Два стаканчика кофе

Говорят, что современное общество само загнало себя в кабалу достигаторства, а затем выгорело и создало много рабочих мест для психологов. Мне кажется, в этом есть правда. Особенно это заметно, если понаблюдать за теми, кто участвует в каждой активности, будто им шило в задних ход вставили. Ну, или за теми, что комплексует из-за того, что у них в 20 лет нет собственной квартиры. Однако есть у нас одна национальная особенность: за годы борьбы за честный труд человек у нас научился имитировать бурную деятельность. И от старшего поколения это передалось последующему. Это не только наша особенность, например, в Мексике или Испании можно встретить нечто похожее. Однако данный факт никак не умаляет того, что многие у нас делают отсутствие дела и гордятся этим. Но что и первых, и вторых, и меня объединяет — мы хуй увидим свою пенсию. Антиконференцию вела моя подруга Яна Плеви — умная девушка с синдромом отличницы, одна из немногих добросовестных преподавателей со своим стилем. Познакомились мы, когда она у меня в магистратуре философию читала. С тех пор и подружились. Конечно же, её идею о философском кружке я с удовольствием поддержал. Встречались где-то раз в две недели и занимались словесной и умственной мастурбацеий. Основной контингент — старшекурсники. Неглупые ребята уже с верой в то, что знают свои интересы. И сейчас сидели на этой антиконференции. Организовано, исключительно, по инициативе кружка… и на деньги гранта преподавателя что не пришёл, но которые надо было срочно потратить. Выступала студентка 4 курса Ася. Образованная, умная девочка, в тёплой кофте и с крашеными волосами во все цвета стандартного набора M&M’s. А в голосе — твёрдая вера в то, что она называет изо дня в день истиной. В руках же — купленный недавно iPad с наклейками: пару левых локальных панк групп, My Little Pony и нескольких университетов, где она уже выступала. — Таким образом, — вздохнула Ася, всё её выступление голос был тихим, но не робким, — Батлер думала, что если повторять «я женщина» достаточно часто и с правильной интонацией, то государство прислушается, ему станет стыдно. Яна внимательно слушала, что-то листая в телефоне. А я слегка наклонил голову и делал вид, что заинтересован темой. Мои хвосты почти неподвижно висели. Кажется, они бы завяли, если могли. — Мы всё перформативно повторяем: «ой, я квир, ой, я небинарная персона, ой», — она закатила глаза так, что видно было, как в них отражается вся любовь к Крупской. — А по факту мы просто новые буржуа в старых платьях. Мы деконструируем гендер, но аккуратно, чтобы не задеть капитал. Мы боремся с нормальностью, но нормальность — это теперь мы сами. Мы что-то вроде нового гегемона. После она посмотрела на аудиторию и отпила свой кофе из стаканчика. Самому захотелось ещё немного отпить из своей банки Monster. — Батлер нам сказала: нет сущности, есть только повторение, — продолжила она. — Отлично! Тогда надо повторить не ритуалы угнетения, а ритуалы восстания, разогнав их до такого, что дискредитируют сами себя как мелкобуржуазное явление. Из вежливости некоторые участники антиконференции похлопали. После того как Ася отпила кофе, в аудитории на секунду повисло молчание, прерываемое лишь шуршанием чей-то куртки. Я поймал её уверенный, даже вызывающий взгляд, который искал одобрения или, на худой конец, жаркого несогласия. — Доклад хороший. Интересно было взглянуть с новой точки зрения, оптики, — сказал я, не меняя позы. Голос прозвучал задумчиво. — Но откуда такая… уверенность, что всё именно так, как ты говоришь? Вдруг это просто ещё один эффектный нарратив? Под конец я даже улыбнулся. Такая уверенность с одной стороны умиляла, а с другой — раздражала. Нет никого более высокомерного, чем человека слепо уверенного в своих идеях настолько, что он отрезал уши. Ася чуть приподняла подбородок, глаза расширились. Мои слова её не смутили, а, кажется, даже обрадовали — будто я достойный оппонент. — Потому что это соответствует истине, — отчеканила она, как будто сдавала зачёт. Я медленно