Новый этап существования

Меня зовут Магомед… Просто Магомед. Моему разуму тридцать пять лет, а телу только семнадцать. И я… я… не знаю какие слова подобрать чтобы описать свои чувства. Августовский зной в этом бумажном мире ощущался странно – воздух был сухим, как старый пергамент, и казалось, что достаточно одной искры, чтобы всё вокруг вспыхнуло серым пламенем. Хотя он был бы лжецом если бы сказал, что он никогда не желал бы видеть отдельные его части в огне. – Тридцать пять лет…, – Магомед повторил эти слова тихим, будто сжатым голосом. Он посмотрел на эти же слова в начале новой записи и громко вздохнул. – Даже поверить не могу, что я когда-нибудь дойду до такого числа. А ведь казалось будто мне только недавно было восемнадцать лет… ​Магомед сидел за старым, расцарапанным столом в своей комнате. Старый шкаф с кривой дверью, тумбочка чья дверца открывается с невыносимым скрипом, настольная лампа которую он чудом откопал в одной из коробок и она чуть ли не самая уцелевшая вещь здесь. И конечно кровать которая давно стала для него уж слишком маловатой. Это место некогда было очередным пыльным помещением оставленное как для склада. Но однажды, в его детские годы руководство детского дома поселило его сюда. Якобы он был плохим и ужасным ребёнком которого невозможно воспитать хорошими методами, потому его надо держать подальше от других детей. Не то чтобы сам мальчик отрицал всю мысль, но отчасти она состояла из ложи и несправедливости по отношению к нему. – Как же мне хочется вырвать их и почесать каждый миллиметр, – проворчал Магомед начиная непрерывно водить пальцами вдоль глаз чтобы хоть как-то облегчить себе страдания. – Так дело не пойдёт, нужен старый, но проверенный метод. Магомед сунул руку в карман и достал оттуда флакон. Подняв предмет перед лицом он сузил взгляд на оставшуюся прозрачную жирность. – Мда уж, маловато конечно. Надеюсь мне дадут новую партию поскорее. Он откинул голову назад, привычным, отработанным до автоматизма движением оттянул нижнее веко и выдавил из маленького пластикового флакона пару капель. Прозрачная жидкость коснулась роговицы, принося краткосрочное, но такое необходимое облегчение. – Вот так-то лучше, – без намёка на радость или грусть сказал он. ​Мальчишка пару раз моргнул и посмотрел в небольшое зеркало, прислонённое к стене. Оттуда на него смотрел парень, чей рост за эти годы вытянулся до метра и семидесяти сантиметров. Детская припухлость давно ушла, уступив место худощавой, но пугающе жилистой фигуре. Выглядит как последний мертвец, но в то же время самый живучий. Откуда в местном скудном рационе брался ресурс на такое крепкое тело было для него загадкой. И какое-то время мальчишка пытался найти в этом смысл. Впрочем, Магомед давно перестал задавать вопросы, ответы на которые могли ему не понравиться. ​Но главным в его отражении было не тело, а его глаза. Белки были густо испещрены тёмно-красными, почти чёрными капиллярами, из-за чего казалось, будто его взгляд в буквальном смысле «потрескался», как старый фарфор. Из-за его неприятного и даже местами аномального диагноза его глаза требовали постоянного увлажнения. Без этих капель он просто не мог существовать не рискуя ослепнуть окончательно. Даже если иногда ему хотелось и вовсе не видеть ничего. Обычные люди при встрече с ним старались отводить взгляд ибо он выглядел устрашающе, мертво и тяжело. И Магомеда это вполне устраивало. Меньше зрительных контактов – меньше пустых разговоров. ​– Живучий мертвец, – пробормотал он, криво усмехнувшись своему «потрескавшемуся» взгляду. – По крайней мере, я не выгляжу как тот, к кому хочется подойти с глупыми вопросами. Мальчишка перевёл взгляд на страницу дневника, на ту сегодняшнюю запись которая обрела начало, но по смыслу не дошла даже до конца. Возможно на это повлияло его необдуманное решение вообще написать что-то в дневнике или проще говоря сработала «привычка». Он не мог дать этому точного объяснения. Но оставлять это дело незаконченным он точно не собирался. Магомед взял в руку ручку. Хотел было что-нибудь написать. Ручка замерла над листом. Магомед подпёр щёку рукой, уставившись в окно, за которым колыхались плоские бумажные листья деревьев. ​– Тридцать пять лет, – негромко произнёс он в пустоту комнаты, и в его ровном, абсолютно лишённом эмоций голосе скользнула лишь толика сарказма. – В этом возрасте люди выплачивают кредиты, заводят кризис среднего возраста и жалуются на боли в пояснице. А я сижу в детдоме, где меня до сих пор могут отчитать за не заправленную кровать. Какая ирония. ​Он глубоко вдохнул. И не сказал больше ни слова. Ни вспышки гнева из-за несправедливости мира, ни привычной жалости к самому себе, ни даже намёка на тоску по той жизни, которая когда-то могла бы у него была и больше не вернуть. Всё это давно осталось где-то глубоко внутри. Не исчезло, нет, а было намеренно закопано так глубоко, чтобы больше никогда не мешать ему жить. Или, точнее, выживать. За эти пять лет, да и за все предыдущие тоже, усталость и напряжение настолько срослись друг с другом, что стали для него естественным состоянием. Он уже не различал и не пытался понять, где заканчивается одно и начинается другое. Постоянная внутренняя усталость от самого факта собственного существования и вечное, зудящее под кожей напряжение давно слились в единое целое, превратившись в его новую норму. Именно таким человеком он и стал: уставшим существом, которое слишком долго училось не чувствовать потому что большую часть времени цеплялся за вещи, ставшие ему якорем в пучине тьмы. Всё, что раньше могло вызвать ярость, страх или отчаяние, теперь встречалось спокойным, тяжёлым взглядом или сухой насмешкой, чаще всего направленной на самого себя. И то без какого-либо настоящего желания. Эмоции… они никуда не исчезли. Они всё ещё жили где-то внутри как слабые, искалеченные, почти задушенные зверьки которым не повезло оказаться в таком экземпляре. Иногда одна из них всё же прорывалась наружу: в резком слове, в сжатом кулаке, в слишком долгом взгляде на собственное отражение. Но это были лишь краткие сбои «системы», которые он быстро исправлял чтобы не допустить ещё больше ошибок. И, по его скромному мнению, именно это делало его всё менее похожим на человека. – Быть может… мне стоит написать о том как прошло это лето? – спросил самого себя Магомед прикусывая кончик ручки и задумчиво глядя на дневник. – Заодно можно будет подвести итоги. Как я впрочем всегда делаю… Магомед призадумался и слегка нахмурился. Только сейчас он вспомнил, что проходил через подобную ситуацию не раз. И всё же каждый раз забывает об этом. – Но как говорится: лучше повторяться чем забывать. С этими словами он прикоснулся ручкой к странице и вывел новые слова. ​Август. Точнее уже его конец. Очередной месяц в этом «прекрасном» заведении, где стены пропитаны запахом хлорки и безысходности. Осталось всего-то пару дней до окончания лета и начала нового учебного года. Жду я каких-то чудес на этот раз? Магомед приостановился, подумал буквально пару секунд, затем уверенно помотал головой и продолжил писать дальше. Определённо нет. В этом мире как и в моём родном нет места таким вещам как «чудеса». Если только они не связаны с ужасом. И с моей точки зрения и «нескромному» опыту скажу прямо и понятно: не стоит тратить своё время на всякую ерунду по типу мечты. Конечно есть фраза прекрасная фраза как «Мечтать не вредно, но бесполезно» которая идеально описывает мой подход к таким вещам. К тому эти самые чудеса мне и вовсе не нужны. Мне