разница в силе была велика. Айден понимая, что так долго не продержится, резко отпустила один конец мачеты позволяя лезвию кола с скрежетом быстро слезть с него. Затем женщина подтянула своё оружие к себе и покрутив им в руке попыталась полоснуть им по руке оборотня. Безымянный Оборотень заблокировала удар своим колом, затем замахнулась и ударила в ответ. Айден на удивление с лёгкостью парировала эту атаку. Безымянный Оборотень, почувствовав, что её момент настал, с яростью бросилась на Айден, сжимая свой кол обеими руками. Она взмахнула им, создавая мощный ветер, и ударила с такой силой, что земля под ногами охотницы затряслась. Айден, заметив приближающуюся угрозу, быстро уклонилась в сторону, но кол всё равно задел её плечо, оставив неглубокую царапину. Боль должна была замедлить её, но та этого не сделала. Наоборот, сжав мачету, она приняла стойку, готовая к контратаке. Безымянный Оборотень приняла этот жест как вызов и ринулась в атаку. С каждым ударом волчица пыталась сбить её с ног, но Айден была ловка и быстра. Она увернулась от следующего удара, наклонившись вбок, и, воспользовавшись моментом, провела резкий удар мачетой по руке оборотня. Лезвие скользнуло по её коже, оставляя за собой небольшую рану. Оборотень зарычала от раздражения чем от боли и не отступила. Она вновь замахнулась своим колом, на этот раз снова с намерением разрубить охотницу пополам. Айден прыгнула в сторону, увернувшись от удара, и в тот же миг сделала выпад, нацеливаясь на открытое плечо Оборотня. Удар пришёлся точно, и Оборотень, почувствовав острую боль, на мгновение замерла. Это дало Айден шанс, и она продолжила атаку, нанося быстрые удары мачетой, пытаясь заставить противника отступить. Но Безымянный Оборотень не собиралась сдаваться. С гневом в глазах она снова замахнулась, ударяя с такой силой, что Айден едва успела уклониться. Удар кола врезался в землю, разбросав снег в стороны. Оборотень, не теряя времени, попыталась снова атаковать, но на этот раз Айден была готова. Она резко развернулась, используя мачету, чтобы заблокировать удар. Звуки металла и дерева столкнулись с оглушительным громом. Оборотень на мгновение замерла, и Айден, воспользовавшись этим, провела серию быстрых атак, стараясь заставить её уступить. Каждый удар был ловким, и мачета свистела в воздухе, оставляя за собой лишь вспышки. Но оборотень, несмотря на свой размер, была не менее ловка. Она ушла в сторону, продолжая размахивать своим колом, стараясь поймать охотницу на ошибке. Айден знала, что каждое её движение должно быть точным. Она чувствовала, как напряжение нарастает, а силы истощаются. Но она не могла позволить себе сдаться. Она должна была выстоять. Словно в ответ на её решимость, Безымянный Оборотень снова бросилась в атаку, замахнувшись колом с такой силой, что Айден едва успела увернуться. Удар пришелся в землю рядом, заставив снег взметнуться в воздух. Айден, не теряя времени, сделала шаг вбок и, используя свою ловкость, попыталась нанести ответный удар по ноге Оборотня. Но та, почувствовав угрозу, сделала шаг назад, уклоняясь от мачеты, и вновь замахнулась своим колом, нацеливаясь на голову охотницы. Айден успела увернуться в последний момент. Она наблюдала за тем как кол пролетел в миллиметре от её лица. Охотница отвлеклась и это было недопустимой ошибкой. В тот же миг когда она хотела посмотреть на противника она словила сильный удар огромным кулаком прямо в лицо. От такого Айден отлетела назад врезавшись спиной в дерево. Мачете всё ещё было у неё в руке. Безымянный Оборотень скривила радостную ухмылку скрытая под бинтами на лице. Это был её простой, но эффективный план. Сначала заставить противницу сосредоточиться только на её оружие в руках заставив ту забыть о том, что её руки тоже могут оружием. Она потопала к Айден. Охотница сидела на одном колене, конец мачеты она уткнула в землю. Её шапка-ушанка лежала рядом с ней, поэтому её волосы были полностью открыты для лицезрения. Айден медленно подняла голову и посмотрела на оборотня. Безымянный Оборотень вдруг резко остановилась, её глаза сузились от шока. С разбитой губы Айден текла струйка крови и всё бы ничего, но её насторожила сама кровь. У неё кровь была чёрного цвета. Не красного цвета как должно быть у нормальных цветных существ, а абсолютно чёрного как у бесцветных людей. Это её напрягло. Ещё и запах был такой... несвежий так сказать. Безымянный Оборотень настороженно прищурилась, её инстинкты подсказывали, что что-то не так. Она сделала шаг назад, готовясь к возможной атаке, но Айден, несмотря на своё состояние, медленно встала на ноги и одела свою ушанку обратно. Её движения выглядели так будто она совсем не устала. Она крепче взялась за рукоять мачеты и устремила свой пустой взгляд на оборотня. Безымянный Оборотень глухо зарычала, её агрессивная поза говорила о том, что она не собирается сдаваться. Она снова замахнулась своим колом и, не теряя времени, бросилась на Айден. Охотница, хоть и была изранена, успела уклониться, но кол снова пронесся мимо, оставляя за собой лишь ветер. Айден, стараясь не терять концентрации, попыталась провести ответный удар, но её мачета, изношенная от постоянных боёв, не выдержала натиска. После очередного прямого столкновения мачеты и кола первое не выдержало. Оно сломалось пополам прямо в её руках, и осколки разлетелись в стороны, ударившись о землю. Безымянный Оборотень, увидев это, зарычала от восторга, её силы только возросли. Она воспользовалась моментом и снова бросилась в атаку, пронзая пространство своим колом с неимоверной силой. Айден, не имея возможности парировать, была вынуждена отступать, уклоняясь от ударов, которые могли бы её сокрушить. Каждый удар кола в землю оставлял в ней глубокие вмятины, а Айден чувствовала, как её шансы на победу уменьшаются. Она пыталась найти способ защититься, но без оружия её шансы были минимальны. Оборотень не оставляла ей шанса, снова и снова атакуя, как будто наслаждаясь тем, как охотница была на грани поражения. Тем временем в том месте, где множество опавших деревьев придавили Фен, большая чёрная рука вылезла из кучи древесины. Затем от ударной волны брёвна разбросались по сторонам, из сугроба вылезла сама целая и невредимая Фен. Она была очень и очень зла, в глазах горела ненависть, её руки начали трястись и удлиняться, но не дождавшись полной трансформации она побежала в сторону двух остальных. Айден в то же время ловила себя на том, что с каждым уклонением новое давалось ей всё тяжелее и рискованнее. Охотница сунула руку под пальто ища что-то, что могло помочь ей в этой ситуации. Безымянный Оборотень пригнулась очень низко и совершила рывок вперёд вытянув свой кол перед собой. Как и в прошлые разы Айден была вынуждена увернуться, кол снова пролетел вблизи её лица в миллиметре и... Эта ситуация показалась ей очень знакомой и не зря. Оборотень нанесла скрытый удар кулаком. Айден успела лишь поставить руки перед собой в попытке защититься от удара. По крайней мере так казалось волку пока она не почувствовала как какие-то стальные зубья впиваются ей в плоть руки. Она недоумённо посмотрела на руки и увидела это: её рука угодила в капкан которая Айден держала обеими руками, её платье было полностью расстёгнутым. Безымянный Оборотень быстро прикинула в голове что сейчас произошло: в момент удара охотница достала капкан позволяя ей самой угодить в ловушку. Откуда она чёрт побери взяла этот капкан?! Как она умудрилась спрятать нечто подобное под такой одеждой?! Пока та размышляла она услышала звяканье металл. Посмотрев прямо она увидела как охотница держала конец цепи прикреплённая к капкану и потянула на себя вызывая боль. От ярости оборотень широко замахнулась своим колом и взмахнула им на человека. Айден успела сделать лишь одно: потянуть за цепь гораздо сильнее чтобы равновесие оборотня было нарушено. Так и случилось, волчица подкосилась, её удар вышел неточным, но по цели всё же попал. Одно из лезвий угодило прямо в незащищённый левый бок охотницы, послышался приглушённый хруст, женщину откинуло в сторону где её тело перекатилось не один раз и после остановки та не поднялась. Оборотень сильно и громко дышал выпуская пару воздуха из ноздрей. Она опустила кол и посмотрела на капкан. Поместив между зубьями кол она с небольшим усилием сняла его с руки освобождая конечность. На снег капали капли её крови, а на лезвии кола красовалась чёрная кровь Айден, свидетельство того, что она ранила её. Безымянный Оборотень почувствовала как ярость накрывает её с головой. Она воззрилась на Айден, которая лежала на снегу, и в её глазах зажглась жажда мести. Но в этот момент из-за лск деревьев раздался глухой треск, и на свет вырвалась разъярённая Фен. Её облик изменился: клыки стали длиннее и толще, а руки, словно лезвия богомола, удлинились и приобрели угрожающий вид. Фен с ненавистью взглянула на своих противников, её глаза горели яростью. Она вырвалась из-под древесины, и, не теряя времени, ринулась в сторону Оборотня. Фен взмахнула своей удлинённой конечностью в сторону оборотня. Кончик живого оружия чуть не задел горло волчицы если бы не её реакция. В тот же момент оборотень замахнулась своим колом на это существо, но Фен была чрезвычайно проворной тварью, она увернулась, а затем нанесла свой удар который повалил соперницу на землю. Безымянный Оборотень оказалась лежащей на земле, Фен не теряя ни секунды прыгнула на неё. В таком положении она подняла руку вверх и резко опустила вниз целясь в голову. Оборотень вертел головой из стороны в сторону попутно пытаясь сбросить с себя это существо. Фен, видя как ей трудно попасть, решила поступить иначе, а именно откусить ей голову. Она схватила ту за плечи и широко открыла пасть. Оборотень предчувствовала большую опасность и вложив все силы ухватилась за свой кол обеими руками и поставила перед собой. Как раз в тот момент челюсть Фен сомкнулась на её кол. Существо пыталось прокусить это оружие, кусало изо всех и мотала головой из стороны в сторону, а оборотень держала его на месте. Фен попыталась снова попасть по голове своей рукой, волчица выждала момент и снова толкнула её, но на этот манёвр был успешным и она сбросила Фен с себя. Фен ловел приземлилась на четвереньки как дикое животное. Её гибкое тело позволяло совершать подобные вещи. Она ринулась на оборотня пока та вставала, оборотень замахнулась колом и ударила перед собой, но Фен оказалась хитрее и в последний момент увернулась рывком в сторону. Кол попал лишь по земле, Фен совершила короткий рывок и ударила по лицу оборотня. Волчица грозно зарычала и снова взмахнула колом, но Фен снова оказалась на шаг и перехватила руку и схватила её, а затем приблизилась вплотную трансформировав свою вторую руку в прежнюю форму. Безымянный Оборотень хотела оттолкнуть её второй рукой, Фен игнорируя её свободной рукой хотела схватить за шею противника чтобы задушить её... Но вместо этого она случайно зацепилась кончиком пальца за верхние бинты на груди оборотня и случайно порвала парочку из них. Она недоумённо смотрела как волк внезапно замер в панике глядя на порванную часть одежды, а затем... Фен получила смачный шлепок с когтями прямо в щеку. Безымянный Оборотень от всей души поцарапала её лицо оставляя на ней следы когтей. Это было расплатой за то, что та посмела посягнуть на нечто стоящее. Фен на секунду была отключена от этого мира, но быстро вернулась вместе с гневным рычанием. Она схватила руку оборотня которая та ударила её и отвела в сторону. Широко открыла пасть и ринулась вперёд и теперь когда защиты не было она смогла сделать то, что хотела давно: укусить противника. Безымянный Оборотень взревела от боли когда длинные, толстые и острые клыки вонзились ей в правой плечо. Фен продолжала сжимать челюсть погружая зубы глубже в плоть проливая всё больше крови. От гнева оборотень зарычала на всю округу, бинты на лице сильно натянулись и немного порвались. Волчица сквозь бинты схватилась зубами за щёку Фен и оторвала её чем заставила ту открыть пасть и отстраниться от неё. Безымянный Оборотень перекинула свой кол через здоровое плечо, бинты на лице были окровавленные как и когти на руке. Она громко дышала переводя дыхание. Волчица наблюдала за тем как оторванная щека Фен быстро зажила как ни в чём не бывало, точно также касается и лица, там давно уже нет следов от её когтей. Она не знала как можно противостоять такой твари если она регенерирует, а просто ранить уже является задачей не из лёгких. В этот момент Фен взбесилась ещё сильнее. Из спины вылезли какие-то наросты похожие на уменьшенные копии её трансформированных рук. Она воспользовалась моментом слабости оборотня и ринулась к ней. Безымянный Оборотень не успела даже поднять кол на защиту, мощный удар в челюсть повалил её опять на землю, а оружие выпало из рук. Фен пару секунд восседала над ней, но потом вдруг осмотрелась по сторонам и поняла одну вещь. Магомеда давно здесь нет и чёрт знает как далеко он мог отдалиться от них. С этой мыслью Фен слезла с оборотня и побежала в одно направление, туда куда её вели дорожка из крови и запах её жертвы. Оборотень почувствовала как её цель находится под угрозой. Не то чтобы она была против этого, если бы только угроза исходила от неё, а не от этой ненормальной тварини. Такого она позволить себе не могла. С усилием она поднялась на ноги, подобрала кол с земли, поправила бинты на груди и лице и подобно настоящему волку побежала за Фен и Магомедом на четвереньках. Как только оборотень скрылся из виду Айден медленно поднялась на ноги. Оказывается она была в сознании всё это время, но ей пришлось притворяться не таковой чтобы эти хищники не напали на неё пока та безоружная. Охотница встала и вдруг вспышка боли. Она опустила взгляд вниз на свой левый бок, туда куда ударила оборотень. В том месте в пальто теперь сияла дыра, майка под ней получила разрез, а плоть была разорвана и из неё медленно, как-то неестественно стекала чёрная кровь. Рана была серьёзной, боль была сильной. Но на Айден это никак не повлияло. Игнорируя повреждения тела она поспешила к своей винтовке лежащей у ствола дерева. Подняв оружие она быстро провела взглядом для оценки состояния. Как итог: почти никаких дефектов за исключением сломанного и погнутого оптического прицела через который уже точно не прицелиться. Без лишних мыслей Айден рукой оторвала ненужную часть, теперь ей придётся прицеливаться на глаз. Встав на ноги охотница быстро ринулась туда, где были Магомед и двое других тварей. В мыслях Айден отметила, что было бы гораздо лучше если бы она сегодня взяла вместо винтовки дробовик.