кивнул, будто разжёвывая её ответ, и потянулся за «Monster». Сев поудобнее, продолжил: — Истине… — протянул я, сделав глоток. — А она у нас, истина-то, в единственном числе? Или плюралистична? — Не надо софистики, — парировала Ася, но в её тоне появилась едва уловимая металлическая нотка. — Ну вот как можно работать без объективной реальности? — а затем сразу же продолжила, боясь, что её перебьют. — Простой вопрос: что первично — сознание или материя? Зал затих. Пелви оторвалась от телефона и с любопытством посмотрела на нас. Старшекурсники замерли. Это был классический, почти ритуальный вопрос-провокация. Я прищурился, изображая искреннее раздумье. — Они взаимосвязаны, как Уроборос. Сознание — продукт материи, но и материя для нас всегда уже дана в формах сознания. Разделять их — всё равно что резать живой процесс. Ася торжествующе улыбнулась. Она поймала меня. В её глазах было нескрываемое удовольствие, что она думает, что знает больше преподаватель. С лёгким пренебрежением она вздохнула: — Значит, ты не материалист. Ты на стороне Гегеля. Для него Абсолютная Идея первична, а мир — её инобытие. Гегеля я искренне недолюбливал, считая его удачливым, шизиком с ЧСВ. Но для тру-фанов Маркса видимо он настолько же свеж, как фрешмен, что залетел с летним хитом. Ася продолжила упорно, будто от этого зависит что-то, доказывать: только признав первичность материи, можно по-настоящему её изменить. Когда она закончила, я выдержал паузу подлиннее, поставил банку обратно на стол и мягко улыбнулся: — Сейчас ты совершила минимум три методологические ошибки. Подменила онтологию гносеологией, всё свела к бинарному выбору, думая, что он обязательный. — Зацепившись за её же слова из доклада, я использовал сложные термины. Такое любят в контексте, Oxxxymiron доказал. Отпив ещё Monster я добавил: — И ты ссылалась исключительно на Маркса, Крупскую, Панкхёрст и Плеханова в разговоре о Батлер, обосновывая не актуальность её идей. — И? — перебила Ася. — Не кажется тебе что это разные темы и эпохи? — спросил я спокойно. В аудитории кто-то сдержанно фыркнул. Ася покраснела: — То есть… ты отрицаешь базовый вопрос философии? — выпалила она, но уверенность в голосе дала трещину. — Я не отрицаю его важность, — сказал я и откинулся на спинку стула. — Просто предлагаю судить о рэпе не по опере Шаляпина, ну а уж тем более не называть его самым свежим в музыке. Свести «священных коров» философии к такой пошлой метафоре для неё почему-то оказалось ударом ниже пояса. — Ну… это ведь не так… — пролепетала она. — Это же базис, грамотная настройка… — Тогда ты почему актуальность современных идей, обосновываешь исключительно прошлым? Ася стояла, сжимая свой iPad с наклейками панк-групп, растерянная, не зная что сказать. Плеви посмотрела на меня с немым вопросом: «Зачем ты это сделал?». Заметив это, я тут же с ироничной благосклонностью произнёс: — Но это так, дискуссионный вопрос… Но всё ещё спасибо за доклад, было интересно послушать… — Мерси… — тихо прошептала Ася. Я кивнул головой с немного даже тёплой улыбкой. И тут кто-то из студентов крикнул: — Вообще-то Прохора любят бабушки! Для них он ещё молод! И тут же аудитория залилась смехом. Секунда промедления, и я развёл руками: — По факту! Яна всех успокоила и поблагодарила Асю, отметив её глубокий анализ и умение находить параллели. Сев обратно, шепнула мне: «Мы ещё поговорим…» Следующей выступала девочка с культурологии — Василиса. 3 курс. Когда-то неформалка, затем «типа» клубная чика, а сейчас просто мизантроп и «типа» похуист. Закончила лицей при ВШЭ в белокаменной столице. С крашенными волосами перебралась в культурную столицу, поступив в СПбГУ. Но проучилась там полтора года, не выдержав идиотов, претендующих на гениальность. Предпочла родных придурков из Вышки. Доклад её был про проблемы самоидентификации пола и гендера. Рассказав про разные подходы к этому вопросу, Вася вздохнула и отпила Red Bull. А затем продолжила свой рассказ: — Сейчас это не академический спор — это настоящая война долб… кх-кх… excuse me… Короче, это война за