хватило их таких «особых» проявлений и больше мне не надо. Единственное, на что я полагаюсь, так это на свои убеждения. Я вовсе не доверчивый человек даже к самому себе, но лучше альтернативы я пока не нашёл и вряд ли найду. Пока у всех других есть что-то или кто-то у меня только я сам и больше никого… И больше никого… Магомед уставился на последние слова. Он вовсе не планировал из писать. И большую часть из вышенаписанного тоже. Он не мог понять как он умудряется отходить от изначальной мысли и переходить на другую, совсем на другую тему. – «И больше никого», – повторил он вслух. Голос прозвучал сухо, со знакомой хрипотцой. – Потрясающе. Столько лет практики, а я всё ещё скатываюсь в дешевую драму. Магомед отложил ручку в сторону и схватившись за лицо обеими руками медленно и с небольшим напором провёл вниз. Взгляд упёрся в потолок, последовал продолжительный, тяжёлый вздох. Для него такое простое действие было как странное, механическое расслабление, как у марионетки, которой на время ослабили нити и позволили ей осесть на землю. Но он не чувствовал настоящего покоя, а только временное отсутствие боли. ​Он снова взял ручку. «Расслабление» улетучилось, сменившись привычной, вибрирующей под кожей напряженностью. На миг вспомнил, как проходят его ночи – эти рваные куски забытья, которые он вырывает у реальности, чтобы не засыпать надолго. Чтобы не возвращаться туда. Это выматывало, превращало его дни в бесконечный туман, но он считал это своей победой. Или же он просто отбирает проигрыши с наименьшими потерями и называет их победами. ​– Я… я в порядке, – быстро и бегло вывел он в дневнике, и кончик ручки едва не прорвал бумагу. – Мне теперь мало что угрожает. Я выстроил систему для своей безопасности. Я не даю холоду пробраться внутрь, к моим внутренностям. Я контролирую каждый свой вздох и могу не остерегаться дышать в лишний раз. Моё тело стало крепче, а разум чище. Этот мир не раз пытался от меня избавиться самыми разными способами, вот только он раз за разом терпел неудачи. И если он не собирается сдаваться… что ж, я тоже не обложусь. ​Человек замолчал, чувствуя, как в груди снова шевельнулось то самое неприятное чувство – ощущение, что за этим его «контролем» стоит огромная, черная пустота. Там, где он был что-то «чувствовать» ничего не было. Он не чувствовал радости от того, что вырос сам и его прогресс. Не чувствовал ни интереса к сегодняшнему дню, ни ностальгии по вчерашнему и уж точно никакой надежды на завтра. Он просто... функционировал. Существовал, но не жил. И с одной стороны он ведь этого и хотел – стать именно таким, каким он мог бы пережить все трудности путём избавления от всех недостатков. А с другой стороны… какую цену он заплатил за это? – Я в порядке, – промолвил он глядя в зеркало, прямо на отражение своих жутких глаз. – Я просто жду, пока закончится этот день… это лето… этот год… и эта история про дотошную пустую боль. Магомед моргнул. На одно короткое мгновение ему показалось, будто зеркало перед ним разлетелось вдребезги. Его отражение треснуло, рассыпалось на десятки неровных осколков, и в каждом из них он увидел разные версии самого себя: испуганного ребёнка, озлобленного подростка, измождённого человека, который почему-то всё ещё продолжал дышать. Один особенно крупный осколок будто выпал прямо из области его глаз и завис перед ним как идеально ложащийся в ладонь, острый, удобный, слишком знакомый. Воспоминание ударило резко в лобную часть головы. Старое. И крайне неприятное. О том дне, когда ему действительно хотелось сделать что-то необратимое не из страха и не из боли, а из банального желания прекратить хоть что-нибудь. Его руки мгновенно сжались в кулаки; побелевшие костяшки заныли от напряжения. В груди вспыхнуло тепло – редкое, чужеродное, почти забытое. Оно требовало выхода: разбить зеркало, разрезать тишину, сорваться, позволить себе хоть что-то настоящее. Но Магомед лишь медленно выдохнул. Пальцы разжались. Напряжение ушло. – Нет, – тихо произнёс он самому себе. – Слишком много сил ради слишком бессмысленной вещи. Зачем мне ещё? Он отвернулся от зеркала, оставляя отражение целым. Тепло внутри почти сразу исчезло, будто его кто-то жадно проглотил, не оставив после себя даже послевкусия. На его место вернулась привычная пустота – надёжная, холодная и удобная. С ней было проще. Она, по крайней мере, ничего от него не требовала. Он снова опустил взгляд на дневник. В голове проскользнула мысль о том, что некрасиво будет если он оставит запись незаконченной. Потому взял в руку ручку и вывел новую строчку. Новый учебный год начнётся через несколько дней... Очередной. Даже не могу сразу сказать какой именно по счёту, да и если честно как-то не хочется знать. В какой-то момент цифры перестали иметь значение. Годы, месяцы, недели… всё это превратилось в одинаковые куски времени, которые отличаются друг от друга разве что погодой и степенью моего раздражения. Полагаю, этот год будет таким же, как и все предыдущие. Те же лица. Те же коридоры. Те же бессмысленные разговоры, которые я не слушаю, и те же люди, которые по какой-то причине продолжают делать вид, будто им есть до меня дело. Держать это в курсе у себя в голове всегда изнуряюще. Возможно, появится что-нибудь новое. Какая-нибудь новая проблема, новая неприятность, новый человек, новое существо которое решит, что обязан испортить мне день. Когда-то такие вещи действительно меня волновали. Когда-то я ждал этого. Ждал очередной беды. Очередного удара. Очередного «чуда», которое обязательно окажется катастрофой в новой упаковке. Я поэтому и привык существовать в извечном ожидании. Ожидании боли. Ожидании страха. Ожидании ночи. Ожидании того, что кто-то или что-то снова доберётся до меня и сделает больнее чем уже есть. Магомед остановился. Кончик ручки застыл над бумагой. Он долго смотрел на последние слова, прежде чем продолжить. Но, мне кажется… я перестал ждать. Не потому что всё закончилось. И не потому что мне вдруг стало легче. Просто в какой-то момент мне стало… всё равно. Если раньше я вздрагивал от каждого нового дня, то теперь встречаю его так же, как и предыдущий – без интереса. Если раньше меня тревожили люди, их слова, их действия, их попытки сделать мою жизнь хуже – теперь это лишь фон. Шум. Помехи. Преграды. Цепи, сковывающие моё развитие из грязи во что-то менее… жалкое. Если раньше я ненавидел тех, кто причинял мне боль, то теперь… даже на это у меня нет сил. Ненависть тоже требует энергии. А я слишком морально устал, чтобы тратить её на кого-то ещё. Даже на тех, кто когда-то доставлял мне неприятности. Даже на то, что всё ещё ждёт меня по ночам. Даже на себя, что никак не может выйти из этого положения, в которое я сам же и залез. Магомед медленно выдохнул. С усталостью, с отсутствием эмоций. Он призадумался над последними строками, на его финальное умозаключение. На удивление, эта мысль не пугала и даже не настораживала. Она вообще ничего не вызывала. И, возможно, именно это пугало бы больше всего прежнего него. Он поставил точку, ибо больше писать не хотел, да и не было то, чему можно было посвятиться. Ненадолго задержал взгляд на странице, словно проверяя, не захочет ли спонтанно добавить что-то ещё. Но он не захотел. Ему это и не нужно было. Ему это никак не поможет, не решит его проблемы раз и навсегда. Дневник мало того что не облегчает работу, так ещё всячески напоминает ему про то, что он прошёл через боль, но без слёз. Так зачем он ведёт этот дневник раз его первоначальная задача больше не