***

Тем временем Магомед, ползущий по снегу, чувствовал, как его силы оставляют его. Боль в ноге была невыносимой, но он знал, что не может сдаваться. – Надо... ползти... как можно... Кхе-кхе..., – говорил Магомед кряхтя и громко дыша после каждого пройденного метра. – Быстрее. Он не знал сколько времени прошло с последнего момента как он ушёл от них. Казалось будто прошли часы, но он знал что это не так. Главное чтобы он оказался как можно дальше от них. Магомед позволил себе редкий момент остановки ради передышки. Его руки жутко устали, пальцы давно окаменели от холода, передняя часть тела также ныло от того, что её грубо тащили по твёрдой поверхности. Но больше всего неудобства приносила ему простреленная нога. Он обернулся назад и увидев, как за ним тянется тонкая дорожка окровавленного снега, тихо ругнулся про себя. Этим он точно приведёт этих тварей к своему местоположению и это сильно ударило по храбрости. Всего-то пару минут он был свидетелем их силы, но этого было достаточно сполна. То, как быстро двигались, как каждое из движение было за пределами любых человеческих возможностей в его прошлом мире и то что они не раскрыли все свои возможности на максимум пугали его до смерти. А эти звуки ломающихся деревьев, скрежета металла и само собой рычание этих тварей которое доносилось до него очень хорошо заставляло его жалеть о своём выборе подразнить их. – Но я... не могу... сдаться! – Магомед ударил кулаком по снегу корча злобную гримасу от гнева. Он отказывался опускать руки когда у него есть столь редкий шанс снова попытаться разрушить ход такого события. – Хоть костьми лягу и вся моя кровь впитается в этот проклятый снег, я буду идти до конца! В этот момент он услышал шорох за спиной и обернулся. Сердце его колотилось в груди, когда он увидел Фен, которая приближалась к нему с жуткой ухмылкой на лице. Она выглядела ещё более устрашающей, чем прежде, её клыки торчали изо рта, а руки напоминали лапы богомола, только больше похожими на острые лезвия. «Блядь! Это что нахуй такое?! Она всегда так умела?!» Магомед в панике попытался отползти от неё, руки собирались снова «плыть» по снегу, но Фен положила кончик одного из лезвий на спину мальчика и сильно надавила тем самым останавливая его. Мальчишка взвыл от боли, его тело будто пытались проткнуть большим гвоздём, ещё медленнее и мучительнее. Фен, наблюдая за такой реакцией, была на седьмом небе от счастья. Она прекрасно знала, что он не умрёт от такого, он вообще был крайне живучим мальчишкой и наблюдать за его страданиями всегда было познавательно для неё. Фен нависла над ним, словно хищная статуя, наслаждаясь каждым его движением, каждым рывком, каждым звуком, который он издавал. Её глаза блестели от восторга, а дыхание стало быстрым, прерывистым, она была полностью поглощена моментом. Но именно это и стало её ошибкой. Сзади раздался резкий, низкий рык – короткий, предупреждающий, как удар колокола перед бурей. Фен едва успела повернуть голову, когда на неё обрушилась серая тень. Безымянный Оборотень врезалась в неё со всей массой, сбивая с Магомеда и отбрасывая в сторону. Снег взметнулся столбом. Фен взревела, теряя равновесие. Оборотень вцепилась в неё, не давая подняться. Магомед, едва понимая, что происходит, почувствовал, как давление на спине исчезло. Он перекатился на бок, пытаясь отодвинуться, хотя нога почти не слушалась. «Шанс… это шанс…» Но времени думать не было. Слева раздался сухой хлопок когда воздух прорезал звук выстрела. Пуля ушла куда‑то в снег рядом, подняв ледяную пыль. Второй выстрел и снова мимо. Айден появилась между деревьями, двигаясь быстро, но неровно, будто её тело сопротивлялось каждому шагу. Она держала винтовку наготове, но стреляла вслепую, без прицела, ориентируясь только на движение. Фен и оборотень, сцепившиеся в клубок, мешали ей прицелиться. Каждый их рывок сбивал траекторию. Каждый удар заставлял Айден менять позицию. Магомед понял: если он не поднимется сейчас, ещё одного шанса не будет. Он видел как они были ранены, но продолжали сражаться так яростно и сильно лишь бы достичь своей цели. Разве он мог уступить этим тварям в их решительности? – Нет! Ни за что! Я не уступлю тем кого даже не существует! Он сжал зубы, собрал остатки сил и, опираясь на руки, поднялся на колени. Рана взвыла от боли, мир качнулся, снег под ногами поплыл, но он удержался. Он сделал шаг – один, второй – и побежал, насколько позволяли силы. Боль накатывала волнами, но он гнал себя вперёд, будто за спиной горел весь лес. Сзади раздался яростный рёв Фен. Она вырвалась из хватки оборотня и снова ринулась за ним. Но оборотень бросилась следом, не давая ей набрать скорость. Айден третьей прорезала снег, пытаясь держать их в зоне поражения стреляя по ним, постоянно промахиваясь, но хоть замедляя их. Трое хищников мчались за ним, мешая друг другу, сталкиваясь, отталкивая, каждый преследуя свою цель. Их движения были быстрыми, резкими, нечеловеческими и именно это давало Магомеду шанс. Они были слишком гордыми, чтобы работать вместе. Слишком яростны, чтобы уступать друг другу. Он слышал их дыхание. Слышал хруст снега под лапами и ногами. Слышал, как воздух свистит от резких движений и выстрелов. Но он не оглядывался. Он просто бежал. Бежал, потому что другого выхода не было. Бежал, потому что впервые за долгое время у него появился шанс изменить ход событий. Бежал, потому что если остановится – всё закончится. И где‑то позади, среди рёва и выстрелов, трое существ продолжали свою смертельную гонку, не замечая, что их собственная ярость помогает ему уйти всё дальше. Магомед бежал, как будто сам лес пытался вытолкнуть его вперёд. Снег хлестал по лицу, дыхание рвалось из груди, а мир вокруг превращался в размытые полосы белого и чёрного. Он не думал – он просто двигался, подчиняясь чистому инстинкту выживания. Но монстры были рядом. Слишком рядом. Слева раздался резкий хруст. Фен выскочила из-за дерева, её силуэт мелькнул в нескольких шагах. Она почти схватила его за плечо, но в тот же миг серая тень ударила её в бок. Безымянный Оборотень врезалась в неё, сбивая траекторию. Магомед резко свернул вправо. Через несколько секунд справа послышался рык – оборотень, обогнув Фен, попыталась перехватить его. Она неслась на четвереньках, как живая молния, и уже вытягивала руку, чтобы схватить его за рубашку. Но Фен, взбешённая предыдущим ударом, прыгнула на неё сверху, вцепившись в плечи. Они покатились по снегу, сцепившись как кошки. Магомед снова повернул, опять вправо. Сзади раздался хлопок когда Айден стреляла, пытаясь попасть в кого угодно, лишь бы остановить гонку. Пуля прошла мимо, ударившись в дерево рядом с ним. Он вздрогнул, но не остановился. Фен и Безымянный Оборотень, услышав выстрел, дёрнулись в сторону, и это дало Магомеду ещё пару метров. Он снова повернул – в ту же сторону, почти автоматически. Лес становился плотнее. Ветки хлестали по лицу, снег под ногами становился глубже. Но монстры не отставали. Слева – рывок. Справа – хруст. Сзади – тяжёлые шаги Айден, пробивающейся сквозь снег. Они были повсюду. Фен снова вырвалась вперёд, её длинные руки почти коснулись его спины. Он услышал её дыхание – горячее, неровное, слишком близкое. Но оборотень, словно чувствуя угрозу, прыгнула сбоку, врезаясь в Фен и отталкивая её в сторону. Они оба рухнули в снег, перекатываясь. Магомед, не думая, снова повернул вправо. Он уже не понимал, куда бежит. Он просто знал: поворот вправо – единственное, что хоть как‑то спасает. Каждый раз, когда кто‑то почти достигал его, другой монстр вмешивался. Каждый раз, когда он слышал рык за спиной, он делал резкий поворот. Каждый раз в одну и ту же сторону. И каждый раз чудом оставался жив. Но силы уходили. Нога болела всё сильнее. Дыхание рвалось. Снег под ногами становился вязким, будто пытался удержать его. Он слышал, как монстры снова поднимаются. Слышал, как они снова несутся за ним. Слышал, как их ярость растёт. Но он не останавливался. Он бежал. Поворачивал. Снова бежал. И каждый раз, когда смерть почти касалась его плеча, трое преследователей сталкивались между собой, мешая друг другу, словно сама судьба играла на его стороне. Хотя он прекрасно знал: это не судьба. Это просто хаос, который он отчаянно пытался пережить. Когда Фен в очередной раз занесла руку, чтобы полоснуть Магомеда по спине, раздался резкий выстрел. Пуля ударила ей в спину, заставив чудовище споткнуться и рухнуть в снег. Айден мгновенно оказалась рядом, прижала ногой её голову и подняла винтовку для второго выстрела. Но из спины Фен вырвались новые наросты – длинные, хищные, словно копья. Они ударили в сторону, сбивая прицел и заставляя Айден отступить. Фен не дала ей ни секунды. Она резко выгнулась, сбросила охотницу со своей спины и одним движением выбила винтовку из её рук. Затем её рука вернулась к прежней форме, и она схватила Айден за шею. Айден понимала: ей нужно действовать немедленно. Но под рукой не было ничего – ни ножей, ни оружия, ни даже палки, способной задержать такое существо хотя бы на миг. Фен ухмылялась широко, почти безумно, наблюдая, как охотница бьётся в её хватке, пытаясь разжать пальцы. В ответ она медленно усиливала давление, наслаждаясь моментом. Ещё немного и всё закончится кровавым месивом. Это будет отличной расплатой за то, что она смела трогать того, кто по праву первенства принадлежит ей. Айден проигрывала и в этом была доля иронии. Иронично проигрывать тем, кого она считала тупыми зверями. Проигрывать на своей территории, где у неё было больше всего шансов. И теперь они заберут Магомеда, а она останется ни с чем. Но… так быть не должно. Она не может проиграть. Не сейчас. Не им. Несмотря на любые их старания это попросту нельзя сделать до конца. Айден никогда не заботилась о мире и людях вокруг. Но сейчас, когда единственный человек, которого она не собиралась отпускать, мог достаться тому, кто его недостоин, она не имела права упасть. Даже если ради этого придётся сделать то, что она по-настоящему ненавидит. Она опустила руки вниз – жест, который Фен приняла за капитуляцию. Но левая рука незаметно легла на рану в боку, туда, где ещё теплилась её кровь. Фен решила, что это конец. Она уже представляла, как завершит картину фонтаном крови, когда сломает ей шею. Но у этого существа, лишь внешне похожий на человека, было своё мнение на этот счёт. Фен была настолько поглощена своими фантазиями, что не сразу поняла, что произошло. Внезапная вспышка боли пронзила её руку – ту самую, которой она держала охотницу. Она резко отдёрнула её и отбросила Айден в сторону, ошеломлённо глядя на собственную ладонь. На ней зияла узкая, но глубокая рана. Она пульсировала, болела, и кровь стекала на снег. Фен ожидала, что регенерация мгновенно всё исправит. Как было всегда и всегда будет, ничто не может изменить это. Но увы, этого не происходило. Рыжеволосая резко подняла взгляд на Айден. Охотница стояла на одном колене, тяжело дыша. Но внимание Фен привлёк предмет в её левой руке – нож странной формы, полностью чёрный, будто вырезанный из самой тьмы. С его лезвия на снег капала её собственная кровь. А затем произошло нечто ещё более странное. Нож начал размягчаться. Он словно растаял в её пальцах. Чёрная масса стекла по руке Айден, капнула на снег и исчезла в нём, будто впиталась. Айден медленно поднялась на ноги. Фен, ощерившийся, уже шагнула вперёд. Её руки снова начали вытягиваться, превращаясь в хищные лезвия, а взгляд был прикован к Айден, к добыче, которую она считала своей по праву. Ещё миг и она бросилась бы. Но лес взорвался рыком. Из-за деревьев, словно вырвавшись из самой земли, на Фен обрушилась Безымянный Оборотень. Она врезалась в неё с такой силой, что снег взлетел белым облаком. Фен отшатнулась, не ожидая удара. Оборотень выглядел хуже, чем прежде: бинты на лице были сильнее разорваны, на плече зиял свежий след от когтей Фен, а кол был перекинут через здоровую руку. Но в её глазах горело упрямое, яростное пламя. Причина её задержки была проста: во время погони Фен почти сбросила её с обрыва. Оборотень сорвалась вниз, но в последний момент вонзила свой кол в край скалы и, цепляясь за него, сумела выбраться обратно. И теперь она вернулась злой, израненной, но живой. Фен взревела, бросаясь на неё. Безымянный Оборотень рыкнула в ответ, принимая удар. Айден, подняв винтовку, подняло дуло, готовясь вступить в бой. Три хищницы столкнулись в один миг – сталь, когти и ярость смешались в снежной круговерти. Их силуэты метнулись друг к другу, удары слились в единый грохот, и лес снова наполнился звуками битвы. Но что происходило дальше останется за кадром. Потому что в это время, недалеко от них, в снегу и тишине, продолжалась другая история.

***

Магомед бежал уже почти на автомате – не думая, не чувствуя, не различая, где заканчивается боль и начинается отчаяние. Нога, простреленная Айден, горела так, будто в неё вбили раскалённый прут, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупым ударом. Он давно перестал понимать, куда несётся; лес превратился в бесконечный коридор из белого шума, веток и тени, а мысли – в рваные обрывки, которые не складывались ни в одну связную идею. «Надо... Бежать... Нельзя... Останавливаться...», – даже мысли давались ему с трудом. Сознание было затуманено до предела. Слишком уставшее, слишком напряжённое, слишком ослабленное, слишком… сломанное. Там не оставалось места для таких понятий, как «понимание» или «осознание». Он словно потерялся вместе с собственным рассудком в этом проклятом лесу, где нет ничего, кроме деревьев, снега, холода и тех самых чудовищ, преследующих его долгие годы. Перед глазами стояла размытая пелена. Она вытеснила собой всё, что находилось впереди, и менялась каждую секунду – то расширялась, то сжималась, то вытягивалась в бесконечный туннель и не было конца её метаморфозам. Однако это его ничуть не беспокоило. Он просто бежал. Почему? Он уже и не помнил чтобы для этого были другие причины. Ему было знакомо лишь одна из них – остановиться значит принять смерть. А он этого не хотел. И именно в тот момент, когда он почти перестал чувствовать собственные ноги, что‑то твёрдое ударило его по голени. Он не успел ни вскрикнуть, ни сгруппироваться – да и сил на это не было – тело само рухнуло вперёд, и он впечатался лицом в снег так резко, что мир на мгновение исчез. Холод как всегда обжигал кожу. Боль в ноге взорвалась новой волной, но вскрикнуть от неё не получалось. Он закашлялся, пытаясь вдохнуть, и только тогда понял, что лежит, уткнувшись лицом в сугроб. «Нельзя им... дать поймать... меня», – падение заставило его голову мыслить получше. Немного, почти незначительно, но стабильность пришла. Он с трудом приподнял голову, выплюнул снег, тут же почувствовав его странный, но до боли знакомый вкус. Дрожащей рукой протёр глаза, обернулся – и сердце провалилось куда‑то в ледяную пустоту. Под ним, едва припорошенный снегом, лежал тот самый капкан. Тот, в который он попал раньше. Тот, из которого вырывался, оставляя за собой тёмные пятна крови. И этот снег… этот снег, пропитанный его же кровью, только что оказался у него во рту. – Нет… нет… – выдохнул он, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Магомед резко мотнул головой влево, потом вправо, будто надеялся, что ошибся, что это просто похожая поляна, похожий капкан, похожие деревья. Но чем больше он смотрел, тем сильнее холод сжимал грудь. Он вернулся. Он снова здесь. На той самой поляне, откуда всё началось. Как будто он никогда отсюда и не сбегал. Ужасное, мерзкое, липкое осознание медленно проникало в сознание. Несмотря на весь бег, на боль, на отчаянные попытки уйти как можно дальше – он сделал круг. Каждый раз, когда он сворачивал, он понемногу возвращался обратно. Он бежал, пока не мог дышать, пока ноги не подкашивались, пока кровь не стекала по штанине… и всё равно оказался там, откуда пытался сбежать. – Нет… нет… – голос дрожал, ломался, будто его сжимали изнутри. – Так быть не должно… Он пытался проползти по снегу, снова попытаться сбежать оттуда. Но руки как назло лишь тонули в этом проклятом снегу. А ноги предательски онемели и их словно и не было. «Неужели я обречён на вечный проигрыш?...»– подумал мальчишка и эта мысль окончательно разрушила в нём последние остатки надежды. Каждый раз он покидал этот кошмар только после того, как всё заканчивалось самым худшим образом. С самого начала и до сегодняшнего дня только один выход работал. Но он упорно отказывался это принимать, снова и снова пытаясь найти иной путь, иной способ, иной финал. Верил, что если будет стараться, если сделает всё возможное, то однажды найдёт спасение. Но сейчас он смотрел на себя иначе. Глупо было искать выход там, где его никогда не существовало. Бессмысленно было надеяться на спасение в месте, которое само по себе – отражение его изломанного разума. Разума который сотворил всё это чтобы он страдал за содеянное и не хотел его отпускать. А как можно найти выход, если сам не готов его принять? Магомед окончательно прекратил любые попытки двигаться. Уставшие, окровавленные руки больше не пытались прорваться сквозь снег, а просто легли на него в бессилии. Голова опустилась вниз, утонула в холодной белизне, оставив снаружи лишь волосы и уши. В голове гулял неприятный, вязкий звук. То ли это был ветер, то ли кровь, то ли собственное хриплое дыхание – он уже не различал. Он знал только одно: он больше не может выдерживать всё это, но изменить ничего не в силах. Снег вокруг него был тихим, почти безмятежным – и именно эта тишина первой подсказала, что он больше не один. Она не исчезла сразу; наоборот, она будто стала плотнее, тяжелее, как воздух перед грозой. И только потом в неё начали вплетаться звуки. Сначала – тяжёлое, неровное дыхание, перемешанное с хрипом. С левой стороны подходила Фен. Она вышла из‑за деревьев, прихрамывая, с разорванным плечом, на котором ещё блестели следы чужих когтей. Её рот был приоткрыт, дыхание рваное, но взгляд – всё такой же яростный, голодный и уверенный. Она увидела его, лежащего в снегу, и уголки её губ дрогнули, будто она уже почувствовала вкус победы. Справа послышался низкий, вибрирующий рык от Безымянного Оборотня. Волчица появилась почти бесшумно, но её походка выдавала недавнюю драку: шерсть клочьями висела на боку, одна лапа оставляла глубокие следы, будто она наступала на неё с усилием. Но глаза… глаза горели так, что казалось – она готова разорвать весь лес, лишь бы добраться до него первой. И наконец – позади. Хруст снега, ровный, уверенный, почти спокойный как и соответствует Айден. Охотница вышла на поляну последней, держа винтовку одной рукой, потому что вторая была прижата к боку – там, где Фен успела оставить глубокий порез. На лице красовались разбитая губа и множество порезов, а левый бок был серьёзно ранен. Её выражение оставалось бесстрастным, но в её взгляде было как всегда ничего. Трое подошли почти одновременно, каждая со своей стороны, и остановились, образовав вокруг него неровный круг. Ни одна не приближалась слишком близко – каждая знала, что стоит сделать лишний шаг, и две другие набросятся на неё. Как это было совсем недавно. Поэтому они начали двигаться. Медленно. По кругу. Следя друг за другом, как три хищницы, которые не могут решить, кто из них имеет право сделать первый рывок. Фен шла, слегка наклоняя голову, будто оценивая, насколько быстро сможет прыгнуть. Безымянный Оборотень двигалась низко, почти касаясь снегом грудью, готовая сорваться в любой момент. Айден шагала ровно, но держала ствол направленным то на одну, то на другую, не позволяя никому приблизиться. А в центре круга лежал Магомед – неподвижный, обессиленный, с опущенной головой, будто часть его уже смирилась, а другая всё ещё цеплялась за жизнь. Шум вокруг становился всё отчётливее. Он не видел их, но уже представлял картину происходящего – и она вызывала в нём не страх, а раздражение, почти ярость. Все эти шаги, рычание, тяжёлое дыхание, их хищные движения… их присутствие само по себе выводило его из себя. – Остановитесь… – прошептал он так тихо, что звук растворился в снегу. Хищницы продолжали кружить вокруг него, как стервятники, заметившие падаль. Каждая думала только о том, как заполучить его первой, как вырвать добычу у остальных. Никто даже не пытался задуматься о его состоянии – о том, что он лежит перед ними полуживой, едва дышащий. – Может… хватит? – чуть громче произнёс он, чутка приподнимая голову, будто это движение требовало от него больше сил, чем весь бег до этого. Но и это не изменило ничего. Троица даже не повернула головы. Их взгляды были прикованы друг к другу – острые, настороженные, полные ненависти. В этих взглядах не было места для него. Он был центром круга, но не центром внимания. Он был причиной, но не участником. Магомед сжал снег в ладонях так сильно, что пальцы побелели. Он почти не чувствовал собственного тела – оно давно превратилось в набор онемевших, обмороженных кусков. Но эмоции… эмоции он чувствовал слишком ясно. Гнев – на них. Разочарование – на себя. И ещё что‑то, что он не хотел признавать. – Почему… никто… не слышит… меня?