гранты и квоты, определение слов «пол» и «гендер» в законах. Она вздохнула. Я тоже. Честнее не скажешь. — В двадцать пятом году, — произнесла Вася, — в большинстве западных стран подход, основанный на квир-теории, побеждает институционально, но при этом идёт активное переосмысление после отчёта Касс, скандалов в туалетах и спорте. После она ещё немного отпила энергетика. Пыталась скрыть знакомый запах травы. Я допил до конца свой белый Monster, а после выбросил его в урну в углу комнаты. Плеви спросила: — А где это война идёт? — В Твиттере, Голливуде и рекламе, — без заминки ответила Вася. — А вот интересно, почему именно там, — обращаясь уже к аудитории продолжила Яна. — Потому что воевать с дивана удобнее? — неловко улыбнувшись, задала риторический вопрос студентка. — Какой дебил будет своей рисковать жопой?! — Ну это понятно, — махнула рукой Плеви и слегка поморщилась от грубости студентки. Они продолжили обсуждать эту тему. Я наклонил голову, наблюдая за всем этим. На самом деле Василиса достаточно умная и приятная девушка. — Смотри, — взял слово я, — я пользуюсь косметикой, эмоциональный, ты носишь мужскую футболку, и ругаешься матом, через каждое второе слово. Можно ли тогда нас назвать гендерквирами… в изначальном понимании? — Кем? — повернула на меня голову Плеви. — Тем, кому пох… кхм-кхм, — в аудитории раздался лёгкий смешок, — кому всё равно на строгие ожидания от их поведения в зависимости от пола. Несколько секунд тишины. Вася поправила свой пучок волос, положила руку на грудь и ответила: — Честно?! Мне так… пофиг. Я — это я, а хотите ярлык — ваше право. Такой ответ был вполне в её духе. — Люди долбаёбы, — продолжила студентка, — вот делать им нечего! Чисто моё мнение! Зачем-то за все эти ярлыки срутся. — Потому что мы не можем без социальных сеток жить! — по-доброму, разведя руками ответил я. — К сожалению… — вздохнула Василиса. Но тут кто-то из участников выкрикнул: — Я думаю, товарищ майор будет недоволен! По аудитории раздался смех. Кто-то даже поперхнулся. Вася тут же поднесла телефон ко рту, как будто записывает голосовое в Telegram: — Уважаемый, товарищ майор, мы всё это обсуждает чисто в научных целях. Залу это понравилось. На моём лице появилась знакомая улыбка. Не от наивности, а от узнавания. Вася выстроила себе удобный бункер из трёх тезисов: всё завязано на бабле и биологии, а культура побочна и не всегда интересна; люди долбаёбы, пусть от меня отъебутся; Red Bull лучше, чем Monster. И теперь она оттуда, с высоты своего пофигизма, обстреливала любую сложность как «долбаёбскую». Это была не философия, а интеллектуальный комфорт высшей пробыю. — Спасибо, садись, — поблагодарила Плеви, а после спросила, кто следующий выступает. Последним выступал ещё один третьекурсник, любитель викторианской эпохи. Тот самый, которому дай тысячу-другую баксов, и он будет ходить как денди лондонский, осознавая всю ироничность этого образа. Был он в твидовом пиджаке, явно купленном в секонд-хенде «для атмосферы». — Коллеги, — начал он. — Сегодня я расскажу, как в Викторианскую эпоху пол и гендер проявлялись так тонко, что даже современные теоретики такой… извращённости не достигли. — Сам же хихикнул, но добавил: — Ну, а если серьёзно, как современные представления о поле и гендере можно натянуть на общество Соединённого Королевства второй половины XIX века. Дальше он совершенно спокойно объяснял, что корсет это высокотехнологичный (по меркам XIX века) гаджет для перформативного гендера: затянул потуже — стала «настоящей леди», чуть ослабил — уже можно тайком курить сигары и писать памфлеты под мужским псевдонимом. Бакенбарды выполняли ту же функцию, что сейчас фильтры в TikToke: добавил объём, и вот ты уже не скромный клерк, а альфа-самец империи, которому можно всё, кроме открыто признавать, что ты их каждое утро наклеиваешь. Слушатели хихикали. Это было просто и забавно. — По сути, — завершил он. — Викторианцы жили в постоянном драг-шоу, которая длилась целую жизнь. Спасибо, что послушали. А затем слегка поклонился, как и полагается