приветствуется? Магомед закрыл дневник одной рукой и тихонько вздохнул. – Достаточно, – тихо произнёс он в пустую комнату. Мальчишка облокотился спиной на стул, заложил руки за шею и устремил взгляд на потолок. Пристальный взгляд в одну точку изнуряли его усталые глаза ещё сильнее. «Ничего же будет если я… закрою их на пару минут?», – подумал он позволяя глаза потихоньку, не спеша закрыться. И когда мир перед ним превратился в узкую щель, когда он был готов встретиться с тьмой произошло довольно-таки неприятное событие. В его дверь громко постучали. Не один раз. А целых три коротких, неприятно уверенных удара. Магомед вздрогнул, резко сел прямо. Глаза лишившиеся столь желанного отдыха недовольно покосились на дверь. Но затем он посмотрел на дневник и приоритеты сразу же поменялись. Реакция сработала раньше мысли. Он молниеносно схватил дневник со стола, едва не сбив локтем флакон с каплями, и с такой поспешностью засунул его под матрас, будто прятал не тетрадь, а труп. Матрас недовольно скрипнул. Угол обложки остался торчать наружу. – Да чтоб тебя... Он мгновенно выдернул дневник обратно, сунул уже в тумбочку, тут же понял, что дверца не закрывается из-за торчащего края страницы, раздражённо зашипел, вытащил его снова и наконец засунул в старую коробку под кроватью, заодно ногой запихнув её глубже в темноту. Коробка ударилась о стену с глухим звуком. И в тот же момент стук в дверь повторился. – Да иду я, – сухо бросил он, быстро проводя рукой по столу и убирая ручку в карман. Он машинально проверил взглядом комнату. Никаких следов его маленького, бессмысленного и потому тщательно скрываемого хобби. Только после этого он выпрямился и произнёс: – Входите. Дверь слева открылась без промедления, словно разрешение требовалось лишь из формальности. На пороге появилась одна из сотрудниц детского дома – женщина лет сорока с вечно недовольным лицом, словно само существование детей вокруг было для неё личным оскорблением. Её губы были сжаты в тонкую линию, а глаза привычно смотрели на него сверху вниз, хотя ростом она едва доставала ему до плеча. Она даже не попыталась войти. – Директор хочет тебя видеть, – отрезала она. Ни приветствия. Ни объяснений. Ни намёка на то, что у него вообще может быть выбор. Магомед посмотрел на неё несколько секунд. – Как неожиданно, – безэмоционально ответил он. – И что на этот раз? Кому я успел «опять» испортить настроение? Женщина раздражённо поджала губы, пыталась не встретиться с ним взглядами. Ведь эти глаза пугали её до чёртиков. – Не заставляй ждать. Сейчас. Она развернулась так резко, будто боялась провести в его комнате хотя бы на секунду дольше необходимого, и её шаги быстро удалились по коридору. Магомед остался стоять у двери. Несколько секунд он просто смотрел ей вслед. Потом тихо вздохнул. – Ну конечно, – пробормотал он. – Стоило только закончить одну неприятность, как сразу зовут на следующую. Он бросил быстрый взгляд на кровать. Пошевелил головой и телом в разные стороны чтобы узнать как всё выглядит с разных ракурсов. Коробку под ней к счастью не было видно. Убедился, что всё действительно скрыто. И только после этого вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

***

Коридоры детского дома, как и всегда, пахли хлоркой, старой бумагой и чем-то неуловимо затхлым – будто само здание давно должно было исчезнуть, но по какой-то причине продолжало упрямо существовать. Магомед шёл по ним без спешки, засунув руки в карманы и сохраняя на лице то самое привычное, почти безразличное выражение, которое за последние годы стало его постоянной маской. После короткого и неприятного «разговора» с сотрудницей он уже примерно понимал, что его вызвали не ради какой-то мелочи вроде очередной нотации о дисциплине или напоминания о правилах поведения. Такие вещи обычно передавали через воспитателей. Если же звал сам директор, значит, причина была… формальной. А всё формальное редко несло в себе что-то хорошее. – Лучше бы это закончилось побыстрее, – только и сказал Магомед достигнув своей цели. Подойдя к массивной двери с аккуратной табличкой «Директор», он на мгновение задержался. Не потому что волновался, это чувство и ему подобное давно притупились, став чем-то теоретическим, не практическим, а скорее по привычке, как человек, который перед очередным неприятным разговором делает лишний вдох, заранее готовясь услышать то, что ему не понравится. Он с недовольством поднял руку и легонько постучал по двери. – Войдите, – донёсся изнутри ровный, почти стерильный голос. – Что ж… начнём, – Магомед толкнул дверь и шагнул внутрь. Кабинет директора выглядел так, будто не принадлежал этому зданию. Пока весь детский дом жил в атмосфере пыльного упадка, здесь царила почти болезненная чистота. Белые стены. Белые шкафы. Белые папки, расставленные на полках с пугающей геометрической точностью. Даже свет здесь казался другим, уж слишком ярким, слишком холодным, словно его специально лишили любого намёка на тепло. Это было не помещение человека. Это было помещение системы, её самым наглядным олицетворением. За столом сидел сам директор этого бумажного ада – мистер Бланк. Его внешний вид, как и всегда, вызывал в Магомеде странное внутреннее напряжение – не страх, не отвращение, а нечто среднее, плохо поддающееся описанию. У этого человека почти не было лица. Вернее, черты были, но казались недоделанными: гладкая кожа, идеально зачёсанные волосы, узкая линия рта и эта неизменная, вежливая, будто напечатанная улыбка. Такая улыбка не принадлежала живому существу. Она принадлежала манекену, которого заставили играть роль человека. И всё же самым неприятным были его глаза. Или, точнее, взгляд. Мистер Бланк всегда смотрел прямо. Не отводил взгляд, не моргал слишком долго, будто не на собеседника смотрел, а изучал строение его черепа сквозь кожу. Это напоминало ему то, как на него смотрели некоторые… существа с той стороны. – Магомед, – произнёс он мягко, почти доброжелательно. – Благодарю за пунктуальность. Присаживайся. Мальчишка молча опустился на стул напротив стола. Спина прямая, руки на коленях, лицо непроницаемо. Если Бланк и ожидал какой-то реакции, то не получил её. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Для любого другого подростка это молчание было бы неловким. Для Магомеда это просто ещё одна форма утомления. – Итак, – наконец произнёс он, нарушая тишину. – Чем обязан? Порча имущества? Ухудшение эмоционального состояния ваших сотрудников? Или же вам просто нужен собеседник для разговора? Я, знаете ли, не самый лучший кандидат на роль такого человека. Мистер Бланк чуть наклонил голову, словно оценивал выбор слов. Его натянутая улыбка на миг стала менее стройной. Магомед хотел было хмыкнуть от такого, ведь это означало, что его слова задели самолюбие этого лицемера. – Как прямолинейно. И без нарушения твоих стандартов. Это даже… освежает. – Почту за похвалу, – с долей сарказма ответил мальчик и подпёр голову рукой. – Давайте поскорее закончим нашу встречу. Мистер Бланк на такое самоуправство недовольно посмотрел на него, но быстро вернул прежний взгляд. Он плавным, почти бесшумным движением открыл лежащую перед ним папку. Внутри лежал один единственный лист. Плотная официальная бумага. – Сегодня утром на моё имя поступил документ, напрямую касающийся твоего дальнейшего… существования в нашем заведении, – сказал он и двумя пальцами аккуратно развернул лист в сторону Магомеда. – Я посчитал необходимым ознакомить тебя лично. Магомед потянулся к документу и пробежался глазами по первым строкам.