… – выдохнул он, и голос сорвался, будто его горло было сжато изнутри. Магомед поднял голову медленно, будто она была сделана из камня, а не из плоти. Он хотел увидеть их: троицу, хищниц, которые кружили вокруг него, готовые вцепиться друг другу в глотки ради него. Он хотел увидеть реальность, чтобы хотя бы понять, сколько времени у него осталось. Но реальность не пришла. Вместо неё мир дрогнул, словно кто‑то провёл по нему рукой, и на мгновение всё вокруг расплылось, как отражение в воде. Силуэты троицы исчезли и растворились в белом воздухе, будто их никогда и не было. И на их месте возникли другие фигуры. Десяток людей. Размытых, но узнаваемых. Тех, кого он помнил слишком хорошо. Они стояли вокруг него так же, как стояли хищницы секунду назад, но их лица были не звериными – человеческими. И всё же от этого было только хуже. Он видел их так ясно, будто снова оказался в тех самых моментах, когда они проходили мимо него, не замечая, не слыша, не признавая его существования. Учитель, который смотрел сквозь него, будто он пустое место. Сосед, который каждый раз отворачивался, когда мальчик пытался заговорить. Одноклассники, смеявшиеся, но никогда не смотревшие ему в глаза. Сироты, прячущиеся и убегающие от него. Воспитательницы, закрывающих свои глаза на то как с ним убого обращаются в детском доме. Женщина из магазина, которая всегда делала вид, что не слышит его вопрос. Мужчина, который однажды толкнул его на улице и даже не обернулся. Они стояли вокруг него, как живые призраки, и каждый из них был занят чем‑то своим: кто‑то разговаривал по телефону, кто‑то смотрел в сторону, кто‑то поправлял одежду. Никто не смотрел на него. Никто не замечал его. Никто не видел, что он лежит в снегу, израненный, дрожащий, едва дышащий. Они жили так, будто его не существовало. Точно так же, как тогда. Точно так же, как всегда. Ничто не изменилось. – Почему… никто… не хочет… видеть моё... существование?...– прошептал он, и слова растворились в воздухе, не достигнув ни одного из этих лиц. Иллюзия снова дрогнула. Фигуры начали расплываться, будто их смывало невидимой волной. Они исчезали так же равнодушно, как когда‑то проходили мимо него. И когда последние силуэты растворились, реальность вернулась. Троица снова стояла вокруг него – раненые, злые, готовые к броску. Но теперь, после иллюзии, они казались ещё страшнее, потому что он понял: для них он тоже не человек. Не голос. Не просьба. Он – объект. Цель. Причина их ярости. Расходный материал для утоления голода и жажды насилия. И в этот момент он почувствовал, как что‑то внутри него тихо ломается – не громко, не драматично, а почти буднично, как ломается ветка под снегом. «Треск!», – ещё один треск в глубине души. Он выдохнул, почти беззвучно: – …хватит… Фен даже не повернула голову. Она продолжала двигаться по кругу, чуть припадая на раненую ногу, но всё равно сохраняя ту хищную, рваную грацию. Её когти царапали снег, оставляя глубокие борозды. Безымянный Оборотень, наоборот, ускорила шаг, рычание в её груди стало ниже, тяжелее. Айден чуть сильнее прижала приклад к плечу, переводя ствол с одной соперницы на другую. Никто не услышал. Или услышали, но проигнорировали. Магомед сжал снег в ладонях, чувствуя, как пальцы дрожат. – …достаточно… Фен резко вскинула голову, будто звук задел её за живое, но тут же снова уставилась на Оборотня. Безымянный Оборотень оскалилась, шерсть на загривке поднялась дыбом, и она сделала шаг ближе к центру – к нему. Айден сузила глаза, и её палец лёг на спусковой крючок так уверенно, будто она уже выбрала цель. Круг стал меньше. Их движения – резче. Воздух – тяжелее. Магомед поднял голову чуть выше, чувствуя, как в груди поднимается что‑то горячее, неприятное, похожее на ярость. Дыхание стало громче, зубы стиснулись, а тело было готово привстать. – …я же говорю вам… Фен остановилась на долю секунды – и тут же рванулась вперёд, будто не выдержала напряжения. Оборотень прыгнула ей навстречу, рык сорвался с её пасти, как удар. Айден вскинула оружие, готовая стрелять в любую, кто окажется ближе. И в этот миг мир вокруг Магомеда замедлился как и он сам. Не плавно, а рывком, будто кто‑то резко выдернул звук и движение из реальности. Мысли понеслись с безумной скоростью, тело ныло от желания броситься в сторону, но самое странное происходило с его глазами. Тёмные зрачки дрогнули. Чёрные, разбухшие капилляры, которые и так были заметны, вдруг начали расползаться по склере, словно живые. Их цвет менялся – от угольно‑чёрного к густому, кроваво‑красному. Склера темнела, будто наполнялась жидким обсидианом, и этот процесс был медленным, пугающе плавным. Магомед, поглощённый гневом и внезапной болью, даже не заметил изменений. Или не захотел замечать. Мальчишка резко поднялся на колени, пальцы пробили снег и впились в промёрзлую землю. Грудь судорожно расширилась, и он втянул воздух так глубоко, будто пытался вдохнуть весь холод леса разом. А затем – крик. Громкий. Рваный. Ненавистный. И почти нечеловеческий. – ПРЕ-Е-ЕКРАТИТЕ-Е-Е! Крик разнёсся по округе с чудовищной для человека громкостью – как удар по пустому железу, как треск льда под тяжестью. Снег задрожал, воздух сжался, и троица в одно мгновение застыла. Фен застыла первой. Её глаза расширились, уши дёрнулись назад, а когти непроизвольно вонзились глубже в снег. Она смотрела на Магомеда так, будто впервые увидела человека, способного кричать громче зверя. В её взгляде мелькнуло нечто похожее на растерянность – редкое, почти невозможное чувство для неё. Оборотень замерла в полупрыжке. Её пасть была приоткрыта, дыхание сбилось, рык притих, а в глазах промелькнуло узнавание. Этот крик… он был слишком похож на рёв дикого зверя, на вызов или на предупреждение. Она даже чуть отступила, будто инстинкт подсказал ей: это не обычная добыча. Айден не шелохнулась, но её взгляд стал острее. Она уловила в этом крике не просто громкость, не просто боль – там была злость. Настоящая, глубокая, почти ненавистная. Она также прочла в нём не просьбу, а угрозу, и это заставило её пересмотреть расчёт. Магомед тяжело дышал, упёршись руками в снег; грудь вздымалась, плечи дрожали. Голова была опущена, и постепенно, как откат волны, все изменения в его глазах стали возвращаться назад: капилляры утихли, склера снова побелела, зрачки вернулись к прежнему тёмному цвету. Взгляд стал прежним – усталым, человеческим, но по-прежнему злым и ненавистным. Тишина, наступившая после крика, была плотной и долгой; трое стояли, не делая ни шага, и казалось, что лес сам задержал дыхание. – Я… устал… Его голос протянулся через небольшое расстояние между ними, тяжёлый, хриплый. Изо рта вырывались частые облачка пара, и в сочетании с его позой это делало его похожим не на человека, а на загнанное, разъярённое животное. – Так… так… так… я блядь так УСТАЛ! – его осанка была неправильной, дыхание сбивалось, голос должен был дрожать от страха и нервов… но нет. Он звучал так же твёрдо, как в тот самый первый раз, когда он оказался здесь. А глаза смотрели прямо на них, не моргая, а пальцы рук царапали его же лицо. – Устал приходить сюда каждую ночь… только чтобы снова быть убитым кем‑нибудь из вас, грёбаные психопаты! Он медленно поднялся. Нога всё ещё кровоточила, но адреналин держал его на ногах, пусть и неуверенно. – Я устал! Устал видеть одни и те же грёбаные лица, одни и те же ухмылки! Устал терпеть одних и тех же сумасшедших ублюдков уже семь лет! Устал вообще существовать в таком мире, где у меня с самого первого дня отняли всё, а мой разум хочет убить меня за навязанный смертный грех при помощи этого кошмара который никогда не заканчивается! – его голос эхом разнёсся по лесу, и где‑то в ветвях вспорхнули птицы. Он должен был давно лежать в снегу, силы давно иссякли… но сейчас им двигала только злоба. Злоба, которая копилась семь долгих лет. – Но прежде всего… – его раненая нога подогнулась, заставив его остановиться и перехватить равновесие. Он не думал о словах – он позволял эмоциям говорить за него. И, это странно, он никогда не чувствовал себя лучше. – Я ТАК ЧЕРТОВСКИ ЗОЛ! В ЯРОСТИ! В БЕССМЫСЛЕННОЙ, НЕИССЯКАЕМОЙ ЯРОСТИ, ЧТОБЫ ВЫ ТАМ НИ ДЕЛАЛИ, ВЫ, БУМАЖНЫЕ УБЛЮДКИ! УРОДЫ! ТВАРИ! СКОТИНЫ! СУКИ, ШЛЮХИ, КОНЧЕНЫЕ И ТОМУ ПОДОБНОЕ! С МЕНЯ ХВАТИТ! ДА ЧТО С ВАМИ НЕ ТАК?! ПОЧЕМУ ВЫ ТАК ПОСТУПАЕТЕ СО МНОЙ?! – он чуть пошёл вперёд, но шаг быстро превратился в спотыкание. Эмоции, раны и изнеможение смешались в один ужасный коктейль, который едва держал его на ногах. Фен была… потрясена, да, это подходящее слово. Но не тем, сколько прошло времени – это она уже знала. Её поразило другое: как он всё это выдержал. Семь лет бесконечных смертей, семь лет возвращений, семь лет встреч с ними – и он всё ещё стоял перед ней, кричал, дышал, смотрел ей прямо в глаза. Это было… неправильно. Не по человечески. В лесу время и правда течёт иначе: дни тянутся вечностью, а мгновения превращаются в часы. Но даже с этим знанием она понимала – обычный человек давно бы сломался. Давно бы перестал сопротивляться. Давно бы перестал возвращаться. Значит… что‑то другое держит его здесь. Что‑то, что она не понимает. Её взгляд медленно переместился на двух других – на Безымянного Оборотня и на Айден. Если он пережил всё это… Если он помнит всё это… Если он всё ещё способен стоять и кричать им в лицо… То, возможно, они понятия не имеют, с кем на самом деле имеют дело. – Но больше всего я ненавижу… – холод в его голосе вернул Фен в реальность. И, не зная об этом, две другие пришли к тем же выводам. С разницей в деталях, но с одинаково тревожным итогом. – …то, что это не прекращается. Независимо от того, когда… – Фен почувствовала, что это было обращено к ней. – …независимо от того, как… – теперь взгляд упал на Оборотня. – …независимо от того, почему… – очередь Айден. Его голос ломался по мере того как он выговаривал все те злости и обиды скопившиеся за все эти годы. – Сколько бы раз вы меня не убивали… как бы вы это ни делали… когда и почему… я всё равно просыпаюсь. Только чтобы в конце концов снова вернуться сюда. И так каждый грёбаный раз! Магомед медленно, специально с затяжкой сжал свои замёрзшие руки в кулаки. Конечности отозвались глухой болью, той, что заменяла ему нормальное состояние. – С самого начала я обречён страдать из-за того чего никогда не хотел делать! Быть виноватым не по обстоятельствам, а просто так, потому что иначе я не могу объяснить всю эту херню! – он злобно зыркает на каждую из них. – А вы... вы..., – он сильнее сжимает свои руки представляя как душит каждую из этих тварей. – Вы делаете моё существование ещё невыносимее, ещё мучительнее, ещё больнее! Один только реальный мир забрал у меня всё, а ВЫ ВСЕ ПЫТАЕТЕСЬ ДОБИТЬ ОСТАТКИ МЕНЯ! МЕНЯ! Магомед бил кулаком себе по груди особенно в районе сердца как на главного виновника того, что его тело всё ещё не сгнило полностью. – Абсолютно каждый встречный хочет чтобы я исчез, чтобы меня больше не существовало! И я даже чуть сам не сделал за вас работу, но нет! – он сильнее ударил себя по груди и яростно заявлял. – ИБО Я ЕСТЬ! Я-Я-Я Е‑Е‑ЕСТЬ! Я всё ещё существую и буду существовать! Хоть вы умрите от желания обратного – я вернусь. Всегда... Даже если вы искренне этого захотите – я не уйду. Его голос дрогнул. На секунду он стал почти сломанным, почти готовым сорваться в слёзы если бы они у него были. На миг ярость исчезла, открыв настоящие эмоции, которые он годами давил в себе. Но затем всё вернулось. Сильнее. Темнее. Неконтролируемее. – Так что знаете что?! ЕСЛИ ЭТО МОЙ АД… – он взглянул прямо на Фен, той, кого считал началом всего этого. Их взгляды встретились. В его глазах не осталось ни страха, ни сомнений – только чистая, неестественная ярость. – ЕСЛИ Я ОБРЕЧЁН ПРИХОДИТЬ СЮДА И СТРАДАТЬ, ЧТО БЫ Я НИ ДЕЛАЛ… Эхо его крика разнеслось по лесу, ещё сильнее прежнего. Горло болело, но ему было плевать. Он знал: при пробуждении всё исчезнет. А боль… боль давно перестала быть чем‑то, что он вообще учитывает. Айден крепче сжала винтовку. Она никогда не видела его таким. Она знала, что он её ненавидит, но чтобы так? Чтобы готов был взорваться рискуя словить пулю за любое слово? Это было новым. И ей… это нравилось. Нравилось, что он непредсказуем. Что он ломает шаблоны. Что он каждый раз другой. Если бы не две другие – это была бы её идеальная сцена. Безымянный Оборотень наклонила голову набок – так, как делают волки, услышавшие что‑то неправильное. Её привычная добыча, слабая, вечно бегущая, легко рвущаяся под зубами, вдруг пахла иначе. Не страхом. Не отчаянием. А угрозой. Это ломало её внутренний порядок. Кролик превратился в зверя. Из жертвы в равного. Она втянула воздух глубже, будто пытаясь понять, что именно изменилось. И чем дольше смотрела на него, тем сильнее зудело внутри охотничье чувство: проверить. Испытать. Узнать – если она укусит, укусит ли он в ответ? И если да… то насколько больно? Эта мысль будоражила её, разжигала жадность, но одновременно заставляла шерсть на загривке приподниматься. Опасность и интерес шли рядом, как всегда, когда добыча перестаёт быть добычей. – ТОГДА Я ПОСТАРАЮСЬ, ЧТОБЫ И ВЫ СТРАДАЛИ ТАК ЖЕ, КАК И Я!!! – его голос достиг пика. Снег на ветвях дрогнул, часть осыпалась вниз. Магомед протянул руки вперёд, всё ещё глядя Фен прямо в глаза. Кровь стекала по его ноге, но это уже не имело значения. Его глаза горели не волей и не надеждой. А чистой, неизменной ненавистью. Он ненавидел это место. Этих «нелюдей». Всё, что с ними связано. И если этот мир заставлял его видеть их семь лет подряд… то теперь, знаешь что, мир? Он позаботится, чтобы его страдания не были только его. Он утащит с собой всех здесь, кого захочет. И они получат хотя бы десятую часть того, что он пережил из‑за них. И это было обещание. Жёсткое. Холодное. И абсолютно искреннее. Магомед сделал шаг назад, тяжело дыша, и вдруг рассмеялся. Сначала тихо, сдавленно, будто смех рвался сквозь боль, застрявшую в горле. Потом громче. Рвано. Истерично. Почти звериным звуком, который не принадлежал ни одному живому существу на этой поляне. Когда смех оборвался, он поднял голову и посмотрел на троицу с кривой, презрительной ухмылкой. Голос стал медленным, холодным, режущим – как нож по льду. – Вы думаете, что знаете меня? – он ткнул пальцем в ту, что держала оружие. – Ты. Да‑да, ты. Ты… ты можешь стрелять, можешь добивать, можешь играть в охотницу… но ты никогда не воспользуешься чужой болью ради своей выгоды. Ты не умеешь превращать страдание в инструмент. Он наклонился чуть вперёд. – Ты не способна использовать боль других. Он повернулся к рыжей хищнице. Голос стал тише, но острее, как лезвие. – А ты… ты никогда не откажешься от протянутой руки помощи. Ты не сможешь пройти мимо лёгкой добычи, даже если знаешь, что это ловушка. Ты всегда схватишь, всегда укусишь, всегда съешь – потому что иначе ты не умеешь. Он усмехнулся. – Ты не способна отказаться от искренней заботы. И наконец – его взгляд упал на волчицу. Голос стал почти упрёком, почти жалостью. – А ты… ты никогда не пройдёшь мимо того, кто нуждается в помощи. Ты бросишься, ты вцепишься, ты не оставишь умирающего, даже если это убьёт тебя саму. Ты слишком… правильная. Слишком честная. Слишком привязанная к чужой слабости. Он покачал головой. – Ты не способна пройти мимо нуждающегося. Магомед произнёс каждую фразу не как обвинение, а как издёвку – ядовитую, пропитанную сарказмом до последней буквы. Он не пытался объяснить им их природу, не пытался наставлять или разоблачать. Он насмехался. Он бросал им в лицо то, что, по его мнению, они никогда не смогут сделать – не потому что он верил в их мораль или доброту, а потому что считал их примитивными, ограниченными, застрявшими в собственных инстинктах. Его слова были не истиной, а плевком. Он говорил так, будто перечислял недостатки дешёвых игрушек, которые давно сломались, но всё ещё пытаются выглядеть опасными. Внутри же у него кипело совсем другое. Он думал не о них – о себе. О том, что он умеет делать всё, что они не могут. Что он способен на жестокость, на отказ, на равнодушие, на использование чужой боли – потому что жизнь заставила его научиться. Он говорил с сарказмом, потому что иначе сорвался бы на крик. Он издевался, потому что это был единственный способ не показать, насколько глубоко его ранит сам факт их существования. И в каждом его слове звучало не только презрение, но и горькая, выстраданная уверенность: он стал тем, кем они никогда не смогут быть – существом, которое умеет страдать и выживать одновременно. Магомед стоял неровно, покачиваясь так, будто любое неверное движение могло отправить его обратно в снег, но в этой шаткости появилось что‑то новое – не страх и не отчаяние, а выжженная, почти мёртвая решимость, которая держала его на ногах лучше любых мышц. Он поднял голову, медленно вытер кровь со щеки тыльной стороной ладони и усмехнулся так, словно сам удивлялся тому, что ещё способен на подобное выражение лица, будто не верил, что эти слова действительно принадлежат ему. – Ну? – голос прозвучал хрипло, но уверенно, с неожиданной твёрдостью. – Чего ждёте? Троица не двигалась, и в их неподвижности было что‑то настораживающее: они смотрели на него так, будто перед ними стояло нечто неправильное, чужое, выбившееся из привычного хищного ритуала, который они повторяли годами. Он чувствовал на себе их взгляды, но вместо того чтобы отступить, сделал шаг вперёд, словно бросая вызов самой логике этого места. – Давайте, – он развёл руки в стороны, будто приглашая их к танцу, который давно должен был начаться. – Нападайте. Вперёд. Я же знаю, что вы хотите. Фен чуть наклонила голову, её уши дёрнулись, и в этом движении читалось непонимание, а растерянность: она не могла уловить, что именно он задумал. Оборотень пригнулась, готовая к прыжку, но так и не бросилась – впервые за долгое время в её позе появилась нерешительность. Айден