УПРАВЛЕНИЕ ПО ЗАЩИТЕ И БЛАГОПОЛУЧИЮ ДЕТЕЙ.

ОФИЦИАЛЬНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ О ВЫПИСКЕ

Он не изменился в лице. Только взгляд стал чуть внимательнее. Глаза метались от строчки за строчкой. И чем больше читал, тем сильнее ему не хотелось знать каков конец. ​Кому: Магомеду Дата: 28 августа 20XX года. Тема: Уведомление об обязательном отчислении в рамках инициативы «Ранний старт». ​Детали: В соответствии с Законом штата 17-B, касающимся перехода несовершеннолетних к независимой жизни, настоящим вы уведомляетесь о вашей официальной выписке из данного учреждения. В связи с вашим возрастом (17 лет) и успешной оценкой вашей «функциональной независимости», вы были выбраны для программы ускоренного расселения. ​Условия выписки: ​Жильё: Вам выделена единица социального жилья №402, расположенная в городе N. ​Образование: Ваши академические документы были переданы в региональный совет по образованию. Зачисление в новое среднее учебное заведение является обязательным в течение 14 дней после расселения. ​Статус: С 1 сентября государство официально перестаёт быть вашим основным опекуном. ​Утверждено: Директор службы опеки. – С первого сентября государство официально перестаёт быть вашим основным опекуном, – эти слова запомнились ему сильнее чем все остальные. Магомед дочитал до конца и медленно положил лист обратно на стол. Снаружи он оставался спокоен. С опущенной головой, рассеянным взглядом и расслабленным лицом он вовсе не казался таким человеком который узнал новость, что грозит изменит его давно устоявшийся образ существования. Внутри же витало странное ощущение. Не радость. Не тревога. Даже не облегчение. Скорее… пустое недоумение. И один единственный вопрос «зачем?». Столько лет он существовал здесь, в этих стенах, ненавидел их и тех, кто его населял, мечтал когда-нибудь покинуть и обрести свободу, а теперь, когда ему буквально вручили билет наружу, внутри не дрогнуло вообще ничего. Как будто ему сообщили не о переезде, а о замене лампочки в коридоре. Новая будет светить дольше и ярче, а старая отправится прямиком в мусорку. – То есть… меня выгоняют, – наконец сказал он смотря на документ который одним своим прибытием изменил ход стольких событий. – Я бы не стал использовать столь эмоционально окрашенный термин, – тут же поправил Бланк с неизменной улыбкой. – Государство предоставляет тебе возможность самостоятельного проживания. Это большая честь. Не каждый получает её так рано если вообще получает. – Повезло, значит. – Именно. Магомед чуть прищурился. Медленно и аккуратно он перевёл взгляд на лицо директора и коротко спросил. – Почему я? Вопрос был задан спокойно, но вполне искренне. Для такого человека как он это что-то сродни неожиданности. Мистер Бланк сложил пальцы домиком. – Потому что ты подходишь под критерии, – ответил он. – Твои показатели автономности значительно выше среднестатистических. Ты не склонен к социальным конфликтам. Не создаёшь административной нагрузки. Не требуешь эмоционального сопровождения. Практически полностью самостоятелен. Если выразиться сухим языком отчётов, то ты давно функционируешь как взрослый. Магомед впервые за время их разговора… усмехнулся. Но в этом простом действии не было абсолютно ничего. Слишком быстро это прошло и без радостей. – Какая честь. Моё психическое истощение наконец-то признали достоинством, – подумали вслух Магомед. Мистер Бланк никак не отреагировал на сарказм, будто тот просто не был зарегистрирован его системой восприятия. – Я предпочитаю термин адаптивность. Магомед отвёл взгляд в сторону окна. За стеклом колыхались бумажные деревья. Меж их ветвей копошились птицы выглядящие как настоящие ожившие и красивые оригами. Да всё там выглядело в разы лучше чем здесь. А его ситуацию можно было бы назвать… смешной. Он столько лет выживал, стирал из себя всё лишнее, учился не чувствовать, не ждать, не надеяться и теперь именно это официально признали его сильной стороной. Награда за внутреннее выгорание. Удобно для кого-то другого, но точно не ему. Он снова посмотрел на документ. Другой город. Новая и первая квартира. Новая неизведанная школа. Новые недовольные лица. Новые стены удерживающие его на одном месте. И всё это почему-то совершенно его не трогало. Раньше он бы сразу же начал искать подвох. Думал бы, что за этим стоит и как не влезть в это поглубже. Возможно боялся бы таких резких перемен. Строил планы для худших сценариев событий которые с ним могли произойти. Теперь же единственной мыслью было: «Что ж… Значит, просто ещё одна декорация сменится другой. Ладно» – Когда? – спросил он. – Через три дня, – ответил Бланк. – Транспорт же прибудет утром. Все необходимые бумаги будут переданы тебе завтра. А тебе стоит наведаться в свою нынешнюю школу и забрать оттуда все свои документы и тому подобное для переводе в новое учебное заведение, так как твоё обучение является обязательным. Личные вещи можешь собрать заранее и подготовиться, хотя, насколько я понимаю, их у тебя немного. – Достаточно чтобы не пропасть. Практичность одним словом. – Как и ты сам. Магомед медленно поднялся со стула. Документ остался лежать на столе. Ему не хотелось брать его в руки снова. – Это всё? Мистер Бланк посмотрел на него долгим немигающим взглядом. И вдруг сказал: – Любопытно. Магомед вопросительно посмотрел на него. – Что именно? – Большинство детей на твоём месте испытали бы сильную эмоциональную реакцию. Радость. Страх. Растерянность. Возможно, даже слёзы. Ты же выглядишь так, будто я сообщил тебе прогноз погоды. Магомед молчал пару секунд и даже закатил глаза. «Конечно, как же без упоминания моей неспособности плакать, это же так остроумно шутить над этим столько лет. Эта шутка уже изъела себя» Он потом пожал плечами и ответил ему. – Наверное, я просто слишком устал, чтобы впечатляться. На долю секунды ему показалось, что улыбка мистера Бланка стала шире. – Да, – тихо ответил директор. – Именно это я и подозревал. Магомед ничего не сказал. Не хотел и не видел в этом смысла. Вместо этого развернулся и пошёл к двери. Только когда его пальцы легли на ручку, он понял, что впервые за долгое время действительно покидает что-то навсегда. И даже это ощущалось… удивительно пусто. «Я достиг желаемое… и это лишило меня всех других желаний… Какая же чёртова подлость»

***

Августовский день стоял сухой и тёплый. Воздух в этом бумажном мире всегда ощущался немного иначе, чем должен был – будто не просто нагретый солнцем, а проглаженный утюгом. Он пах древесной пылью, краской и чем-то ещё едва уловимым, напоминающим новые книги, которые открывали слишком давно, чтобы запах успел исчезнуть окончательно. Магомед шёл по улице неспешным, ровным шагом, не ускоряясь и не замедляясь, словно подчинялся какому-то внутреннему метроному. Руки были в карманах, плечи слегка опущены, взгляд направлен прямо перед собой и был настолько неподвижный, что со стороны могло показаться, будто он и вовсе не моргает. Возможно, так и было. Иногда он действительно забывал это делать, если слишком глубоко уходил в собственные мысли. А думать было о чём. После разговора с мистером Бланком в голове не возникло ни бури, ни протеста, ни даже раздражения. Только странное, вязкое ощущение завершения. Словно кто-то перевернул страницу книги, не спросив, дочитал ли он предыдущую. Впрочем, это было неважно. Сейчас его путь лежал в школу как ещё одно место, с которым предстояло официально попрощаться. Забрать документы. Поставить подпись. Выслушать несколько бессмысленных формальностей. И исчезнуть. Просто очередной ритуал коих у него было много раз. Прохожие, как обычно, реагировали на него одинаково. Женщина с коляской, заметив его издалека, слегка ускорила шаг и увела ребёнка ближе к противоположной стороне улицы. Двое подростков, шедших навстречу, сначала переглянулись, потом один из них что-то тихо шепнул другому, и оба тут же отвели глаза. Маленькая девочка, державшая отца за руку, слишком долго смотрела на его лицо, пока тот мягко, но настойчиво не потянул её дальше. Магомед всё это видел. Конечно видел. Он может временами и испытывал проблемы с зрением, но слепым уж точно не был. За столько лет он научился, а точнее само как-то получилось, замечать такие вещи мгновенно, ещё до того, как люди сами осознавали, что начали его сторониться. Поначалу это причиняло боль. Потом только раздражало. Позже злило. Теперь же не вызывало почти ничего. Он давно понял и принял: люди боятся того, чего не понимают. Сторонятся, держатся от него подальше. Всё лишь бы просто не контактировать с ним. А он выглядел именно так как что-то непонятное. Высокий, худой до болезненности, с этим почти мертвенно-бледным лицом и глазами, в которых красные потрескавшиеся сосуды делали взгляд похожим на разбитое стекло. Даже когда он просто шёл по улице, не говоря ни слова, он уже выглядел как плохая новость. Если бы он сам встретил себя семнадцать лет назад, наверное, тоже бы насторожился. «Подумать только… я стал отвратительным человеком для самого себя» От этой мысли уголок его губ чуть дрогнул. Не совсем улыбка, а скорее усталое признание очевидного. Зацикливаться на этом он не собирался. Ведь куда больше людей его внимание занимал сам город. «Красиво тут однако» Он всегда любил смотреть на этот мир, так сильно отличающийся от его прежнего. Чьи различия между ними колоссальные. Даже сейчас, спустя столько лет он будто никак не мог налюбоваться этим местом. Даже после всего ужасного, что с ним произошло. Дома, будто вырезанные из плотного картона, стояли вдоль улиц с такой аккуратностью, словно их расставлял ребёнок, слишком увлечённый своей поделкой. Окна поблёскивали, отражая солнечный свет как кусочки ламинированной бумаги. Деревья шелестели плоскими листьями, и этот шелест напоминал не шум природы, а мягкое трение страниц. Даже облака были странными – слишком ровными, слишком белыми, словно кто-то вырезал их ножницами и приклеил к небу. Как будто это сделал маленький ребёнок, который не знает, что многие вещи имеют всевозможные формы. И всё же это было красиво. По-настоящему красиво. Иногда Магомед думал, что именно это и удержало его здесь от окончательного безумия. Не эти бесчувственные люди. Не бесполезная надежда. Не эти старые воспоминания. А сам мир. Этот нелепый, бумажный, абсурдный мир, который, несмотря на всю свою искусственность, умудрялся выглядеть удивительно живым. Он был полон живописи. Полон движения. Полон деталей. Словно кто-то вложил в него любовь. Возможно, именно поэтому Магомед никогда не мог заставить себя ненавидеть это место целиком. Некоторые его части – да. Некоторые воспоминания – определённо. Некоторых существ – с огромным удовольствием. Но сам мир? Нет. Он этого не заслуживал. Он не виноват в том, что его населяют всякие моральные уроды. Магомед чуть поднял голову, глядя на небо, где медленно проплывало очередное бумажное облако. – Ты всё ещё красивый, – пробормотал он едва слышно, так тихо, что слова почти растворились в тёплом воздухе. – Даже спустя всё это. Несколько шагов он прошёл молча. Потом выдохнул и добавил уже с куда более знакомой ему сухой иронией: – А я, похоже, та самая бесячая деталь на рисунке… та кривая линия, которую художник случайно провёл не туда, но почему-то поленился стереть. Он опустил взгляд. Серый асфальт под ногами выглядел как длинная бумажная лента. И на ней – его тень. Тонкая. Ломкая. Немного чужая. – Пятно, – уточнил он спустя секунду. – Даже не линия. Просто пятно. И, что удивительно, в этих словах не было привычной злости к себе. Только капля грусти. Очень маленькая. Почти незаметная. Как будто глубоко закопанные эмоции на секунду приподняли крышку своего гроба, смотрели наружу и тут же закрылись обратно. Магомед моргнул. Это казалось редким событием для других, для него же это «норма». Мальчишка поправил воротник своей одежды и продолжил идти вперёд. Школа уже виднелась в конце улицы. Ещё одно место, которое скоро станет прошлым. – Школа, школа…, – сказал Магомед глубоко вздохнув. – Ебучая школа. Ну, может оно и к лучшему?