подняла ствол, но палец не коснулся спуска; она не спешила, она изучала, пытаясь понять, что изменилось в нём настолько, что даже она не могла предсказать его следующий шаг. Магомед рассмеялся – коротко, сухо, почти безумно, так, будто смех вырывался из трещины внутри него, а не из горла. – Что, страшно? – он сделал шаг вперёд, и снег под ногами хрустнул так громко, что звук будто разорвал тишину. – Я же всё равно вернусь. Хоть вы меня в клочья порвите, я снова проснусь здесь. Снова. И снова. И снова. И снова... Он ткнул себя пальцем в грудь, словно упрекал собственное сердце за то, что оно всё ещё бьётся. – Я впервые не пытаюсь сбежать. Впервые не пытаюсь сократить это дерьмо. Так что… – он поднял подбородок, глядя на них сверху вниз, несмотря на то что едва держался на ногах. – Давайте. Сделайте то, что вы делаете лучше всего. Или вы боитесь, что я больше никогда не вернусь? Не смешите меня, однажды у вас был такой шанс от меня, но больше никогда такого не повторится. Он шагнул ещё ближе, почти в центр их треугольника, словно сам становился приманкой, которую больше не нужно было преследовать. – Нападайте. Тишина вокруг стала густой, вязкой, как смола, и казалось, что даже воздух перестал двигаться. Троица смотрела на него, и впервые за все эти годы в их взглядах не было привычной охотничьей уверенности – только непонимание, настороженность и что‑то, похожее на сомнение. Он сам просил смерти, и это ломало правила, рушило привычный порядок, заставляло их инстинкты спотыкаться. Магомед усмехнулся шире, почти вызывающе, будто наслаждался тем, что впервые за долгое время именно он диктует условия. – Ну же. Я жду. Троица двинулась почти одновременно – без сигнала, без рыка, без предупреждения. Просто в какой‑то момент напряжение, висевшее между ними, лопнуло, и все трое сорвались с места, будто их толкнула одна и та же невидимая сила. Фен рванула первой, низко, стремительно, с хищной уверенностью. Безымянный Оборотень прыгнула следом с колом, мощно, почти бесшумно, как тень, которая решила стать реальной. Айден подняла оружие и шагнула вперёд, готовая стрелять в упор, если две другие опередят её. Магомед увидел этот одновременный рывок – и не отступил. Не поднял рук. Не попытался бежать. Он просто закрыл глаза. И в ту же секунду, когда темнота сомкнулась перед ним, его накрыла тяжёлая, почти физическая грусть. Она не была похожа на страх или отчаяние – это было тихое, выжженное понимание того, что всё снова идёт по одному и тому же кругу. Что сколько бы он ни кричал, ни сопротивлялся, ни ломал себя – конец всегда одинаковый. Он снова умрёт. Снова проснётся. Снова окажется здесь. И снова будет проходить через всё это. «Опять…» – подумал он, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. – «Опять то же самое…» Он стоял, слушая, как приближаются шаги, рычание, хруст снега, щелчок предохранителя. Всё это звучало так знакомо, что казалось частью какого‑то старого, заезженного ритуала, который он выполняет уже не первый год. И всё же, несмотря на эту обречённость, несмотря на то, что он уже смирился с очередным концом, внутри него вспыхнула маленькая, упрямая искра – не надежда, а скорее желание, почти детское, почти бессмысленное. «Пусть хоть что‑то… хоть раз… получится…» Он не знал, что именно он хочет изменить – исход, себя, их, весь этот мир. Он просто хотел, чтобы хоть одна вещь в этом бесконечном цикле пошла иначе. Чтобы хоть что‑то, хоть одна деталь, хоть один миг не повторился так же, как всегда. И с этим последним желанием он стоял, закрыв глаза, ожидая удара, который должен был стать очередным концом. Но в тот самый миг, когда кто‑то из троицы пересёк половину расстояния до своей цели, всё вокруг будто провалилось в вязкое замедление. Монстры, человек, лес, снег – всё застыло, словно мир задержал дыхание. В воздухе же появилось нечто иное, чужое, но одновременно знакомое, как присутствие, которое всегда было рядом, просто скрывалось. И тогда в глубине сознания мальчика раздался голос – не его собственный, а чей‑то другой, мягкий, женственный, спокойный и удивительно нежный. – Бедное дитя… – голос звучал так, будто стоял рядом, и в то же время исходил из пустоты. – Раз за разом терпеть одну и ту же боль, одну и ту же трагедию… Наступила короткая пауза, словно этот кто‑то оглядывался вокруг, оценивая место, в котором оказался мальчик. Беспощадный лес, его холод, его хищники – всё было против него. И всё же… что делал он? – Отринул ценность собственной жизни, но продолжает идти вперёд. Потерял надежду, но не перестаёт пытаться вернуть то, что у него отняли. Играет в смертельную игру, где нет победителей, но всё равно цепляется за каждый шанс там, где шансов быть не может… Снова тишина. Голос смотрел на мальчика как на того, с кем был связан с самого рождения. Он видел каждый его день, каждую ночь, каждое падение – бесчисленные, болезненные, от любых рук и любых обстоятельств. Но видел и другое: каждый его подъём, каждую попытку встать, каждый вызов судьбе, который он бросал, даже когда сам считал это бессмысленным. – Я знаю его таким, какой он есть, но вижу в нём лучшее. Даже сейчас он доказал, что он не просто достойный сосуд… он хороший человек, который заслуживает хотя бы крупицу добра. Пауза вновь легла на мир. И кем бы ни был обладатель этого голоса, он пришёл сюда не ради красивых слов, которые никто не услышит. Он пришёл исполнить волю мальчика – впервые за многие годы по‑настоящему помочь ему. – Ты хочешь, чтобы хоть раз что‑то изменилось, верно, Магомед? – голос прозвучал с лёгким озорством, прекрасно понимая, что никто его не слышит. – Тогда позволь мне сделать этот кошмар… ненастоящим. Мир начал возвращаться в движение. Никто не был заморожен во времени – это были лишь его трюки, его вмешательство. Троица опасных существ уже почти достигла друг друга и Магомеда. Неясно, кто бы схватил его первым, но исход был бы один – очередная бойня, очередная смерть, очередной круг. – Сегодня мой мальчик больше не пострадает. Воздух вокруг Магомеда задрожал, вибрация стала видимой, словно рябь на поверхности воды. Затем дрожь прошла по его телу и ушла в землю и снег под ногами. Троица не успела ничего предпринять. Они лишь увидели, как пространство вокруг мальчика искажается, прежде чем попытались остановиться или проскочить мимо. И в следующее мгновение случилось то, чего никто не ожидал. Из тела мальчика вырвался мощный выброс энергии – ударная волна, сравнимая с взрывом. Троицу отбросило назад, каждый цеплялся за землю когтями, оружием, чем угодно, лишь бы не улететь дальше. Из‑под Магомеда поднялся поток воздуха, закручиваясь вокруг него смерчем, поднимая снег и скрывая его фигуру. Фен, Оборотень и Айден вынуждены были закрыть лица, защищаясь от силы, которая не могла принадлежать человеку. Смерч держался несколько секунд, затем резко сжался и взорвался наружу новой волной, разбрасывая снег и валя ближайшие деревья. Когда снег окончательно осел и вихрь рассеялся, троица стояла в нескольких метрах друг от друга, с прижатой к земле инерцией незавершённого прыжка. Их взгляды одновременно упали на пустое место, где секунду назад стоял Магомед. Там была лишь голая, обнажённая земля – круглая, чистая, будто выжженная. Ни следа крови. Ни следа тела. Ни запаха. Но самого мальчика не было нигде. Фен замерла первой. Её руки дрогнули, а глаз расширился так, будто она увидела не исчезновение, а предательство природы. Она медленно край круга, втягивая воздух, пытаясь уловить хоть малейший запах мальчишки, но воздух был чистым – слишком чистым, неестественно чистым. Она ощерилась, но не от злости, а от непонимания. Её добыча не убежала. Её добыча не умерла. Её добыча просто исчезла. Это ломало всё. Все правила. Все инстинкты. Всё о чём она только знала. Фен тихо зарычала, но звук был не угрожающий – растерянный. Она ещё раз обвела взглядом пустое место, будто надеясь, что он появится обратно, но ничего не происходило. И впервые за долгое время она не знала, что делать дальше. Безымянный Оборотень стояла чуть поодаль, пригнувшись, с распушённой шерстью. Она не двигалась, только моргала, пытаясь осознать, что её «кролик», её любимая игрушка, её бесконечная цель – исчез без следа. Она сделала один осторожный шаг вперёд, затем ещё один, и остановилась прямо на краю обнажённой земли. Она наклонила голову, втянула воздух, но не почувствовала ничего. Ни страха. Ни боли. Ни жизни. Просто ничего. И это её пугало куда сильнее, чем любой враг. Она тихо фыркнула, отступила назад и обвела взглядом двух других. В её глазах читалось не желание драться, а вопрос: что теперь? Айден держала винтовку наготове ещё несколько секунд, словно ожидая, что мальчик выскочит из‑под земли или появится за их спинами. Но когда стало ясно, что он действительно исчез, она медленно опустила оружие. Её лицо оставалось спокойным, но в голове мелькнуло раздражение – не страх, не растерянность, а именно злость на то, что её цель исчезла без её участия. Она подошла ближе, присела на корточки и провела пальцами по голой земле. Тёплой. Слишком тёплой. И она не знала как и почему. Она ненавидела когда у неё отбирают цель игры. Особенно её любимую цель и таким неподобающим образом. Троица стояла молча, каждая по‑своему переваривая произошедшее. Между ними повисла тяжёлая пауза – не враждебная, а пустая, как сама земля под ногами. Их цель исчезла. Их охота сорвалась. Их инстинкты потеряли направление. И впервые за долгое время у них не было причины бросаться друг на друга. Фен первой отвела взгляд и развернулась, уходя в лес быстрым, раздражённым шагом. Её тело выражало недовольство, а руки были сжаты в кулаки. Она ненавидела, когда добыча ломает правила. Безымянный Оборотень задержалась чуть дольше, ещё раз посмотрела на пустое место, тихо фыркнула и растворилась между деревьями, двигаясь бесшумно, как тень. Она уйдёт, но однажды вернётся, ведь её охота не закончена, а просто отложена на неопределённый срок. Айден осталась последней. Она стояла неподвижно, словно пытаясь понять, что именно произошло и как это можно использовать в будущем. Затем она поднялась, перекинула винтовку через плечо и, не оглядываясь, ушла в противоположную сторону. Лес снова стал тихим. Слишком тихим. Словно не было всей этой беготни, бойни, криков и укусов. И только пустой круг земли напоминал, что здесь произошло нечто, чего никто из них не ожидал.

***

Каждое его пробуждение после кошмара было мучением само по себе. С возвращением сознания неизбежно приходила фантомная боль от когда‑то утраченных частей тела, а вместе с ней – ледяное онемение, которое в том мире медленно и методично убивало его плоть. Со временем это стало отдельной пыткой, тщательно выстроенной и направленной не на тело, а на разум. Кошмар не позволял ему полностью оправиться, каждый раз оставляя в его сознании новую трещину – тонкую, но неизлечимую, которая никогда не затягивалась. Так было всегда. И, казалось, так будет вечно. Ничто в этом цикле не менялось. Но сегодня давняя, жестокая традиция была нарушена – и впервые это принесло не боль, а что‑то похожее на облегчение. Магомед резко распахнул глаза, словно вынырнул из глубины, где не хватало воздуха. Сознание стремительно возвращалось в тело, взгляд метался по комнате, пытаясь ухватиться за знакомые очертания. Сердце билось так быстро, будто пыталось вырваться наружу, разгоняя по венам кровь, пропитанную страхом. Он ждал боли. Ждал холода. Ждал того самого ужасающего онемения, которое каждый раз убеждало его, что кошмар реален. И которого нельзя было оттолкнуть от себя, лишь с горечью поражения и смирения принять к себе. Он лежал неподвижно, готовясь принять весь удар на себя. Но ничего не произошло. Не было боли в ноге, которую в кошмаре прострелили, а до этого раздавил капкан. Не было ледяного оцепенения, которое обычно сковывало не тело, а разум, заставляя верить в реальность происходящего. Он чувствовал себя опустошённым – как всегда после возвращения, но на этот раз пустота была иной. В ней оставалась лишь слабая тень привычного ужаса, а остальное пространство странное, непривычное чувство спокойствия и тихого умиротворения. Собравшись с мыслями, Магомед медленно поднялся. Он был всё в той же школьной форме, которую не снял прошлой ночью, и она была абсолютно целой, будто ничего не произошло. Он сел на край кровати, уставившись в стену. В его взгляде читались растерянность, попытка осмыслить происходящее и хаос мыслей, которые никак не складывались в цельную картину. И наконец он прошептал первые слова: – Как… это… понимать? Голос был тихим, медленным, будто он обращался не к комнате, а к собственному отражению. Он помнил немного. Лишь то, как закрыл глаза, позволяя троице разорвать себя. Сначала он не чувствовал ничего, но затем из ниоткуда пришло то самое спокойствие, которое он поначалу принял за смирение перед судьбой. Потом – тепло, разлившееся по телу, возвращающее ему ощущение себя. Затем сильная дрожь, будто мир содрогнулся вместе с ним. И последний звук – гулкий, нарастающий, похожий на взрыв. А потом тишина. И пробуждение здесь, в своей комнате. – Как же всё это… запутано… – он обхватил себя за плечи, пытаясь унять тревогу. Он не знал, что именно произошло там в очередной раз, но чувствовал: это оставило в нём след глубже обычного. – И… мне показалось, или я тогда слышал чей‑то... голос? Эта мысль зацепилась за его сознание, как крючок. Он не был уверен, но ощущение было слишком отчётливым: будто рядом с ним находилось ещё одно существо, наблюдавшее за происходящим. Голос звучал так близко, словно исходил прямо из его головы. Могло ли это помочь понять, что случилось? Скорее всего – нет. Он даже не был уверен, что действительно слышал его. Но какая‑то часть внутри всё же шептала: да. – Выходит… я каким‑то чудом смог выбраться оттуда… – он сглотнул, словно боялся произнести вслух то, что казалось невозможным. – Впервые за все эти… бесчисленные ночи… и при этом не умер? Магомед долго сидел неподвижно, будто боялся сделать лишний вдох и разрушить хрупкое ощущение реальности. Его взгляд метался по комнате, по знакомым предметам, по стенам, которые он видел тысячи раз, но сейчас они казались почти чужими – слишком настоящими, слишком тёплыми, слишком… живыми. Он провёл рукой по одеялу, по матрасу, по собственным ногам, словно проверяя, не исчезнут ли они, если он моргнёт. В груди поднималось странное чувство – не радость, не облегчение, а осторожное, болезненное неверие. – Этого… не может быть… – прошептал он, будто боялся, что громкий голос разрушит всё. Сколько лет он просыпался только после смерти? Сколько раз он возвращался сюда, чувствуя, как тело ещё помнит боль, а разум – холод? Сколько ночей он умирал, чтобы снова открыть глаза в этой комнате? И вдруг – нет смерти. Нет боли. Нет холода. Нет ничего и одновременно всё. Он сглотнул, чувствуя, как в грудь поднимается дрожь. – Не может быть… – повторил он чуть громче, но голос всё равно звучал так, будто он убеждает самого себя. – Это… невозможно… Он закрыл лицо руками, пытаясь собрать мысли, но вместо этого почувствовал, как по телу пробегает лёгкая, почти щекочущая дрожь. Она была не от страха – от чего‑то другого, давно забытого. От надежды. Он опустил руки и медленно, очень медленно позволил себе выдохнуть. И впервые за многие годы этот выдох не был наполнен отчаянием. – Я… правда… выбрался? – слова прозвучали почти удивлённо, почти детски. Он не верил. Он не мог поверить. Кошмар не мог так легко отпустить его после стольких лет. Наверняка это была его новая уловка, новая хитрость выходящая за рамки того, что он знал о нём. Но внутри, под слоями боли и привычного ужаса, что‑то тёплое начинало раскрываться. Он осторожно улыбнулся – неловко, будто забыл, как это делается. – Неужели… – он провёл рукой по груди, по горлу, по лицу, словно проверяя, что всё это не иллюзия. – Неужели… хоть раз… получилось? И эта мысль, такая маленькая и хрупкая, вдруг наполнила его теплом, которое он не чувствовал уже много лет. Оно было слабым, но настоящим. И чем дольше он сидел, тем сильнее становилось ощущение, что сегодня он действительно победил. Пусть он не понимал как. Пусть не знал почему. Но впервые за бесчисленные ночи он проснулся живым. И позволил себе радоваться этому – пусть тихо, осторожно, но искренне. Но в мыслях он был чуточку импульсивнее. «Да! Да блядь! Я смог! Я знал!», – Магомед еле как усиживался на месте чтобы не подпрыгнуть от счастья. Его губы кривились от каждой мысли которую хотелось выкрикнуть вслух во всё горло. – «ПОБЕДА ЗА МНОЙ, СУЧАРЫ!» Магомед чувствовал, как внутри него поднимается волна радости – настоящей, живой, такой, от которой в нормальной ситуации он бы вскочил на ноги, подпрыгнул, рассмеялся, закричал что‑нибудь глупое и счастливое. После стольких лет боли и бесконечных смертей он почти забыл, каково это – ощущать что‑то настолько светлое, что хочется делиться им с миром. Его тело будто помнило, как нужно радоваться, но не решалось сделать ни одного резкого движения, словно боялось спугнуть хрупкое чудо, которое с ним произошло. Но годы страданий сделали своё дело. Радость, которую он когда‑то мог бы выплеснуть наружу, теперь застревала глубоко внутри, превращаясь в тихое, осторожное тепло. Вместо прыжков и крика он смог позволить себе лишь слабую, но искреннюю ухмылку – редкую, почти забытое выражение лица, которое он давно не видел в зеркале. И всё же для него нынешнего даже эта маленькая улыбка была огромной победой. Хорошее настроение стало роскошью, которую он почти разучился чувствовать, и потому сейчас он бережно держал его внутри, как драгоценность, боясь потерять. Магомед провёл ладонью по лицу, пытаясь привести мысли в порядок. Радость ещё теплилась внутри, но теперь её постепенно вытесняло другое чувство – осторожное, сосредоточенное размышление. Он слишком хорошо знал свой кошмар, слишком долго жил в нём, чтобы поверить в случайность. Там ничего не происходило просто так. Там всё имело цену, причину и последствия. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, будто пытаясь вытащить из воздуха ответ. – Почему именно сейчас? Почему именно этой ночью? Он вспомнил, как стоял перед троицей, как впервые за все эти годы не бежал, не умолял, не пытался спрятаться. Он не искал короткого пути к пробуждению. Он не пытался умереть быстрее, чтобы избежать боли. Наоборот – он сам пошёл навстречу. Он бросил вызов. Он принял бой, которого всегда избегал. Проще говоря он пошёл против всех навязанных правил и победил. И чем больше он об этом думал, тем яснее становилось: возможно, именно это и стало переломным моментом. – Может… – прошептал он, глядя в пол, – может, всё это время я делал не то… Он вспомнил, как закрывал глаза, готовясь к неизбежному, но внутри него впервые не было покорности. Там была злость. Решимость. Готовность встретить кошмар лицом к лицу, а не прятаться от него. Он впервые не был жертвой – он был тем, кто выбирает. Тем кого больше не одолевали страх и отчаяние. И, возможно, именно это что‑то изменило. – Я… не сломался, – сказал он чуть громче, будто проверяя, как звучат эти слова. – Я не сдался. Даже когда думал, что всё кончено. Он задумался. Если кошмар всегда давил на него, ломал, пытался уничтожить, то что будет, если он перестанет быть тем, кого можно ломать? Если он перестанет играть по правилам, которые ему навязали? – Может, это и был… триггер, – он провёл рукой по груди, вспоминая то странное тепло, которое разлилось внутри. – Может, я впервые сделал то, чего от меня не ожидали. Он поднял взгляд, и в нём появилось что‑то новое – не уверенность, но понимание. – Если я не бегу… если я не сдаюсь… если я готов бороться… – он тихо усмехнулся, – тогда, возможно, кошмар теряет надо мной власть. Эта мысль была пугающей и вдохновляющей одновременно. Он не знал, правда ли это. Не знал, повторится ли такое снова. Но впервые за долгие годы он сделал вывод, который не был пропитан отчаянием: Он может влиять на свой кошмар. Он может менять правила. Он может бороться. И эта мысль, сама по себе, была сильнее любого оружия, которое он когда‑либо держал в руках. Осознав это, Магомед внезапно застыл. В его сознании, словно пробуждаясь после долгой спячки, начали медленно вращаться старые, ржавые шестерёнки – такие же древние, как и его страдания. Эти нематериальные механизмы включались лишь в редчайшие моменты, когда он позволял себе думать о вещах, которые обычно не смел даже касаться. О планах мести. О предвкушении. О том сладком ожидании, когда ненавистники наконец окажутся в собственной пучине боли и страха. Его губы растянулись шире, превращаясь в странную, нервную улыбку. Из горла вырвался тихий, хриплый смешок. Он переплёл пальцы в замок, сгорбился, опустил взгляд в пол и в его глазах вспыхнуло безумное возбуждение, рождённое самой идеей того, что теперь у него есть шанс. Он наконец нашёл изъян в кошмаре. Один‑единственный, непонятный до конца, но сам факт его существования и возможность повторить его – стал толчком к новой, тяжёлой работе. Цель пока оставалась размытой, но общий смысл был предельно ясен: использовать этот изъян в своих интересах и найти способ противостоять кошмару. – Даже если я и заслуживаю этого наказания… – Магомед оскалил зубы, в голосе зазвенело раздражение. – Но факт остаётся фактом: я не принимаю этот приговор полностью. Я не согласен со своей ролью виновного. И раз уж так, смириться с этим я категорически отказываюсь. Если мне и суждено до конца своих дней нести наказание, то выбирать его буду я. А не эти полчища тварей. Он действительно хотел отомстить им. Пусть они ненастоящие, пусть за пределами кошмара их не существует – он всё равно хотел увидеть, как они страдают так же, как страдал он. Это было не в его духе. Магомед никогда не был сторонником насилия, не видел в нём смысла, считал его лишь проявлением человеческого желания возвыситься над другими. Но если насилие могло стать дорогой к справедливости… Он был готов, пусть и ненадолго, стать похожим на них. Магомед сидел, всё ещё сгорбившись, и его губы едва заметно шевелились. Мысли, только что рождённые, ещё не оформившиеся, вырывались наружу обрывками – тёмными, резкими, почти бессвязными. – …сломать… – …пусть почувствуют… – …не уйдут… – …разорвать их правила… – …страдать… так же… Он говорил тихо, почти шёпотом, будто боялся спугнуть собственные идеи. Взгляд был устремлён в пол, пальцы нервно перебирали друг друга, а в голове выстраивались первые контуры будущей мести – неясные, но такие сладкие в предвкушении. – Пусть их же кровь заменит весь мир перед их... И вдруг резкий, пронзительный звон будильника разорвал комнату, будто ударил по стеклу его сознания. Магомед дёрнулся, моргнул, выпрямился. Слова оборвались, а мысли рассыпались, как пепел. Он пару секунд растерянно смотрел на будильник, будто не понимая, откуда взялся этот звук, затем машинально протянул руку и выключил его. Тишина вернулась, но вместе с ней – странная пустота. Он попытался вспомнить, о чём думал, что бормотал… но в голове было чисто, как будто кто‑то стёр последние минуты. – Школа… – тихо сказал он, словно напоминая себе очевидное. Обычно это вызывало у него крайнюю степень раздражения замаскированное под незаинтересованное лицо. Но впервые за долгое время это слово не вызвало ни тяжести, ни раздражения. Наоборот – лёгкость. Он поднялся, потянулся, чувствуя, как в груди всё ещё теплится то самое новое, непривычное чувство. И никакая школа и их обитатели не испортят его. – Что ж, полежали и хватит. Надо бы принять душ, а то опять уснул в пиджаке. Он вышел из комнаты и направился в душевую – спокойно, почти уверенно. Сегодня ему предстояло в очередной раз идти в школу, и впервые за много лет он принимал это без тени страха или усталости. Сегодня всё казалось немного… легче. Когда дверь за Магомедом закрылась, комната будто выдохнула – и вместе с этим выдохом что‑то в ней изменилось. Свет, ещё секунду назад обычный, стал чуть тусклее, словно лампа потеряла долю своей яркости. Тени на стенах вытянулись, стали глубже, плотнее, будто приобрели собственный вес. Воздух охладился на несколько градусов, и это было не то естественное утреннее похолодание, а резкое, чужое, как будто в комнату вошёл кто‑то, кто не нуждается в тепле. Тишина стала слишком густой, слишком внимательной. Она не просто была – она слушала. В углу, где ещё недавно лежала тень от шкафа, что‑то едва заметно дрогнуло, будто воздух там стал плотнее, чем должен быть. Не было ни шагов, ни дыхания, ни звука – но присутствие ощущалось отчётливо, как взгляд, направленный в спину. Оно не имело формы, но имело намерение. Оно не имело голоса, но имело внимание. Оно наблюдало за тем, как мальчик ушёл, и будто бы… неудовлетворённо замерло. И тогда раздался хриплый, никем не слышимый голос, сдавленный гневом: – Этот мальчишка… он смеет так издеваться надо мной? – человекоподобная тень простёрлась по стене, её конечности вытянулись, как когти. – После всего пережитого он должен был умереть. Если не телом, то душой. Должен был стать пустым, немыслящим сосудом… идеальным для меня. Но… Комната потемнела ещё сильнее. Тени дёрнулись, вытягиваясь в разные стороны, будто их вот‑вот разорвёт. Воздух стал густым, тяжёлым, холодным до ломоты. Тёмная фигура скользнула к зеркалу. В отражении её не было, но она ясно видела там Магомеда, который смотрел прямо в неё и нагло ухмылялся. Лицо тени начало приобретать человеческие очертания: рот, нос и пустые глазницы. Он дрожал от ярости, не в силах её сдержать. – Как… как… – он задержал дыхание на миг, а затем взревел: – КАК ТЫ ВСЁ ЕЩЁ МОЖЕШЬ КРИЧАТЬ, НЕ ИМЕЯ ГОЛОСА?! На зеркале появилась тонкая трещина. Но на фоне ухмыляющегося отражения она казалась ничтожной, почти незаметной. Постепенно комната пришла в норму. Свет вернулся, холод отступил, тени осели на свои места. Лишь живая тень стояла перед зеркалом, глядя на трещину – результат всей силы, которую она смогла вложить. И этот результат вызывал у неё только разочарование. – Будь ты проклят, уродец, – процедила тень, отворачиваясь. – И будь проклят тот, кто вытащил тебя из кошмара. Он всегда была рядом с мальчиком, даже когда он попадал в то место, которое считал сном. Но тень знала то, чего не знал Магомед: это не был сон, что угодно, но точно не это. Его разум переносился куда‑то ещё – в место, где он каким-то обретал плоть. Это звучало безумно, нелепо, но тень знала: за этим стоит какая‑то сила. Кто‑то или что‑то. И уж точно не она. Правда заключалась в другом: ей было всё равно. Кошмар был удобным инструментом. Он ломал мальчика быстрее, чем она могла бы сделать сама. Он ускорял процесс, облегчал работу… если бы не одно «но». – По какой‑то причине его разум не хочет ломаться, – прорычала тень. – Как и его ничтожное тело. Подумать только… его жизненная энергия превосходит норму в разы. От него так и несёт этим… мерзким сиянием. И чистой силой... Фу. Отвратительно. Но это объясняет, почему он восстанавливается быстрее других. А он даже не замечает этого. Эту особенность тень заметила ещё при его рождении. Сначала думала, что ошибается. Но годы показали: мальчишка не только везучий – он и живучий. Болел меньше, переносил холод и голод легче, раны затягивались быстрее. Иначе как объяснить, что ребёнок во второй раз пребывания в том лесу пережил полчаса в ледяном аду? – Я бы даже порадовался за него… если бы это работало только на меня, – прошипела тень. – Мне нужно лишь его тело. И вся моя сила, которую я потерял. А этот наглец умудряется касаться моей силы без моего ведома! И даже не понимает, что делает! Да что же он за человек такой?! Но был ещё один неприятный факт: сосуд оказался… слишком интересным случаем. Иногда тело мальчика вытягивало из него силу само крошечными порциями, но факт оставался фактом. И тень не чувствовал этого процесса. Могла лишь иногда заметить визуально. Единственным исключением был тот случай, когда он сам дала ему частицу силы для побега – но даже тогда эффект был слабее, чем в другие разы. Кто он такой? Человек ли он вообще? Или нечто большее? Сможет ли он раскрыть новые, неизвестные способности? Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И каждый ответ порождал новые вопросы. – Разгадки оставим на потом, – проворчала тень. – Сейчас нужно вернуться к сосуду. Вдали от него мои силы иссякнут. С величайшим раздражением тень растеклась по полу, скользнула под дверь и отправилась искать своего носителя.

***

Фен всегда была существом инстинктов – быстрой, резкой, хищной. Она доверяла запахам больше, чем словам, движениям больше, чем мыслям, а боли – меньше всего. Боль для неё была не врагом, а назойливым шёпотом, который можно игнорировать. Но сегодня этот шёпот был слишком настойчивым, слишком громким, чтобы просто отмахнуться. Она шла по заснеженному лесу, оставляя за собой цепочку глубоких следов. Левой рукой крепко прижимала правую – там, где Айден успела полоснуть её ножом. Каждый раз, когда пальцы задевали рану, Фен морщилась и тихо рычала себе под нос. Человеческий нож. Обычный. Тупой. Жалкий. Странный. И всё же он сумел прорезать её кожу. Как? Как эта ничтожная охотница смогла ранить её таким мусором? Фен оскалила зубы, сжимая раненую руку сильнее. Боль была не смертельной, но раздражающей, и сама мысль о том, что её задело человеческое оружие, бесила куда сильнее, чем сама рана. Она остановилась, глубоко вдохнула морозный воздух, пытаясь уловить остатки запахов боя. Но всё давно рассеялось. Лес снова стал пустым, тихим, равнодушным. Только снег под ногами хрустел, будто насмехаясь над её попытками. Фен двинулась дальше, но шаги её замедлились. Мысли, которые она обычно гнала прочь, теперь сами лезли в голову. Магомед. Его запах исчез так же внезапно, как и он сам. Не растворился, не убежал, не умер – исчез. Это нарушало все правила, которые она знала. Все инстинкты. Все законы охоты. И всё же она отчаянно хотела знать: вернётся ли он? От этой мысли Фен напряглась. Ей не нравилось, что она вообще способна думать о подобном. Это было странно. Глупо. Совсем не в её духе. Она никогда не была сентиментальной – даже если толком не понимала, что это слово значит. Судьбы добычи её не интересовали ни в первый раз, ни во все последующие. Но этот мальчишка… он был другим. Он ломал привычный порядок. Делал то, чего не должны делать слабые. Смотрел на них так, будто видел насквозь. И теперь он исчез. Оставил их наедине с собой и собственными мыслями – что было куда хуже любой схватки. Ей нельзя больше проигрывать. А значит ей нужно быть лучше и сильнее себя нынешней. Фен нахмурилась, снова прижимая раненую руку. Боль кольнула, но она даже не вздрогнула. Сейчас её волновала не рана. А он. «Я хочу, чтобы он… вернулся», – подумала она, вспоминая, как Магомед, скрывая страх под маской самоуверенности, кричал им, что будет возвращаться всегда, несмотря ни на что, даже если они захотят больше не видеться с ним. Что ж, в этом он ошибался. Они вовсе не хотели, чтобы он исчез. По крайней мере, Фен точно нет. Она не понимала, почему это важно. Но знала одно: это чувство – новое. Непривычное. Неправильное. И всё же отталкивать его она не собиралась. Фен шла всё дальше, и лес вокруг постепенно менялся. Сначала едва заметно – снег становился рыхлее, холод слабее, а туман, который ещё недавно висел между деревьями, начал рассеиваться, будто сам отступал перед её шагами. Затем под ногами показалась земля, влажная, но уже не промёрзшая, и из неё пробивались первые зелёные нити травы. Деревья вокруг сменили облик: вместо голых, обледенелых ветвей – густая листва, сочная, живая, шевелящаяся от лёгкого ветра. Солнце, прежде скрытое за серыми облаками, теперь пробивалось сквозь крону, оставляя на её лице пятна тёплого света. Она этому не удивлялась. Ведь это была её часть леса. Её территория. Её дом. Заснеженная зона, где они сражались, была для неё чужой. Она не охотилась там, не жила, не отдыхала и вообще не хотела быть никак связана с той зоной. Единственной причиной по которой она возвращалась туда была лишь ради одного – ради него. Ради Магомеда. Даже если это означало риск столкнуться с Айден, которая действительно охотилась в тех краях. Фен знала, что это опасно. Знала, что может быть ранена – как сейчас. Но всё равно шла. Потому что он был там. Теперь, когда он исчез, она возвращалась туда, где всё было знакомо. Где каждый запах был родным, каждый звук – понятным. Здесь она чувствовала себя иначе: не как хищник, а как часть чего‑то большего. Как зверь, который знает, где его следы, где его укрытие, где его тишина. И где она была властительницей. Она вышла на тропу – узкую, петляющую между деревьями, покрытую мягкой землёй и опавшими листьями. Шла медленно, не торопясь, позволяя себе отдых. Рана всё ещё ныла, но в этом тепле она казалась менее важной. Ветер тронул её волосы, и Фен чуть прищурилась, наслаждаясь этим ощущением, которое в заснеженном лесу было невозможно. И вдруг запах. Новый. Человеческий. Фен остановилась. Голова чуть наклонилась, а уши дёрнулись. На тропе впереди кто‑то был. Она не двигалась. Просто смотрела. И ждала. Но вдруг в воздухе появилось нечто чуждое, неопасное, но странное: звук. Пение. Тихое, мелодичное, почти прозрачное. Оно не принадлежало птице, не было ветром, не походило на шёпот леса. Это был голос – живой, красивый, и в нём не было ни страха, ни боли, ни злобы. Он будто бы не знал, что его слышат. Фен замерла, уши дёрнулись, глаза сузились. Она не любила чужие звуки, особенно те, что не поддаются объяснению, они вызывали у неё чувство отталкивания. Но этот… притягивал. Он не звал, но и не отпугивал. Он просто был. Фен, сама того не понимая, сошла с тропы, осторожно ступая между кустами, не издавая ни звука. Пение становилось ближе, яснее, и вскоре она вышла на поляну, залитую мягким светом. Там, среди цветов, на корточках, копалась женщина – высокая, с длинными двухцветными волосами, одна прядь которых отливала голубым. На её голове была чёрная шапка с белым крестом, а движения были лёгкими, почти танцующими. Фен замерла. Женщина поднялась, не спеша, и обернулась. Пение оборвалось когда они встретились взглядами. Ни одна не двинулась. Ни одна не сказала ни слова. А затем – медленно, спокойно, будто не боясь ни когтей, ни зубов – незнакомка начала приближаться к Фен. Шаг за шагом. Без угрозы. Без страха. Просто с интересом. Фен напряглась. От этой женщины веяло чем‑то странным. Её инстинкты, обычно острые и точные, сработали как слабый сигнал тревоги. Она не могла понять, что именно её тревожит – визуально всё было спокойно, но ощущение не исчезало. И всё же она поняла: кем бы ни была эта женщина, она не была слабой. Совсем не была. Незнакомка остановилась в нескольких шагах. Фен зарычала – низко, угрожающе, ясно давая понять: ещё один шаг – и она нападёт. Женщина, кажется, поняла это. Но по её взгляду было видно: её это не волновало. Она смотрела не на зубы, не на когти, а на руку. На ту самую, прижатую к ране. А потом перевела взгляд на лицо Фен и спокойно спросила: – Тебе больно? Голос был ровным, не громким, но и не тихим. Фен не ответила, лишь молча и угрожающе смотрела на неё. Женщина продолжила: – Судя по виду – как минимум неприятно. Фен не любила, когда её состояние кто‑то оценивает. Особенно так точно. Рана действительно ныла, раздражала, и одновременно проверяла насколько крепки её нервы. Но куда больше её настораживала внезапная забота этой женщины. Это было… подозрительно. И неприятно. – Хочешь, я помогу тебе? – сказала она, и голос её не дрогнул. – Знаю, я не похожа на лекаря. Но твою рану нельзя оставлять. Я могу помочь. Она сделала шаг вперёд. Фен снова зарычала, громче. Эта женщина была безрассудной. Одного движения и её никому ненужная жизнь могла закончиться. Но она не торопилась. Не отступала. В её теле чувствовалась сила – не физическая, не магическая, а какая‑то внутренняя, тихая, уверенная. Фен не собиралась выяснять, что это. Сегодня было достаточно опасных игр. Женщина в кепке замерла видя агрессивность Фен. Кажется до неё дошло опасность ситуации и теперь-то она наконец отойдёт и уйдёт отсюда раз она получила столь редкий шанс не быть убитой сегодня... Так думала Фен пока та не протянула вперёд правую руку и с уверенной ухмылкой не посмотрела на неё. – Не бойся, я не причиню тебе вреда. Обещаю тебе. Я лишь искренне хочу тебе помочь. Фен смотрела на неё откровенно как на идиотку. Единственный видимый глаз ясно показывал это чувство, но даже так, эта человечишка даже не думала отступать, а наоборот, усилия свои намерения и протянула руку ещё ближе. Фен начала злиться. Сегодня произошло столько всего неудачного, она дала ей шанс прожить свою долгую и ненужную жизнь, а он лишь продолжает издеваться над ней. Это как раз было то, что она собиралась исправить. Левая рука отклеилась от правой, когти были готовы налететь на незнакомку, которая продолжала испытывать свою удачу. Фен собиралась приготовиться к нанесению смертельного удара, рука была достаточно высоко для резкого движения и когда момент почти она... – Ты не способна отказаться от истинной заботы. Фен резко замерла, её рука была почти на нужной позиции для удара, но она почему-то остановилась. Всё приняло неожиданный поворот событий когда эти слова, ранее сказанные одним мальчиком, прогремели у неё в голове. Фен не понимала почему сейчас и почему они так на неё подействовали, но это заставило её опустить руку и посмотреть в глаза той, кто предлагала ей помощь. Этот человек не знал её как и Фен не знала её. У неё не было никаких мотивов помогать ей, при том что она могла сейчас умереть так и ничего не поняв. И только в глазах она видела то самое наиболее близкое к значению искренности. Несмотря на опасность и откровенную враждебную позицию Фен по отношению к ней эта женщина хотела ей помочь и не отступала и не настаивала. – А ты… ты никогда не откажешься от протянутой руки помощи. Ты не сможешь пройти мимо лёгкой добычи, даже если знаешь, что это ловушка. Ты всегда схватишь, всегда укусишь, всегда съешь – потому что иначе ты не умеешь. Новые фразы прогремели в голове и Фен почувствовала в них отвращение и недоверие к ней. Как будто он был тут и говорил всё то же самое. И по какой-то причине это заставило её чувствовать себя... виноватой. Но могла ли она сказать, что он был неправ? Нет, не могла, она прекрасно знала как она устроена, он всё всё сказал в точности как есть... Однако, он много чего говорил им и не всегда был в чём-то прав, так может и в этот раз мог ошибиться? Фен не знала, зачем ей это нужно. Но она ХОТЕЛА сделать то, что, по его мнению, ей не под силу. Даже если он никогда не узнает. Поэтому когда она опустила взгляд на протянутую руку помощи, Фен начала медленно двигать своей левой рукой продвигая её вперёд. На моменте когда их руки должны были соприкоснуться она остановилась в последний раз раздумывая над этим. А затем... позволила своей руке коснуться её.