***

Зайдя в школу, Магомед оказался в знакомых коридорах. Здесь, как и всегда в конце лета, не было ни единой души. Его встретила только тишина и та даже не удостоила его шорохом. «Скоро я больше не буду сюда заходить. Возможно, это последний день, когда я вижу это место изнутри», – подумал он, медленно шагая вдоль стен и изредка оглядываясь. – «Но… где же радость? Хоть какая‑то?» Он шёл ровно, без остановок. У него не было ни малейшего желания в последний раз рассматривать школу, будто она чего‑то стоила. Он никогда не любил это место ведь почти каждое воспоминание, связанное с ним, приносило неприятный осадок. Так было всегда. И, казалось, пришло время этому измениться… но нет. «Интересно, кому достанется мой шкафчик?» – мелькнуло в голове, когда он увидел знакомую дверцу. Ноги остановились сами, без его согласия. Перед ним стояла старая металлическая дверца его школьного шкафчика. Вся поверхность была исцарапана, измазана пятнами старой краски, которые он так и не смог оттереть. Местами виднелись вмятины – следы чьих‑то буйных ног, принадлежавших, вероятно, очередным идиотам, которым было некуда девать энергию. А ведь когда‑то шкафчик был новым. Чистым, гладким, почти приятным на ощупь. Таким он был в его первый учебный год. Потом начались «испытания» – издевательства, удары, попытки сломать не только металл, но и его самого. И всё это лишь потому, кому он достался. «И всё же она держится… несмотря ни на что. Прошла весь путь вместе со мной. Надеюсь, следующий владелец будет обращаться с тобой лучше». Он провёл рукой по дверце – медленно, с лёгким нажимом, будто действительно прощался. Постояв так несколько секунд, он отстранился и пошёл дальше, поднявшись на второй этаж. Пройдя ещё немного, Магомед остановился перед дверью кабинета директора – мистера Гилберта. Зная трудолюбие этого человека и его характер, он был уверен: тот уже здесь, готовится к открытию нового учебного года. Не то чтобы парня это волновало ибо к учёбе он не испытывал ни малейшего влечения. Проходить одно и то же дважды подряд удовольствием не назовёшь, даже если очень постараться. – Итак… забираю всё необходимое и ухожу, – пробормотал он, поднимая руку, будто ставя галочку в невидимом списке. – Не хочу усложнять ничью работу. В дверь постучали трижды. Удары были лёгкими, почти невесомыми, но в пустом коридоре они прозвучали как гром. – Войдите, – отозвался приглушённый голос. Тот самый, который ему и был нужен. Магомед без лишних слов открыл дверь, шагнул внутрь и сразу же закрыл её за собой. Его встретила знакомая, почти домашняя атмосфера кабинета – тёплая лампа, мягкий свет, запах бумаги и старого дерева. Здесь всегда было тихо, будто само помещение умело успокаивать. – Вам что-то нужно? – спросил голос из-за стола. Мистер Гилберт сидел за грудами документов, которые напоминали маленькие бумажные горы. Их было так много, что они полностью скрывали его от взгляда. Неудивительно, что он не заметил, кто вошёл, а вошедший не видел его. – Пришёл по одному важному делу, мистер Гилберт, – начал Магомед, подходя ближе. – Если, конечно, вы ещё не успели утонуть в бумагах. Стул скрипнул когда директор приподнялся, и над верхушкой стопок показалось его лицо. Он выглядел сосредоточенным, но, увидев гостя, сразу смягчился. – А! Магомед! Вот уж не ожидал увидеть тебя до начала учебного года. Неужели в тебе проснулась тяга к знаниям? – он подмигнул, явно подшучивая. – Увы, гранит науки так и остался безвкусным, – сухо ответил Магомед. – Перейду к делу. Мне нужны мои документы и всё, что подтверждает, что я числюсь в вашей школе. Улыбка Гилберта исчезла. Лёгкость сменилась настороженностью. Он явно не ожидал такого начала. – Зачем тебе это? Ты же терпеть не можешь возиться с подобными вещами. – Так и есть. Ничего не изменилось. Но… мне придётся сменить учебное заведение. Детский дом больше не собирается меня содержать, и я вынужден переехать в другой город, где я никогда ещё не… – Подожди, подожди, – перебил его Гилберт, подняв ладонь. Он выглядел озадаченным, будто пытался собрать в голове пазл, детали которого не подходили друг к другу. – Что значит не собирается содержать? И почему переезд? Неужели тебя… Он резко замолчал. Словно кто-то оборвал нить его мысли. Мужчина опустил голову, уставившись в одну точку, и на мгновение стал совершенно неподвижным. Магомеду эта внезапная перемена не понравилась. Он наблюдал, как директор прижал пальцы к подбородку и что-то тихо бормотал себе под нос настолько тихо, что разобрать было невозможно. В затылке неприятно кольнуло предчувствие: сейчас прозвучит что-то нелепое. Или неприятное. Или и то, и другое. Наконец, после нескольких минут молчаливых размышлений, Гилберт поднял взгляд и прямо спросил: – Тебя… наконец-то усыновили? Магомед завис. На пару секунд, но этого хватило, чтобы мозг устроил себе экстренную перезагрузку. Он не столько растерялся, сколько испытал… отвращение к самой фразе. – Нет, конечно. К сожалению или… к счастью. Меня никто не усыновляет. – Тьфу ты… – разочарованно выдохнул Гилберт, нахмурившись. – Да что ж у тебя за жизнь такая, раз тебя никто не хочет усыновлять… – Обыкновенная…, – сквозь зубы ответил Магомед. Мистер Гилберт тяжело выдохнул, опустился обратно на стул и обеими руками отодвинул в сторону несколько стопок бумаг, освобождая себе обзор. Теперь он мог видеть Магомеда полностью и, похоже, хотел видеть его как можно лучше. – Сядь, – сказал он, кивнув на стул напротив. Магомед без лишних слов сел. Он сидел прямо, но взгляд его был отстранённым, будто он всё ещё мысленно стоял в коридоре. Гилберт потер виски, словно пытаясь разогнать неприятную мысль. – Ладно… – начал он медленно. – Объясни мне, пожалуйста, что происходит. Почему ты уходишь из детского дома? Что значит «не собираются содержать»? Магомед пожал плечами, будто речь шла о чём-то обыденном. – Всё просто. Я попал под некую программу «раннего старта». В семнадцать лет, да, звучит как-то странно. Государство решило, что я достаточно взрослый, чтобы начать самостоятельную жизнь. Они выделяют мне квартиру в другом городе. Не знаю какую, большую или маленькую, но свою. И… – он сделал паузу, подбирая слова, – и обязали меня продолжить обучение в новом учебном заведении. Это часть условий предписанные прямо на листе от них. Гилберт нахмурился ещё сильнее. До этого он подавал похожие признаки ещё с начала объяснения. – Программа «Ранний старт»? – переспросил он, будто пробуя слова на вкус. – Мне известна лишь малая часть того, что она из себя представляет. Но я не понимаю как она относится к тебе. Эта программа… она же обычно для тех, кто… Он не договорил. Но Магомед, возможно, прекрасно понял, что хотел сказать директор. Для тех, кто никому не нужен. Для тех, кого система списывает заранее. Для тех, кто должен «уйти тихо». Магомед не дрогнул. Ему не привыкать к подобным вещам. – Да. Для таких, – подтвердил он ровным голосом. – Я подхожу идеально. В кое-то веки я получил свой «приз» за то каким я являюсь. Гилберт сжал губы, откинулся на спинку стула и какое-то время молчал. Он смотрел на мальчишку так, будто пытался увидеть в нём что-то, что давно упустил. – И ты… согласился? – наконец спросил он. – Ты хоть пытался отказаться? – У меня не было выбора, – спокойно ответил Магомед. – Либо программа, либо остаться на улице по прихоти мистера Бланка. Вы знаете какой он человек. Так что… да. Я без претензий согласился. Директор провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость. – Господи… – пробормотал он. – Как же быстро всё меняется. Ещё вчера ты был… ну, ребёнком. А сегодня… – Сегодня я всё ещё ребёнок, по закону, – перебил Магомед. – Просто государство решило, что пора взрослеть. Он говорил без злости, без обиды, просто констатировал факт. И именно это, почему‑то, ударило по Гилберту сильнее всего. – И когда ты уезжаешь? – спросил он тихо. – Через пару дней. Поэтому мне и нужны документы. Чем быстрее – тем лучше. Гилберт кивнул, но взгляд его оставался тяжёлым, задумчивым. Он явно хотел сказать что-то ещё, но не решался. Между ними повисла тишина – не пустая, а наполненная чем-то, что ни один из них не хотел озвучивать. Гилберт тяжело выдохнул, открыл один из ящиков стола и начал доставать папки. – Ладно. Раз уж ты всё решил… или за тебя всё решили… значит, займёмся делом. Он разложил перед собой несколько аккуратных стопок документов и машинально выровнял их пальцами, словно придавая им дополнительную важность. – Если бы речь шла только о переводе в другую школу, всё было бы намного проще, – начал он уже более деловым, но всё ещё усталым тоном. – Однако ты не просто переводишься. Ты вырываешься из системы, которая привыкла хранить о людях не их настоящие лица, а бумажные версии этих лиц. И, поверь мне, бумажная версия тебя… оставляет желать лучшего. Магомед чуть склонил голову. – Звучит многообещающе. – Именно поэтому я подготовил кое-что заранее. Он взял первую папку, самую толстую. – Это твоя настоящая характеристика и рекомендательное письмо. Он протянул её Магомеду, но не отпустил сразу, словно хотел, чтобы тот осознал значение этих нескольких листов. – В официальном деле ты, скорее всего, значишься как «замкнутый», «социально трудный», «потенциально конфликтный» и ещё десяток красивых формулировок, которые взрослые используют, чтобы не писать слово «неудобный». Для новой школы этого будет достаточно, чтобы навесить на тебя ярлык ещё до первой встречи. Магомед молча кивнул, соглашаясь. – А здесь, – Гилберт слегка постучал пальцем по папке, – написано то, что вижу я. Что ты дисциплинирован. Что умеешь работать самостоятельно. Что твой интеллект значительно выше среднего. Что твоё молчание – это не агрессия и не отчуждение, а просто твоя натура. Это письмо твой шанс войти в новую школу не как «проблема», а как ученик. Магомед принял папку чуть осторожнее, чем собирался. – Полезно. – Очень. Следом Гилберт поднял вторую папку. – Выписка из табеля и академическая ведомость. Он открыл её прямо перед Магомедом, показывая страницы с оценками. – Здесь твои реальные результаты. Все контрольные, все экзамены, все промежуточные тесты. Ты, возможно, и ненавидишь школу, но это не отменяет того факта, что учишься ты лучше половины твоего класса и даже параллельных. – Вы мне льстите. – Нет, констатирую факт. Если новая администрация вдруг решит, что парень из детского дома должен начинать с низов, то показываешь им это. И не даёшь унизить себя бюрократически. – Никогда не думал, что это возможно. – Поверь, бумага умеет унижать не хуже людей. Магомед даже позволил себе почти незаметный смешок. Следующей Гилберт взял самую тонкую папку и выражение его лица сразу стало серьёзнее. – А вот это, пожалуй, важнее всего. Он медленно протянул медицинскую карту. – Твои глаза. Пальцы Магомеда непроизвольно напряглись. – Я не знаю всей природы твоего состояния, – честно признался директор. – Ты никогда особо не рассказывал, а я не любитель лезть туда, куда меня не зовут. Но я знаю одно: без этих капель ты страдаешь. Магомед ничего не ответил, вместо этого он отвёл взгляд. – Здесь официальное подтверждение необходимости постоянного увлажнения роговицы. Назначение. Пояснение. Печати. Подписи. Если какой-нибудь школьный медик или особо бдительный учитель решит, что твой флакон подозрителен и попытается его отобрать, то ты показываешь это. И они отступают. – Вы… специально этим занимались? Гилберт посмотрел на него так, будто вопрос был странным. – Да. – Зачем? – Потому что мне не нравится мысль, что ты можешь ослепнуть из-за чужой глупости. На секунду Магомеду стало неловко. Это чувство он не любил. Чувствовалась жалость. Последней легла ещё одна папка. – Справка о пройденных часах и программах. – Звучит скучно. – Она и есть скучная. Но жизненно необходимая. Ты переезжаешь почти в сентябре. Если у новой школы не будет подтверждения, что ты полностью прошёл программу, они могут заставить тебя пересдавать предметы, досиживать прошлый год или, ещё хуже, заново слушать вводные лекции. Магомед посмотрел на эту папку как на самую важную среди всех остальных. – Это… действительно ужасно. – Вот именно. Этот документ защищает тебя от академического унижения. И от головной боли. Гилберт сложил руки на столе. – Итог: всё это – не просто бумаги. Это твоя броня. Твоя защита. С ними у тебя есть шанс начать заново без того, чтобы прошлое тащилось за тобой на цепи. Магомед молча убрал документы в сумку. Делал он это с неожиданной для самого себя осторожностью, будто складывал внутрь не обычные листы бумаги, а нечто куда более хрупкое – несколько тонких, но важных доказательств того, что его прошлое не имеет права преследовать его в новом месте. Когда молния наконец закрылась, он на мгновение задержал на ней руку, после чего поднял взгляд на директора. – Спасибо. Слово прозвучало коротко и сухо, без всякой попытки придать ему особую теплоту, но именно в этом и заключалась его искренность: для Магомеда даже такая форма благодарности уже была чем-то большим, чем простая вежливость. Гилберт, кажется, это понял, потому лишь слегка кивнул и уже хотел было что-то ответить, но внезапно замер, словно в памяти всплыла какая-то давно забытая мысль. – Хотя… подожди-ка. Магомед едва заметно нахмурился. – Подождать что именно? – Секунду. Кажется, у меня есть ещё кое-что, что может тебе пригодиться. Не объясняя ничего подробнее, директор резко поднялся со стула и направился к старому деревянному шкафу у дальней стены. Там он начал с неожиданной энергией перебирать коробки, старые папки и какие-то предметы, которые, судя по звукам, уже давно должны были отправиться на свалку. Изнутри шкафа доносились глухие удары, шуршание картона и тихое ворчание самого Гилберта, который явно пытался вспомнить, куда именно спрятал нужную вещь. Магомед наблюдал за этим несколько секунд, после чего не удержался: – Если это внезапно окажется чей-то скелет, я предпочту сделать вид, что никогда сюда не заходил. – Не драматизируй, – отозвался Гилберт, не оборачиваясь. – Хотя, признаюсь, в этом шкафу и правда можно найти пару исторических артефактов. Как никак я работаю в этой школе почти тридцать лет. – Три-тридцать сколько? – с удивлением спросил Магомед и это было, пожалуй, его сильнейшим проявлением эмоций за весь день. А если быть точнее, то за гораздо больше времени. – Да, тридцать лет. Начинал я с обычного стажёра и кое-как взобравшись по карьерной лестнице я оказался на этом кресле. И всё это с семнадцати лет. – Значит вам сейчас сорок семь лет? А вы не выглядите на свой возраст. – Магомед, в этом нет ничего удивительного. Это раньше люди считались стариками в таком возрасте. Теперь же по нынешним меркам я всё такой же молодой и амбициозный мужчина, – мистер Гилберт на секунду приподнялся, почёсывая затылок и задумчиво глядя куда-то вниз. – Вы же проходили что-то подобное на биологии. Ну это, как там, средняя продолжительность жизни человека составляет сто лет. Так что я не прожил даже половину этого времени и кто знает до скольких я доживу, – с последними словами директор снова скрылся коробками. – Да, да… конечно я это помню, – ответил Магомед стиснув зубы. – Как такое можно забыть? А ему очень и очень хотелось чтобы он никогда не узнавал сколько ему придётся ещё возиться с этим дерьмом под названием «существование» – Вот и молодец, сразу видно, учился. Ещё через несколько секунд его поиски завершились коротким победным возгласом. – А, вот ты где. Когда он вернулся к столу, в руках у него была небольшая плоская коробка, на поверхности которой уже успел собраться тонкий слой пыли. Он поставил её перед Магомедом так бережно, словно внутри лежало что-то куда более ценное, чем это позволял предположить её скромный вид. – Возьми. Магомед перевёл взгляд с коробки на директора, затем обратно. – Это… ноутбук? – Именно. Самый обыкновенный, бюджетный, офисный