***

Безымянный Оборотень всегда была существом, сотканным из противоречивой смеси чистого инстинкта и тёмного, непроглядного разума – хитрым, расчётливым, но при этом прямолинейным, как удар лапой; она воспринимала мир не только через редкие вспышки мыслей, но прежде всего через запахи, звуки, движения, и её эмоции были такими же простыми, чёткими и честными, как порыв ветра: если ей было больно – она нападала, если становилось неуютно – злилась, если внутри возникала пустота – искала, чем её заполнить, и именно эта примитивная искренность делала её одновременно смертельно опасной и по‑детски уязвимой. Волчица брела по зимнему лесу, не разбирая дороги, позволяя ногам вести её туда, куда тянуло тело, и снег под её босыми ступнями хрустел так, будто пытался напомнить ей о собственном существовании, но холод она не чувствовала – лишь лёгкое покалывание, словно лес осторожно проверял, жива ли она. На плече темнела свежая рана – глубокий след от клыков Фен; кровь почти перестала течь, но боль оставалась резкой, тянущей, неприятной, и от неё хотелось то выть, то рычать, не понимая, какое из этих желаний сильнее. Она провела пальцами по ране и моргнула, будто удивляясь самому факту, что её вообще можно ранить. Эта непонятная тварь… укусила её… и это было больно. Мысль была странной, непривычной, почти чужой. Боль для неё обычно была частью игры, частью охоты, чем‑то, что можно игнорировать или использовать, но этот укус был другим – настоящим, сильным, оставившим след не только на коже, но и где‑то глубже, и это сбивало её с привычного ритма. Она остановилась, наклонила голову, пытаясь рассмотреть плечо под другим углом, затем тихо фыркнула – не от злости, а от непонимания, потому что её эмоции всегда были простыми и прямыми, но сейчас внутри появилось что‑то новое, колючее, неприятное, и она не знала, как с этим быть. Почему она позволила себе допустить такую ошибку? Почему дала себя укусить? Почему не увернулась? Она не знала ответа, и это раздражало её так же сильно, как и всё остальное, что произошло сегодня. Безымянная продолжила идти, но шаги её стали медленнее, потому что мысли, которые обычно не задерживались в её голове, теперь цеплялись одна за другую. Она думала о Магомеде – о том, как он исчез: не умер, не убежал, не спрятался, а просто… исчез, будто его выдернули из мира, как нитку из ткани, и это ударило по её инстинктам сильнее любого укуса, ведь ничто не может исчезнуть так быстро и бесследно. Но теперь она знала: нечто подобное возможно. Она остановилась снова, вслушиваясь в тишину, но лес молчал, и в этом молчании не было ни запаха, ни следа, ни намёка на его присутствие, так же, как и в момент его исчезновения. И в мыслях рыскал один‑единственный вопрос: он вернётся? Мысль была тихой, почти робкой, совершенно чуждой её природе. Она не понимала, почему это важно. Он был её «кроликом», её игрушкой, её целью. Он должен был быть рядом, чтобы она могла гоняться за ним, пугать, играть, ломать – больше никаких функций он не выполнял. А теперь его нет. И от этого внутри было пусто. Не больно – просто пусто. Как альфа она потерпела неудачу. И теперь ей придётся много потрудиться чтобы загладить вину перед собой. Она провела рукой по снегу, словно надеясь найти там хоть что‑то, что напомнит о нём, но снег был холодным, безразличным, и это ощущение чуждой пустоты только усиливалось. «Пусть он… вернётся… как всегда», – подумала Безымянная, и эта мысль, простая и упрямая, согревала её сильнее любого огня. Она верила в это, потому что он сам говорил им, что будет возвращаться всегда, несмотря ни на что, даже если однажды они перестанут этого хотеть. И может быть однажды он может не прийти сюда. И как бы ей ни не хотелось признавать чужую правоту, тревога всё равно поднималась внутри, тяжёлая и липкая: а что если он действительно однажды не вернётся? Что если больше не появится в этом лесу, не будет участвовать в их бесконечной беготне, не будет кричать, дразнить, убегать, падать, вставать – просто исчезнет, как сегодня, и больше никогда не вернётся? Это чувство противоречило её природе. Её инстинкты всегда говорили одно и то же: не привязывайся к добыче, она всё равно умрёт рано или поздно. Так было всегда. Так должно было быть. Но он… был исключением. И ради этого исключения она была готова ослушаться собственных инстинктов, переступить через то, что казалось незыблемым, и позволить себе то, чего не позволяла никогда – искренне ждать его возвращения. Безымянная шла всё дальше, и лес вокруг постепенно менялся. Не так резко, как у Фен, не так ощутимо, как переход из зимы в весну, но всё же достаточно, чтобы любой, кто знал её, понял: она возвращается домой. Снег под ногами становился всё реже, пока не исчез совсем, уступив место холодной, сероватой земле. Воздух оставался прохладным, но уже не зимним – скорее сырым, туманным, как дыхание камня. Лёгкая дымка стелилась между деревьями, цепляясь за их тонкие, вытянутые стволы. Эти деревья были другими: выше, стройнее, с редкой, почти прозрачной листвой, а кора у них была тёмной, почти чёрной, будто обугленной. Они не шумели, не шевелились, не приветствовали путника – просто стояли, как стражи, равнодушные и неподвижные. Зелени здесь было мало. Цветов почти не было вовсе. Как и жизни в принципе. Но это и было её место. Горная равнина, где земля под ногами твёрдая, где ветер приносит запах камня, сырости и старых пещер. Здесь не было той яркой жизни, что окружала Фен, и не было смертельного холода, что царил в зоне Айден. Здесь всё было… ровным. Сдержанным. Суровым. И именно это подходило ей лучше всего. Она шагала между тёмными стволами, и туман мягко расступался перед ней, будто признавая хозяйку. Вдалеке виднелись входы в небольшие пещеры – её укрытия, её логова, её наблюдательные точки. Здесь она охотилась, здесь спала, здесь чувствовала себя сильной. Здесь каждый камень, каждый запах, каждый звук был знакомым. Но даже так… Даже в этом месте, которое она считала своим, она никогда не чувствовала того, что чувствовала в заснеженной зоне. Потому что туда она ходила не ради охоты. Не ради территории. Не ради силы. Она возвращалась туда исключительно ради него. Ради Магомеда. И мысль об этом снова кольнула её изнутри – странно, неприятно, но неизбежно. Она ненавидела ту часть леса: холодную, пустую, враждебную. Там не было ни укрытий, ни нормальной добычи, ни привычных запахов. Там всё было чужим. Неправильным. Опасным. Но она всё равно туда шла. Снова и снова. Потому что он был там. Теперь же, когда он исчез, её собственная территория казалась… тише. Пустее. Слишком просторной. Слишком спокойной. Безымянная остановилась на краю одной из своих пещер, вдохнула влажный воздух и прислушалась. Ничего. Только ветер и туман. Она нахмурилась, будто сама себе не нравилась эта тишина. Когда-нибудь она обязательно приведёт его сюда, к себе домой. И с этой мыслью она шагнула вглубь своей территории, растворяясь в тумане, как тень, вернувшаяся на своё место. Но вдруг её шаг замедлился. В воздухе появился странный звук – резкий, сухой, похожий на потрескивание электричества. Он не принадлежал ни ветру, ни зверю, ни человеку. Он был чужим. Неправильным. И от этого её уши дёрнулись, а мышцы под кожей напряглись. Она замерла на секунду, вслушиваясь, а затем плавно опустилась на четвереньки. Так она чувствовала себя быстрее, ниже, незаметнее. Так она охотилась. И так же проверяла, не забрёл ли кто‑то на её землю. Звук повторился – чуть громче, чуть ближе. Безымянная, не теряя ни секунды, скользнула в сторону, пробираясь сквозь кусты. Ветки тихо шуршали по её плечам, туман цеплялся за волосы, но она двигалась уверенно, пока не оказалась у края небольшой поляны. И там она увидела это. На толстой ветке дерева висело тело девочки – на вид ей было не больше одиннадцати или двенадцати лет. Её фигура казалась хрупкой, почти невесомой, но взгляд Безымянной сразу уловил нечто странное: тело не было стабильным. Оно «глючило» – мерцало, дрожало, словно изображение, которое не может удержать форму. Контуры то расплывались, то резко восстанавливались, как будто сама реальность не могла решить, существует ли она здесь по-настоящему. Вокруг девочки плавал свет – не солнечный, не природный, а чужой, искусственный, состоящий из ярких, переливающихся форм, будто вырванных из другого мира. Эти световые пятна то приближались к её телу, то отдалялись, оставляя за собой шлейфы цвета, похожие на цифровые следы. Они не освещали поляну – они существовали отдельно, как будто были частью её, или наоборот, пытались удержать её в этом состоянии. Её волосы были разноцветными, спутанными, с прядями, переливающимися от розового к голубому, а одежда – странная, будто собранная из фрагментов разных эпох и стилей, не подходящих друг к другу, но всё же образующих единое целое. Лицо было спокойным, глаза закрыты, дыхание почти незаметным – но она была жива. Просто без сознания. Безымянная прищурилась. Запах был слабым, но живым.Девочка не была мертва. Она была без сознания – и что‑то удерживало её в этом странном, неправильном состоянии. Оборотень медленно поднялась чуть выше, чтобы рассмотреть лучше, но не выходила на поляну. Её инстинкты подсказывали: это не просто чужак. Это что‑то… другое. Непонятное. Опасное. Но живое. И это требовало внимания. Безымянная медленно вышла на поляну, ступая осторожно, будто не по земле, а по льду, который может треснуть от любого движения. Её глаза не отрывались от тела девочки, висящего на ветке, и чем ближе она подходила, тем сильнее ощущала, что это не просто чужак – это нечто, что не должно быть здесь, но всё же оказалось. Она начала кружить вокруг, как волк, изучающий добычу, не спеша, с затаённым напряжением в каждом движении. Наклонялась, всматривалась, прислушивалась к потрескивающему звуку, который исходил от тела, будто воздух рядом с ней ломался и перезаписывался. Её движения были хищными, но не агрессивными – скорее настороженными, как будто она пыталась понять, с чем имеет дело. Инстинкт подсказывал: прикоснись. Узнай. Проверь. Она медленно вытянула руку, когти чуть дрогнули, готовые коснуться кожи девочки – и в этот момент тело дёрнулось, не физически, а цифрово, как глюк в изображении. Контуры девочки резко исказились, вспыхнули, и вокруг неё закружились яркие, чужие формы света, будто сама реальность отказывалась удерживать её в стабильном состоянии. Безымянный Оборотень резко отпрянула, зарычав, не от страха, а от неожиданности. Её рука осталась в воздухе, но она уже не собиралась приближаться. Это было нечто, что не поддаётся её пониманию, не входит в рамки её мира, и от этого – опасно. Она ещё раз посмотрела на девочку, на её закрытые глаза, на мерцающее тело, на странный свет, плавающий вокруг, и в её взгляде мелькнуло нечто похожее на раздражённое любопытство. Но решение было принято. Безымянный Оборотень медленно отступила, не собираясь вмешиваться. Девочка не представляла для неё ценности, да и выглядело всё так, будто она сама оказалась в этой ловушке по своей инициативе, а по какой причине, волчицу не интересовало. Чужая судьба оставалась чужой. Она бросила последний взгляд через плечо – на висящее, но всё ещё дышащее тело, на слабое движение груди, на дрожащие контуры. Затем повернулась вперёд и уже собиралась уйти. И тогда в голове прозвучало: – Ты не способна пройти мимо нуждающегося. Безымянная застыла, будто её ударили. Она не понимала, почему вспомнила эту фразу именно сейчас, и почему она так точно подходила к происходящему. Но слова зацепили её, как крючок. Волчица медленно обернулась. Девочка была незнакомкой. Она не знала, что с ней случилось, почему её тело так странно мерцает, почему вокруг неё плавают световые искажения. Но она была жива. Едва, но жива. Дыхание слабое, сердце бьётся медленно, но ровно. Если помочь – шанс есть. Но вот только зачем? Этот вопрос был куда сложнее. Девочка явно не случайно оказалась в таком состоянии. И даже если её спасти – кто сказал, что она не окажется в опасности снова? Или что сама не станет опасностью? К тому же, она не спасает жертв. Она их добивает. И тут в голове прозвучало другое – резкое, неприятно знакомое: – А ты… ты никогда не пройдёшь мимо того, кто нуждается в помощи. Ты бросишься, ты вцепишься, ты не оставишь умирающего, даже если это убьёт тебя саму. Ты слишком… правильная. Слишком честная. Слишком привязанная к чужой слабости. Слова резанули сильнее когтей. Она почти увидела Магомеда рядом – как он стоит, смотрит на девочку и ухмыляется, уверенный, что она поступит именно так, как он предсказывает. Что она уйдёт. Что оставит всё как есть. И Безымянный Оборотень не могла отрицать: так и было бы. Она скорее бы разорвала тело, чем спасла его. Но осознание собственной предсказуемости вызвало в ней странное, неприятное чувство – смесь разочарования и отвращения к себе. Откуда оно взялось? Почему она должна соответствовать чьим‑то ожиданиям? Может быть, в чём‑то этот паршивец всё же ошибался. Он уже ошибался однажды, недооценив свою значимость для них. Так почему бы не ошибиться снова? Она тяжело вздохнула, раздражённо дёрнув плечом. День и так был слишком насыщенным, а теперь она ещё и собиралась спасать незнакомого человека, который ей совершенно безразличен. Но мысль о том, что она вмешалась в чужой выбор, и теперь попытается уклониться от ответственности, делала её в своих глазах … жалкой. И это чувство она ненавидела. Поэтому решение было глупым. Но полностью осознанным. Она снова подошла к девочке. На этот раз ближе. Взяла свой самодельный кол, осторожно поднесла лезвие к телу и слегка коснулась. Девочка снова «глюканула», вокруг вспыхнули световые искажения, но на этом всё и закончилось. Кол остался цел, а тело стабильным. Этого было достаточно для уверенности. Безымянная подняла лезвие выше и одним точным движением перерезала удерживающий узел. Девочка начала падать, но волчица успела подхватить её мягкими, но сильными руками, не дав удариться о землю. Она осторожно встала на задние лапы и посмотрела в лицо ребёнка: глаза закрыты, выражение тревожное, под ресницами тонкие линии голубого света, похожие на следы слёз. Безымянный Оборотень не знала, что делать дальше. Она хотела просто освободить её и уйти, но девочка оставалась без сознания, и было ясно, что сама она не очнётся скоро. Значит, выбор стоял простой: оставить её здесь или забрать. Первый вариант был проще. И в будущем не возникло бы проблем. А так же это звучало правильнее и по её правилам. Но мысль о том, что она вмешалась, а теперь бросит делала её слабой. Жалкой. И это она не могла вынести. Поэтому она приняла решение, которое сама считала глупым. Она развернулась, прижала девочку к груди и понесла её к себе домой.