и, что немаловажно, полностью рабочий. – И вы хотите отдать его мне? Гилберт слегка пожал плечами, будто в этом не было ничего особенного. – Мне его подарили пару лет назад на день рождения. Люди почему-то решили, что, если человек работает в школе, значит, он обязан разбираться в технологиях. К сожалению, я отношусь к тому поколению, которое предпочитает бумагу, ручку и надёжное раздражение от принтера. Я честно пытался освоить эту штуку, даже включал её несколько раз или только два раза… а может только один раз…, – Гилберт пытался вспомнить. – Наверно. Но очень быстро понял, что мы с ней не созданы друг для друга. Он чуть подтолкнул коробку ближе к Магомеду. – А тебе она действительно пригодится. Ты переезжаешь один, без поддержки, без семьи и, насколько я понимаю, без малейшего желания просить кого-либо о помощи. Тебе придётся подавать документы, искать информацию, разбираться с государственными порталами, переписываться с людьми, которых ты, скорее всего, заранее возненавидишь. Делать всё это через телефон, конечно, возможно… но это всё равно что чинить крышу ложкой: технически выполнимо, но выглядит довольно жалко. А ноутбук послужит тебе шуруповертом. И практично и выглядит будешь солидно. Магомед невольно опустил взгляд на коробку ещё раз. Внутри него сразу возникло привычное, почти автоматическое сопротивление. – Это слишком много. Я не могу принять такой подарок. – Можешь. – Нет, не могу. – Магомед. Гилберт произнёс его имя не громче обычного, но в голосе появилась та редкая твёрдость, с которой обычно разговаривают не с учениками, а с людьми, которым пытаются объяснить что-то действительно важное. – Ты слишком долго жил так, будто любая помощь автоматически превращает тебя в должника. Это неправда. Иногда вещи можно принимать просто потому, что кто-то хочет тебе помочь. Мальчишка ничего не ответил. Он лишь отвёл взгляд от него. Гилберт сделал короткую паузу, а затем продолжил уже мягче: – За ту жизнь, которую тебе пришлось прожить… за все годы, которые ты каким-то немыслимым образом выдержал… за то, что ты умудрился закончить мою школу, сохранив хотя бы остатки здравого смысла, – он позволил себе лёгкую улыбку, – ты заслуживаешь хотя бы одного взрослого, который скажет: «Вот, держи. Это тебе. Бесплатно. Без подвоха». Эти слова ударили неожиданно глубже, чем сам Магомед был готов признать. Потому что за всю свою жизнь он слишком редко сталкивался с подобными вещами. Если кто-то и протягивал ему руку, то обычно либо ждал что-то взамен, либо очень быстро её отдёргивал. Бескорыстие всегда казалось ему чем-то подозрительным, почти нереальным. Поэтому сейчас он не сразу положил ладонь на коробку. Сначала просто посмотрел на неё, потом на Гилберта, и лишь спустя несколько долгих секунд осторожно коснулся пальцами её крышки, будто проверяя, не исчезнет ли она. – …Спасибо, – произнёс он наконец. И на этот раз слово прозвучало иначе: тише, глубже и заметно менее защищённо. Гилберт удовлетворённо кивнул, словно именно такого ответа и ждал. – Вот теперь можешь идти. Магомед поднялся, закинул сумку на плечо, взял коробку с ноутбуком и уже направился к двери, когда голос директора снова остановил его на полпути. – И ещё кое-что. Он остановился, но не обернулся. – Что бы ты там о себе ни думал, – произнёс Гилберт после короткой паузы, – ты никогда не был той «бесячей деталью», которая портит рисунок. Поверь старому человеку: иногда именно странные, неровные и неуместные линии делают картину живой. Пальцы Магомеда крепче сжали ручку двери. Несколько секунд он стоял неподвижно, будто примеряя эти слова на себя и заранее зная, что они всё равно не сядут как следует. – Возможно, – ответил он наконец тихо, – но я всё ещё выгляжу как неудачный набросок. – Тогда… перестань жить настоящим и подумай о будущем. Будь хоть раз человеком завтрашнего дня. – Я… подумаю над этим… прощайте. И, не дожидаясь ответа, вышел в пустой школьный коридор, где его снова встретила знакомая тишина – только теперь она почему-то ощущалась чуть менее холодной.

***

Когда дверь школы закрылась за его спиной, Магомед не сразу сделал шаг вперёд. Он остановился прямо у входа, на верхней ступеньке, и впервые за весь день позволил себе просто постоять без цели. За спиной остались тёплый свет кабинета мистера Гилберта, запах старой бумаги и дерева, тяжёлые разговоры и неожиданно тяжёлые подарки; впереди же лежала улица – шумная, открытая и совершенно равнодушная к тому, что для одного конкретного человека сегодня закончилась целая эпоха. Ветер подул неожиданно сильно. Он ударил прямо в лицо, заставив Магомеда слегка прищуриться, и тут же растрепал его тёмные волосы, будто решил без спроса прикоснуться к нему напоследок. Прохладный воздух прошёлся по коже, забрал с собой остатки духоты школьных коридоров и на мгновение очистил голову от лишних мыслей. Магомед медленно обернулся. Перед ним возвышалось здание школы – старое, местами облупившееся, местами неуклюже отремонтированное, с кривыми окнами и знакомыми стенами, которые за долгие годы впитали в себя слишком многое: детские крики, чужой смех, свои собственные шаги, боль, скуку, бессмысленные уроки, редкие минуты покоя. Он никогда не любил это место. Но и ненавидеть его по-настоящему так и не смог. Как не смог возненавидеть и сам этот странный бумажный мир. Мир, который ломал его, испытывал, оставлял шрамы – и при этом всё равно продолжал казаться ему удивительно красивым. Плоские бумажные деревья колыхались на ветру; нарисованные облака медленно плыли по слишком аккуратному небу; где-то вдали шуршали листья, и даже этот звук здесь был особенным – будто кто-то осторожно перелистывал огромную книгу. – Иногда именно странные, неровные и неуместные линии делают картину живой. Последние слова мистера Гилберта всплыли в голове так ясно, будто тот всё ещё стоял рядом. А затем пришли и другие. – Тогда… перестань жить настоящим и подумай о будущем. Будь хоть раз человеком завтрашнего дня. Магомед невольно усмехнулся. Усмешка вышла короткой и почти незаметной, но в ней впервые за долгое время не было привычной горечи. – Человек завтрашнего дня… – тихо повторил он, будто пробуя слова на вкус. Звучало красиво. Даже слишком красиво. И потому совершенно ему не подходило. Он опустил взгляд на собственную ладонь, на ту самую, которая всего несколько минут назад держала коробку с ноутбуком, а до этого папки с документами, а ещё раньше ручку над дневником. Всё это выглядело как символы какого-то движения вперёд. Вот только сам он этого движения почти не чувствовал. – Нет, мистер Гилберт, – пробормотал он себе под нос, медленно качнув головой. – Я не человек завтрашнего дня. Он поднял взгляд на улицу перед собой. – И, если быть честным, вчерашним я тоже уже давно не являюсь. На несколько секунд повисла тишина. А затем он договорил: – Я скорее… живое надгробие. Слова прозвучали удивительно спокойно. Не как жалоба. Не как попытка вызвать жалость. Просто как диагноз. Надгробие, которое почему-то продолжает ходить, говорить, учиться, переезжать, строить планы и упрямо дышать, хотя часть его самого давно похоронена где-то глубоко внутри. И всё же… Даже если надгробия иногда переносят с одного места на другое, содержимое их никогда не меняется. От этой мысли он снова едва заметно усмехнулся. – Что ж, – тихо произнёс Магомед, разворачиваясь и делая первый шаг прочь от школы, – похоже, сегодня у моего существования начался новый этап. Он не назвал это новой жизнью. Для этого в нём было слишком мало пафоса и слишком много честности. Это был именно новый этап существования. Новая глава длинной, упрямой и местами откровенно нелепой борьбы с миром, который раз за разом пытался избавиться от него и каждый раз терпел неудачу. Магомед поправил сумку на плече, крепче перехватил коробку с ноутбуком и, больше не оборачиваясь, пошёл вперёд. Ветер ещё раз коснулся его волос. На этот раз словно прощаясь.