***

Айден всегда была человеком, который держится на смеси холодной дисциплины и упрямой, почти хищной жестокости; она привыкла полагаться на расчёт, на опыт, на собственные руки, а не на удачу, и если мир бросал ей вызов – она отвечала силой, потому что иначе не умела, иначе не жила, и именно эта жёсткость делала её охотницей, которую боялись даже те, кто не верил в страх. Она брела по зимнему лесу, сжимая винтовку так крепко, что костяшки пальцев побелели, а дыхание вырывалось изо рта короткими, раздражёнными облачками пара. На лице расползались свежие синяки – тёмные, плотные, болезненные, будто кто‑то бил её не кулаками, а камнями. Хуже всего выглядел её левый бок. Безымянный Оборотень знала, куда наносить удары, знала, как выбивать воздух, как ломать ритм боя, и Айден ненавидела её за это ещё сильнее, чем обычно. Снег под ногами был плотным, хрустящим, и каждый шаг отдавался в ушибленных рёбрах, но она не замедляла хода – раздражение гнало её вперёд, как хлыст, не позволяя остановиться ни на секунду. Проклятые твари… Проклятый день… Но сильнее всего её бесило другое – то, что она потеряла добычу. На своей же территории. Там, где каждый след, каждый запах, каждый звук должен принадлежать ей, где она должна быть хозяйкой, а не посмешищем. Магомед пропал. Не убежал. Не спрятался. Он просто исчез. И это было хуже всего, потому что исчезновение не поддавалось логике, не оставляло следов, не давало ей возможности исправить ошибку. Айден остановилась, прислонилась к стволу дерева, пытаясь выровнять дыхание. Синяки пульсировали, отдаваясь тупой болью в висках. Она провела пальцами по щеке, поморщилась – не от боли, а от унижения. Её ударили. Её отбросили. Её лишили того, что она считала своим. И всё это – в одном бою. Она оттолкнулась от дерева, подняла винтовку и снова пошла вперёд, вглядываясь в белую пустоту между деревьями. Лес был слишком тихим, будто насмехался над ней, будто сам решил, что она недостойна знать, куда исчез её след. Снег скрывал отпечатки, ветер уносил запахи, и Айден чувствовала, как раздражение превращается в злость, а злость в холодную, тяжёлую решимость. Она хотела верить, что он не мог уйти далеко, что он где‑то рядом, что она просто ещё не нашла нужный след. Но она знала, что это ложь. Знала, что исчезновение было ненормальным. Знала, что он мог не вернуться. И всё же… мысль о том, что он может не появиться снова, как делал это раньше, не отпускала её. Фен думала об этом. Безымянная думала об этом. И Айден – тоже. Только у неё эта мысль была не надеждой, а вызовом. Если он вернётся – она не позволит ему исчезнуть снова. Если он вернётся – она исправит всё, что пошло не так. Если он вернётся – он останется. И ради достижения своей цели она будет работать гораздо усерднее чем когда-либо. Она продолжила идти, и лес вокруг казался всё более враждебным – не потому, что изменился, а потому, что она чувствовала себя в нём чужой, как будто сама природа отвернулась от неё, позволив её добыче исчезнуть, и это было непростительно. Айден остановилась на мгновение, вслушиваясь в тишину, и в её взгляде мелькнуло то, что редко появлялось – не страх, не сомнение, а частичка чистой, выжигающей ярости, которая всегда появлялась в ней перед решением, меняющим всё. Она найдёт его. Где бы он ни был. Найдёт и удержит рядом, потому что иначе она не сможет жить с мыслью, что кто‑то отнял у неё то, что она считала своим. «Когда он вернётся… я больше не отпущу его», – подумала она, но в этих словах было больше решимости, чем в любой другой мысли. И с этой мыслью она шагнула дальше в глубину зимнего леса, оставляя за собой цепочку чётких следов – следов охотницы, которая не терпит поражений и не забывает тех, кто сумел от неё уйти. И именно в этот момент, когда её раздражение достигло точки кипения, лес подал ей звук, который она узнала бы среди тысячи. Металл. Резкий щелчок. Сдавленный вскрик боли. Кто-то наткнулся на её капкан. Айден мгновенно остановилась, будто её ударило током. Вся злость, вся ярость, всё раздражение – на секунду сжались в одну точку. Она знала этот звук. Знала, что он означает. Знала, что кто‑то попался. И это мог быть кто угодно. Зверь. Человек. Или… что‑то вместе взятых. Она медленно выдохнула, прижимая винтовку ближе к груди. Боль в рёбрах отозвалась тупым уколом, но она проигнорировала её. Сейчас это не имело значения. Айден опустилась ниже, почти к земле, и начала двигаться скрытно, как хищник, который знает, что добыча может быть опаснее, чем кажется. Снег под её ногами хрустел едва слышно, потому что она распределяла вес так, как её учили – плавно, осторожно, без резких движений. Кусты цеплялись за одежду, но она отодвигала ветки медленно, терпеливо, не позволяя ни одному листу дрогнуть. Звук повторился – тихий, болезненный стон, будто кто‑то пытался не кричать, но не мог полностью сдержаться. Айден замерла, прислушалась. Направление было ясно. Расстояние между ними рассчитано. Она двинулась дальше, скользя между деревьями, и чем ближе подходила, тем сильнее ощущала, как внутри поднимается странное чувство – смесь раздражения, надежды и опасного любопытства. Она не знала, кто там. Но знала одно: если это тот, кого она потеряла… то судьба дала ей шанс. А если нет она всё равно разберётся. Айден осторожно раздвинула последние ветки и замерла, готовая увидеть всё, что угодно. И там она увидела её. Девочка. Примерно возраста её любимой жертвы. Светлые волосы, невероятно длинные, собранные в хвост с чёрным бантом, а на макушке – торчащая прядь, как у тех, кто давно перестал заботиться о внешнем виде. На голове чёрная повязка с двумя крошечными рожками, придающая ей странный, почти игрушечный вид. Одежда – чёрная рубашка с белыми полосами, тёмно-бирюзовые джинсовые шорты, чёрные сапоги, повязка на правой руке, бинт на левом колене. Всё это выглядело так, будто она прошла через тернии, через грязь, через что‑то, что не должно было случиться с ребёнком. Капкан зажал её левую ногу – благо это был самый «мягкий» и «безобидный», предназначенный для мелкой живности, но даже он оказался достаточным, чтобы остановить её. Девочка пыталась освободиться, дёргала ногу, упиралась руками в снег, но силы уходили. Айден заметила, как её руки – исцарапанные, кровоточащие – дрожат, как бинты на ногах пропитаны влагой и кровью, как одежда по краям разорвана, будто её тащили по земле. Наконец, девочка поднялась, шатаясь, и доковыляла до ближайшего дерева. Она протянула руку, чтобы облокотиться… …и рухнула. Спиной вниз, прямо в снег. Без звука. Без дальнейшего движения. Айден не двинулась. Просто смотрела. Перед ней лежала чужая, измотанная, бессознательная девочка, которая каким‑то образом оказалась в её лесу, в её ловушке, в её власти. Она шагнула ближе, издалека изучая лицо ребёнка. Бледное. Уставшее. Под глазами – тонкие линии красных линий, будто следы кровавых слёз. Айден тихо выдохнула, пар поднялся в воздухе. Что теперь? Она собиралась либо добить её здесь, либо принести её к себе в хижину и поиздеваться над ней. А может сделать что-то новое. И ни один вариант не казался ей очевидным. Она подняла взгляд на лес – белый, тихий, пустой, и вдруг поймала себя на мысли, которая раньше бы показалась ей смешной. Слишком много детей в последнее время шастают в её лесу. Сначала тот странный мальчишка, что будто возникал из ниоткуда, а сегодня также неожиданно исчез, будто его выдернули из мира. Теперь эта девочка – измотанная, израненная, попавшая в её капкан, как будто сама судьба решила подбрасывать ей несовершеннолетних на растерзание. Айден внутренне нахмурилась. Что это вообще такое? Лес превратился в детскую площадку? Или кто‑то нарочно гонит их сюда? Мысль была неприятной. Слишком похожей на закономерность. Слишком похожей на проблему. Она снова посмотрела на девочку и почувствовала, как внутри поднимается раздражение, смешанное с чем‑то ещё, более тяжёлым. Если так пойдёт дальше, ей придётся менять тактику. Или… разбираться, откуда они берутся. Айден поднялась, винтовка снова легла в руки привычно и уверенно. Она ещё не решила, что делать с девочкой. Но одно было ясно: это уже не случайность. Айден подошла к ней. Она стояла над ней долго, слишком долго, чтобы это можно было назвать простым наблюдением. Она смотрела на неё так, как смотрят на проблему, которую нужно решить быстро и без лишних эмоций. Девочка была чужой. Слабой. Беспомощной. И совершенно не вписывалась в её лес, в её правила, в её порядок. Что с ней делать? Мысль была холодной, прямой, лишённой сомнений. Она не была спасателем. Она не была нянькой. Она была охотницей. И охотница должна принимать решения. Даже если эти решения приносили боль другим. Только боль была для неё лишь инструментом. Айден взяла ружьё покрепче, винтовка легла в руки привычно, уверенно. Она отступила на шаг, чтобы видеть девочку целиком, чтобы оценить расстояние, угол, положение тела. Снег вокруг был тихим, неподвижным, будто сам лес затаил дыхание. Она подняла оружие. Прицелилась прямо в голову. Палец лёг на спусковой крючок. Дыхание стало ровным, спокойным, почти медитативным. Всё внутри неё говорило, что это самый простой выход. Самый быстрый. Самый логичный. Один выстрел – и проблема исчезнет. Один выстрел – и лес снова станет её. Один выстрел – и не придётся думать, почему дети вдруг валяются в её капканах, будто кто‑то нарочно шлёт их сюда. Ю Она стояла так несколько секунд, которые растянулись в вечность. Снег тихо падал на ствол винтовки. Девочка не двигалась, лишь грудь поднималась и опускалась благодаря дыханию. Но и скоро замолчит подобно тому, как молчал лес. Айден задержала дыхание. Наступил тот самый момент – тонкий, хрупкий, когда решение уже принято, но действие ещё не совершено. Она стояла на грани, которую собиралась переступить, и мир вокруг будто замер, ожидая. Но её остановили несколько простых слов из воспоминаний. – Ты не способна использовать боль других. Палец застыл на спусковом крючке, так и не доведя движение до конца. Айден с недоумением посмотрела на собственные руки – крепкие, привычные к оружию, но сейчас будто чужие, неподчиняющиеся. Она снова подняла винтовку, снова прицелилась, снова попыталась сделать то, что делала тысячу раз. Но что‑то внутри упиралось, ломало привычный механизм. Несколько попыток и ни одна не завершилась выстрелом. Айден не понимала, что с ней происходит. Она отказывалась верить, что причиной могла стать какая‑то брошенная вскользь фраза. Магомед сам не верил в эти слова – говорил их с насмешкой, с удовольствием, потому что знал их всех слишком хорошо. Айден признавалась себе: он был прав. Они – чудовища, хищники, существа, которые несут разрушение. Они не спасают. Они не жалеют. Они убивают и приносят лишь боль. Так почему же она не могла нажать на спуск? – Ты… ты можешь стрелять, можешь добивать, можешь играть в охотницу… но ты никогда не воспользуешься чужой болью ради своей выгоды. Ты не умеешь превращать страдание в инструмент. Очередные слова того дерзкого мальчишки, который любил поддевать её. Айден почти видела, как он стоял бы сейчас рядом – с притворным разочарованием на лице и тихой, скрытой радостью внутри. Он всегда умел выводить её из равновесия. Не замечая, она опустила дуло винтовки и посмотрела на девочку. На её измотанные руки, на бинты на ногах, на странный блеск в глазах, который был заметен даже сквозь полузакрытые веки. Обычно люди в её лесу выглядели так после встречи с хищниками, а не до. И непонятно было, откуда она взялась: заблудилась? Потеряла тёплую одежду? Или пришла сюда намеренно? Айден присела, чтобы рассмотреть её внимательнее. И тогда заметила на снегу крошечный блестящий предмет, отражающий даже слабый свет. Она подняла его вместе с комком снега – тонкое лезвие бритвы, грязное, с тёмными следами засохшей крови. Этого было достаточно, чтобы понять: девочка пришла сюда не случайно. Она была в тяжёлом состоянии ещё до того, как попала в капкан. Она пришла сюда осознанно чтобы причинить себе боль. Для Айден это было в новинку. Она никогда не сталкивалась с тем, что кто‑то настолько юный приходит в её лес в таком виде – в место, где можно погибнуть от холода, зверей или просто от собственной слабости. Видимо нынешние дети слишком многое себе позволяют… Но теперь ей нужно было решить, что делать дальше. Как бы странно это не звучало, сегодня она больше не нуждалась в крови. Ей не нужна была эта девочка в подвале. Она могла просто забрать капкан и уйти. Только вот… почему‑то не могла. Её боль могла бы принести Айден привычное удовлетворение, но сейчас внутри было странное ощущение – будто это удовлетворение ей бы… не понравилось. И сама эта мысль вызвала у неё раздражение. Айден не понимала, что с ней происходит. Она всегда была безжалостной. А теперь вдруг остановилась из‑за пары слов, сказанных другим человеком. Или дело было не в словах? Может, она увидела в этой девочке что‑то знакомое? Ту же усталость. Ту же тяжесть. Ту же потерянность. И, привязавшись к одному человеку, она теперь не могла пройти мимо другого, похожего? Айден не знала ответа. Она считала, что просто ошиблась в себе и творит глупости. Но Магомед тоже ошибался. Он думал, что для неё он – лишь кусок плоти, и что исчезнув, он перестанет иметь значение. Он ошибся тогда. Так может быть… он ошибся не один раз, а дважды. Айден стояла над девочкой, всё ещё чувствуя в пальцах остаточное напряжение от несостоявшегося выстрела. Решение, которое она собиралась принять, рассыпалось, как лёд под ногами – тихо, незаметно, но окончательно. Она медленно выдохнула, опуская винтовку, и затем так же медленно убрала её за спину, будто опасаясь, что резкое движение вернёт её к прежнему выбору. Она снова посмотрела на девочку. Та была жива. Слабо, едва заметно, но жива. И это само по себе было странно. Мороз в этой части леса был жестоким, пронизывающим, таким, что взрослые мужчины порой не выдерживали. Но дети… дети почему‑то держались. Сначала Магомед, а теперь эта девочка. Айден нахмурилась, в мыслях пронеслись вопросы: Что за нелепость? С каких пор дети в её лесу стали морозостойкими? Она не знала ответа. И это раздражало. Айден присела рядом, внимательно оглядывая девочку. Светлые волосы, растрёпанные, длинные, как у сказочного персонажа. Повязка с рожками. Порванная одежда. Исцарапанные руки. Бинты на ногах. Она выглядела так, будто прошла через половину ада, прежде чем оказаться здесь. И всё же жива. Айден провела рукой по снегу рядом с девочкой, словно проверяя, насколько холодно. Холодно. Слишком. Если оставить её здесь, она не протянет и часа. И бинтов у Айден не было – она никогда не носила с собой ничего лишнего. Только оружие. Только то, что нужно для охоты. А для себя она не носила ничего, даже если в какой-то день она может сильно пострадать. Ведь для неё раны и другие человеческие «слабости» не имели значения. Но сейчас охота закончилась. И ей нечего предложить девочке... хотя. Она посмотрела на свой шарф – чёрно-оранжевый, плотный, тёплый. Единственная вещь, которая защищала её шею от ветра. Она не любила расставаться с вещами, которые служили ей долго. Но… Айден медленно сняла шарф, чувствуя, как холод тут же кусает кожу. Она наклонилась и осторожно надела его на девочку, укутывая её шею и плечи. Ткань почти полностью скрыла её хрупкое тело. И в этот момент выражение девочки едва заметно изменилось. Совсем чуть‑чуть. Как будто она почувствовала тепло. Как будто одобрила. Айден внутри нахмурилась, но не оттолкнула это ощущение. Она сняла с её ноги капкан и подхватила девочку на руки легко, почти без усилия. Та была невесомой, как снег. Голова девочки безвольно опустилась ей на плечо, длинные волосы свисали вниз, касаясь земли. Айден поднялась. Оглянулась на поляну. На капкан. На себя со стороны. И поняла, что переступила через собственные принципы. Не потому что хотела. Не потому что должна. А потому что иначе не могла. Она развернулась и пошла прочь, оставляя за собой глубокие следы в снегу. Лес снова стал тихим, но теперь тишина была другой, не насмешливой, а внимательной, будто наблюдающей. Айден несла девочку на руках, и впервые за долгое время не знала, что будет дальше. Но знала одно: она не оставит её здесь. И вместе с последствием своего решения она скрылась в тумане.

***

Кабинет биологии выглядел так, будто его вырезали из плотной бумаги и аккуратно согнули по линиям: белые стены с чёрными контурами, парты – прямоугольники с идеально ровными гранями, шкафы будто нарисованные тушью. Даже растения на подоконнике были плоскими, словно наклейки, а скелет в углу напоминал картонную модель, собранную из тонких деталей. Учительница – высокая, тонкая, с чёткими линиями силуэта, стояла у доски и монотонно читала параграф. Её голос был ровным, безэмоциональным, будто она сама была частью учебника. – …и, как мы видим, строение клетки включает в себя ядро, цитоплазму и мембрану. Мембрана выполняет защитную функцию, регулируя обмен веществ… – говорила она, перелистывая страницу так, будто переворачивала лист бумаги в альбоме. Ученики сидели ровно, почти неподвижно, но их внимание было направлено вовсе не на урок. Потому что Магомед… спал. Голова на руке, волосы растрёпаны, дыхание ровное. Он выглядел так, будто урок биологии – это лучший матрас в мире. И именно это делало его идеальной мишенью. Первый бумажный самолётик тихо приземлился ему на плечо. Второй – на голову. Третий – в спину. Кто‑то хихикнул. Кто‑то шепнул: «Смотри, попал!». Кто‑то уже складывал новый самолёт. А мальчик продолжал дремать. Учительница продолжала: – …митохондрии являются энергетическими станциями клетки. Они обеспечивают организм необходимой энергией… Четвёртый самолётик ударился Магомеду в щёку и остался висеть на ухе. Пятый – аккуратно приземлился на макушку. Шестой – в открытую тетрадь. Но никакой реакции от мишени. Учительница наконец заметила. Она остановилась на полуслове. Подняла взгляд и прищурилась. – Магомед… – произнесла она ровно, но чуть громче обычного. – Магомед, ты хотя бы делай вид, что слушаешь урок. Никакой реакции от ученика. Она постучала мелом по доске. – Магомед, проснись. У нас идёт объяснение нового материала. В ответ снова тишина. Ученики уже едва сдерживали смех, а самолётики продолжали медленно оседать на его парте, превращая её в маленький бумажный холм. Учительница вздохнула, подошла ближе и сказала чуть громче: – Магомед, если ты не проснёшься, я буду вынуждена… И тут он резко дёрнулся, вскинул голову и сел прямо, будто его ударили током. – ЧТО?! Я СЛУШАЮ! – выпалил он, оглядываясь в панике. Глаза слиплись от блаженного сна, концентрация была нарушена. Разум начал быстро работать над возвращением контроля. Магомед протёр глаза кулаками и опустил взгляд вниз. А затем увидел такую картину: его парта была завалена бумажными самолётами до краёв, а некоторые даже свисали на пол. Класс взорвался тихим, сдержанным смехом. Учительница закрыла глаза, будто молилась о терпении. – Прекрасно. Раз ты проснулся, Магомед, тогда повтори, пожалуйста, что такое митохондрии. Он моргнул. Посмотрел на самолётики. Посмотрел на учительницу. Посмотрел на класс. И наконец понял, что спал слишком крепко. Магомед моргнул пару раз, пытаясь понять, где он находится, затем медленно поднял взгляд на учительницу. Класс всё ещё тихо посмеивался, а бумажные самолётики лежали вокруг него, как маленькие белые могильные холмики его сна. – Митохондрии – энергетические станции клетки, – произнёс он ровно, без запинки, будто и правда слушал весь урок, а не спал, уткнувшись носом в парту. Учительница удовлетворённо кивнула, поправила очки и повернулась к классу: – Видите? Если вы способны сразу после пробуждения дать верный ответ, значит, вы как минимум не глупы. Класс снова тихо хихикнул, только сдержаннее. Магомед закатил глаза так выразительно, что это могло бы стать иллюстрацией в учебнике по анатомии – «движение глазных мышц при раздражении». Он откинулся на спинку стула, глядя на учительницу с видом человека, которому только что нанесли личное оскорбление. «Спасибо, конечно… но можно было и без сомнений в моём интеллекте», – пронеслось у него в голове. Он смахнул с парты пару самолётиков, остальные просто отодвинул локтем в сторону, как мусор, который не заслуживает внимания, и сделал вид, что полностью погружён в учебник. Хотя все прекрасно знали: через пять минут он снова может уснуть. Магомед тяжело вздохнул от раздражения. «Опять уснул…» Он даже не удивился. Это уже стало для него привычным настолько, что раздражение сменилось усталой обречённостью. Он знал: сколько бы он ни спал, как бы рано ни лёг, как бы ни пытался «восстановиться», толку всё равно не будет. Проблема была не в количестве сна. Проблема была в том, что его сон никогда не был отдыхом. Магомед давно живёт в режиме, когда ночь – это не спасение, а испытание. Кошмары приходят часто, слишком часто, и даже если он умудряется проспать без них, тело всё равно просыпается так, будто всю ночь бежало марафон. Мозг не отдыхает. Нервы не отпускают. И даже спокойная ночь оставляет его выжатым, как будто кто‑то вычерпал из него силы ложкой. Он конечно привык к этому. Но это не делало ситуацию легче. Он провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сонной тяжести, и снова посмотрел на самолётики которые в него летят. «Ну да, конечно. Заснул. Опять. Как будто у меня есть выбор» И в конце концов он подумал то, что думал каждое утро: Это ещё одна неприятная особенность его кошмаров, которую он ненавидит больше всего. «Но зато у меня настроение хорошее», – подумал он позволяя себе слегка улыбнуться. Даже если сегодня случится что-то плохое, то вряд ли оно сможет пересилить его сегодняшний настрой. Звонок прозвенел резко, будто ножом разрезал бумажную тишину кабинета. Звук был плоским, звонким, идеально вписывающимся в эту атмосферу. Учительница закрыла учебник, хлопок был сухим как картон. – На сегодня всё. Свободны, – произнесла она. И класс взорвался движением. Стулья заскрипели, парты дрогнули, ученики почти одновременно вскочили и ринулись к двери, превращаясь в поток белых силуэтов с чёрными контурами. Бумажные самолётики, оставшиеся на полу, поднимались от сквозняка и кружились, будто маленькие птицы. Только один человек не спешил. Магомед. Он спокойно складывал тетрадь, аккуратно убирал ручку, стряхивал с рукава последний самолётик. И даже тихо насвистывал какую‑то весёлую мелодию. Лёгкую, непринуждённую, совершенно не соответствующую его недавнему пробуждению. Он двигался так, будто у него впереди целый день, а не пять минут до следующего урока. Когда он проходил мимо учительницы, та слегка наклонила голову: – Магомед, задержись на минуту. Он остановился, чуть приподняв бровь, но без возражений подошёл ближе. Учительница скрестила руки, глядя на него поверх очков. – Я хотела поговорить с тобой о… твоей привычке спать на уроках. Не только на моих, – подчеркнула она, – но и на других тоже. Магомед вздохнул, будто этот разговор был чем‑то неизбежным, как домашнее задание или дождь в выходной. Хотя он предпочёл бы второе, а лучше вообще грозу. Грозу он любит. – Я слушаю, – сказал он спокойно, хотя по выражению лица было видно: он бы предпочёл быть где угодно, только не здесь. Учительница продолжила: – Ты хороший ученик с успеваемостью. Отвечаете правильно. Но… – она сделала паузу, подбирая слова, – постоянный сон на уроках вызывает вопросы. Я вижу, это не лень. Не неуважение. Я вижу, что ты устаёшь. Слишком сильно для вашего возраста. Магомед отвёл взгляд, будто рассматривал нарисованные линии на полу. Он знал, что она права. Он знал, что это заметно. И знал, что объяснять – бессмысленно. Рассказывать истинную правду он не может и если честно не хочет. Но он всё равно молчал, позволяя ей говорить дальше. Учительница смотрела на него внимательно, не строго, но с тем выражением, которое обычно появляется у взрослых, когда они пытаются понять, что происходит с ребёнком, который слишком рано научился выглядеть как взрослый. – Магомед, – начала она мягче, чем прежде, – почему так? Почему ты постоянно засыпаешь на уроках? Это ведь не разовое явление. Я вижу это и у коллег тоже. Он поёрзал, будто пол внезапно стал неровным. Взгляд ушёл в сторону, на идеально нарисованную линию пола, и он пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно, но получилось только неловко. – Я… – он почесал затылок, – я не могу нормально уснуть. Типа… вообще. Учительница приподняла бровь, но не перебивала. – Длинный сон мне не помогает, – продолжил он, уже тише. – Хоть всю ночь спи – всё равно просыпаюсь разбитым. Только если… ну… короткими очередями. Пятнадцать минут тут, десять минут там. Тогда хоть что‑то получается. Он говорил это так, будто оправдывался за что‑то постыдное. Будто признание в том, что он не спит, как «нормальные люди», было чем‑то, что могло поставить его в неловкое положение. Он даже слегка ссутулился, словно пытаясь уменьшить себя, чтобы разговор быстрее закончился. Учительница кивнула – не удивлённо, не осуждающе, а скорее задумчиво, будто услышала нечто, что давно подозревала. – Значит, ты не ленишься, – сказала она спокойно. – Ты просто… не можешь иначе. Магомед вздохнул, будто признание вслух сделало его ещё более уставшим. Он не сказал главного – что даже короткие сны не дают ему настоящего отдыха, что кошмары выматывают его сильнее, чем бодрствование, и что он давно живёт в режиме постоянной полудрёмы. Но это было бы слишком личным. Слишком тяжёлым. И слишком правдивым. Да и к тому же он не жаждал чудой помощи. Учительница опёрлась ладонью о край стола, слегка наклонившись вперёд, и голос её стал мягче, чем обычно на уроках. – Магомед… может, хватит пытаться бороться с этим? – сказала она спокойно. – Ты же сам говоришь, что обычный сон тебе не помогает. Что длинные ночи только делают хуже. Он поднял взгляд, удивлённый тем, что она не ругает, не читает нотаций, а говорит так, будто действительно хочет помочь. – Вы о чём? Я так вообще останусь без сил если не буду отдыхать. Учительница продолжила, чуть поправив очки: – Сон – это не просто отдых. Это сложная система. У нас есть фазы: медленный сон, быстрый сон, циклы, которые повторяются каждые полтора часа. Если цикл нарушается, мозг не успевает восстановиться. Если фазы смещаются, человек просыпается разбитым. Это нормально. Это биология. Она говорила спокойно, почти лекционно, но в её голосе впервые звучало участие. – Некоторые люди, – продолжила она, – не могут спать длинными отрезками. Их организм не воспринимает такой режим. И тогда они переходят на полифазный сон. Это когда человек спит короткими промежутками несколько раз в сутки. По двадцать минут, по тридцать. Иногда – по часу. И знаете что? Для некоторых это работает лучше, чем обычная ночь. Магомед моргнул. Он не ожидал услышать это от учительницы. Тем более – в таком тоне. – Ты говоришь, что тебе легче, когда ты спишт короткими очередями, – сказала она. – Это не лень и не каприз. Это может быть твоей физиологией. Твоим способом выживать. Он отвёл взгляд, будто эти слова задели его сильнее, чем он хотел показать. Учительница выпрямилась, сложила руки за спиной: – Я не говорю, что это хорошо. Но, возможно, тебе стоит перестать винить себя за то, что ты не спишь «как все». Люди разные. И если твой организм работает иначе… может, стоит это принять, а не бороться с ним. Магомед тихо выдохнул. Не облегчённо, а скорее так, будто услышал что‑то, что давно хотел услышать, но боялся признать. Он всё ещё выглядел уставшим. Но теперь чуть менее одиноким в этой усталости. Учительница ещё несколько секунд смотрела на него, будто пытаясь понять, стоит ли продолжать разговор. Но затем она мягко кивнула, давая понять, что на сегодня достаточно. – Ладно, Магомед. Иди. И… постарайся не засыпать на следующем уроке, – сказала она уже без строгости. – Ага… постараюсь, – рассеянно ответил он, даже не пытаясь скрыть, что мыслью находится где‑то далеко. Он медленно вышел из кабинета, закрыв за собой дверь так тихо, будто боялся потревожить хрупкий бумажный коридор. Светлые лампы над головой мерцали ровно, но его взгляд был направлен не на них – он смотрел вперёд и чуть вниз, несфокусированно, будто видел не пол, а собственные мысли, разложенные перед ним. Лицо его стало задумчивым, почти отрешённым. Он перебирал в голове слова учительницы, каждую фразу, каждое замечание. «Полифазный сон… физиология… не бороться… принять…» Он шёл медленно, будто ноги сами выбирали шаг, а сознание было занято совсем другим. – Как это может помочь мне? От кошмара он всё равно не убережёт меня. К тому же я не могу отказаться от «нормального» сна и приспособиться к новому. Нету весемой причины по которой я... И вдруг вспышка памяти. Одна из его заметок в дневнике которую он писал годами ранее, но сейчас вспомнил о ней. Маленькое, но важное открытие. – Кошмар приходит только тогда, когда у него есть время... Магомед остановился посреди коридора будто его силой остановили. Лицо медленно оживало – сначала лёгкое удивление, затем осознание, затем что‑то похожее на просветление. Он даже выпрямился, словно внутри него что‑то щёлкнуло. – Как же я мог забыть про это? – Магомед не мог в это поверить. Поверить в то, что мелкое открытие могло сейчас ему пригодиться. Если кошмар приходит только тогда, когда у него есть время… Если длинный сон – это дверь, которую он открывает… Если короткие сны – это щели, в которые он не пролезает… Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как мысли собираются в чёткую линию. В единую структуру на которой восседает мысль граничащая со спасением. – Тогда… если я обуздаю этот полифазный сон… если я научусь спать коротко, часто, по расписанию… Он замер, а затем тихо, почти незаметно улыбнулся с нотками чувства в которую он давно утратил веру – надежду. – …у кошмара просто не будет времени, чтобы прийти ко мне. Магомед стоял в коридоре, всё ещё слегка ошеломлённый собственным открытием. Мысль о полифазном сне крутилась в голове, как шестерёнка, которая наконец нашла своё место в механизме. «Если я смогу это контролировать… если смогу спать коротко, часто, по расписанию…, …то у кошмара и тем более этих тварей просто не будет возможности добраться до меня» Он почти слышал, как внутри него что‑то щёлкнуло – не громко, но уверенно. Это могло стать его ещё одним оружием. Его защитой. Его способом выжить. Вдали от кошмара у него появится больше свободного времени. Больше сил и пространства, чтобы наконец восстановиться, а не просто существовать между приступами усталости. – Надо побольше узнать об этом полифазном сне и узнать что он из себя представляет. О его плюсах и минусах. Провести собственное расследование так сказать. Он шёл дальше по коридору, пока взгляд не зацепился за большое зеркало у стены – одно из тех, что стояли здесь скорее для симметрии, чем для пользы. Магомед остановился и посмотрел на своё отражение. Худое тело. Выраженные ключицы. Тонкие руки. Тёмные круги под глазами, которые не исчезали даже после «спокойных» ночей. Он нахмурился. Это тело принадлежало тому, кто только и умел что бежать от опасности не в силах противостоять. И этого было недостаточно, даже близко для того, что он затеял. «Если я хочу выжить… если хочу быть сильнее… если хочу, чтобы у меня был шанс…» Мысль пришла сама собой, как логическое продолжение предыдущей: «Мне нужно заняться собой. Не только головой. Но и телом» Он провёл рукой по груди, по плечу – будто проверял, насколько он слаб. И понял: слишком. Слишком для того, чтобы бороться. Слишком для того, чтобы защищаться. Слишком для того, чтобы существовать так, как он это делает. Но впервые за долгое время эта мысль не вызвала отчаяния. Она вызвала… надежду. Тихую, осторожную, но настоящую. Как маленькое пламя, которое только что зажгли в темноте. Если я смогу наладить сон… Если смогу укрепить тело… Если смогу стать сильнее… Тогда у меня появится ещё больше шансов. И Магомед, глядя на своё отражение, впервые за долгое время почувствовал, что этот шанс – не иллюзия. Он реален. Он достижим. И он готов за него бороться. Мальчишка широко ухмыльнулся. Казалось, одна лишь приятная мысль умножила его радость в несколько раз. Он посмотрел своему отражению прямо в глаза, сжал руки в крепкие кулаки и произнёс слова, обращённые будто бы самой судьбе: – Теперь моя очередь творить историю. С этими словами он отвернулся от зеркала и пошёл дальше по коридору, даже не подозревая, что его мысли, решения и обещания были услышаны кем‑то ещё. – Какая досада, – протянула тень, притаившаяся в глубине другой тени рядом с зеркалом. – Этот человек всерьёз воспринимает всё происходящее как шанс спасти себя от неминуемого. И с чего он решил начать? Привести в порядок свой режим сна? Какая нелепость. Тень взглянула на зеркало, вспоминая, как Магомед только что смотрел на своё отражение, будто давал клятву. От этого у существа неприятно скрутило голову. – Ладно, со сном он, возможно, что‑то и сделает. Но как он собирается исправить своё жалкое тело? В его условиях он далеко не уйдёт, даже с ускоренным восстановлением. Моей силой он пользоваться не может. Он не знает ни как, ни что это вообще такое, принимая и её, и меня за плод своего воображения. Все эти годы я бил по его разуму, но, как выяснилось, толку мало. Может, и мне пора пересмотреть подход… и направить свою мощь в другое русло. Например… – голос тени сделал паузу, когда идея оформилась окончательно. – В его тело. Много лет назад тень стояла перед выбором: что уничтожать первым – разум или тело. И выбрала разум. Его легче сломать, легче подточить, легче превратить в труху. Но практика показала: разум мальчика оказался бастионом, который не поддаётся даже кошмару. Всё, чего тень добилась за это время, – лишь медленно, по кирпичику, разбивала защиту. А вот тело… Тело он хотел сохранить по другой причине: оно могло пригодиться. Разрушать тогда своё будущее вместилище тень не собиралась. Но теперь поняла – разрушать и не нужно. Можно пойти другим путём. Гораздо хитрее. – А что если… вместо того чтобы вредить ему, я помогу ему? – подумала тень, и в этой мысли не было ни капли благородства. – Я буду вливать свою силу в его тело. Сделаю его крепче, сильнее, выносливее. Более похожим на моё прежнее. Тень широко ухмыльнулась, хотя никто этого не видел. Существо было почти польщено тем, что его сосуд сам того не понимая подсказал ему путь к собственному падению. – Он уже доказал, что в нём хранится частичка моей силы. Он может призывать её неосознанно. А единственный раз, когда он использовал её по‑настоящему, он показал весьма неплохой потенциал. Его тело будто создано для того, чтобы содержать такое существо, как я. Существо прекрасно понимало, что собирается делать: вливать свою силу в тело мальчишки, помогая ему развиваться и крепнуть. Иначе у человека нет шансов добиться чего‑то значимого в его условиях. Но он уже доказал, что вынослив и силён даже в таком слабом теле. Жаль только, что его разум оказался куда крепче. Но тень делала это не ради того, чтобы усилить сосуд. Нет. Её цель была куда глубже. – Я дам ему больше своей силы. Буду подталкивать его использовать её всё чаще, всё смелее, всё жаднее. Его сердце жаждет мести и удовлетворения, он не сможет вечно отказываться от такого соблазна. И однажды он станет зависим от меня. В какой‑то момент ему будет мало… и он будет готов предложить своё тело почти даром. Тень замерла в глубине коридора, словно прислушиваясь к собственным мыслям, и наконец пришла к окончательному решению. Оно было простым, почти элегантным в своей жестокости. – Да… так и будет, – прошептало существо, и голос его стал низким, довольным. – Я вложу свою силу в его тело. Не в разум – он слишком крепок, слишком упрям. Но тело… тело податливее. И оно уже обладает ускоренным восстановлением. Эта особенность может стать куда мощнее, если её подпитать. А если она разовьётся дальше… кто знает, какие способности откроются. Тень задумалась, и в её голосе впервые прозвучала тёплая, почти ласковая интонация, но не к мальчику, а к самой идее. – Возможно, мне даже не придётся покидать это тело в будущем. Если всё пойдёт так, как я хочу… оно станет идеальным вместилищем. Крепким. Выносливым. Гибким. Почти таким, каким было моё прежнее. Она тихо рассмеялась – сухо, беззвучно, как треск бумаги. – Да… он сам подсказывает мне путь. Сам помогает мне. И даже не понимает, что делает. Тень скользнула по стене, вытягиваясь в длинную, тонкую линию, и двинулась по коридору. Она двигалась быстро, бесшумно, будто тёмная вода, возвращаясь к своему носителю – к мальчику, который шёл вперёд, полный надежды, уверенный, что нашёл способ облегчить свою жизнь. Он не знал, что его решение стало частью чужого плана. За последний день случилось много всего, что раньше казалось невозможным: Троица опасных монстров, переступившие через свои принципы ради одного и того же человека. Магомед, нашедший в себе искру надежды и впервые увидевший путь к свободе от кошмара. И тень, что наблюдала за всеми событиями, плела свои собственные нити и готовилась изменить правила игры. Каждый сделал выбор. Каждый шагнул вперёд. Каждый открыл дверь, за которой скрывалось нечто большее. Но что ждёт их дальше? Что произойдёт с мальчиком, который решил изменить себя? И насколько один человек может изменить свою судьбу и судьбы других? Но ясно одно: ничто больше не останется прежним.