настоящему джентльмену. Аудитория зааплодировала. Ася попыталась сразу узнать, есть ли какие-то исследования или литература на данную тематику. Вася спросила, под какую бы музыку был бы прайд тех, кто носит корсеты и бакенбарды. Парень отвечал на всё спокойно, но искренне, летая где-то между своей любовью к эпохе и признанием, что это всё несерьёзно для них. — Мне это нравится, поэтому и выбрал эту тему, — немного неловко пожал он плечами и развёл руками. — Не судите строго. Тут слово взяла Яна. Это выступление заставило её улыбнуться. — В целом, завершающий доклад был интересный, лёгкий, но полезный, — она поправила свои очки двумя руками, — интересно взглянуть на прошлое через призму сегодняшнего, — а после повернулась ко мне: — Что-то добавишь? Я слегка улыбнулся, умело скрыв усталость от почти трёх часов беседы: — В целом, я согласен с Яной, это действительно было достойно. Все участники молодцы! А теперь давайте я вам вручу грамоты за участие. В начале седьмого мы с Плеви покинули корпус. С набережной Грибоедова дул неприятный ветер. День выдался прохладный. Я и Яна пошли к Ново-Никольскому мосту. Два тела: одна в светло-сером пальто курит Chapman, другое — в пальто в чёрно-белую клетку и не курит совсем. Волосы обдувает ветер с канала и чуть не тушит сигарету. Молчим, рот совсем не хочется открывать. Среди множества кафе мы выбрали, конечно же, Baggins. Ближе всех, да и сеть предлагает более-менее единое меню. А сейчас это лучше любого авторского заведения. Мягкий полумрак. Яна поправила свои растрёпанные волосы, и заказала вишнёвый кофе. Я недолго думал, и выбрал ананасовый. — Серьезно? — с ироничной улыбкой повернулась на меня Яна. — Ананасовый? — Ну да, — я пожал плечами, — уже не впервые его заказываю, при тебе кстати, тоже. Девушка на секунду-другую затупила, а затем по-доброму неловко улыбнулась: — А, да, вспомнила… Извини, у меня же деменция! Я хмыкнул в ответ. Не зная Яну с магистратуры, подумал бы, что она притворяется. Но за пять с небольшим года общения уже не удивляюсь тому, что она что-то забывает. Не только про меня, но и про других. В этом имеется своё умиление. Заняли небольшой круглый столик в углу комнаты и стали ждать заказы. Взяли ещё по пирожному. С губ Яны непроизвольно сорвалось: — I'm beggin', beggin' you so put your lovin' hand out… В отвтё лёгкая усмешка от меня. Тишина. Молчание. Тишина. Говорить было не о чем. Это вызвало лёгкую неловкость, к которой мы, впрочем, привыкли. Но тут Плеви отложила телефон и спросила прямо: — Что было с Асей? В её голосе не было обвинения, не было злости, но чувствовалось лёгкое недовольство. — А что с ней? — оторвав взгляд от телефона, поинтересовался я, как ни в чём не бывало. — Девочка подготовила классный доклад, а ты начал её… — Яна поправила двумя руками свои очки. — Принижать, что ли. Не знаю, как сказать. Сразу я не ответил. Сделав задумчивое лицо, помолчал несколько секунд, приведя мысли в порядок. — А может, ничего тогда и не было? — спросил я в ответ. — Я всё понимаю, ты «дурку» читал, — твёрдо ответила Плеви. — Но сейчас просто сформулирую: башка не варит. «Дурка» — это наш локальный мем про Витгенштейна, потому что на своей известной фотографии Людвиг как будто реально из палаты с белыми и мягкими стенами на тебя смотрит. — Тебе не кажется, что ты поступил с ней жёстко? Яна умела говорить как искренний и честный поп, что пытается понять, раскаялся ли грешник. Без нравоучения или претензий. С искренним участием. Годы учения на теологии дают о себе знать. Я отрицательно покачал головой. Один хвост лёг мне на колени. — Она всю оставшуюся пару сидела с красным лицом, недовольная, — добавила Плеви. После этих слов Яна откусила немного марковника, который взяла. К своему эклеру я пока не притронулся. Лишь пожал плечами и фыркнул: — Её проблемы. Несколько моих хвостов недовольно скрутились. Я честно считаю Асю ограниченной собственным умом и с лёгким презрением к ней отношусь. Хотя на оценке её знаний, когда у них вёл, это никак не влияло. — Зачем ты низвёл её аргументы до шутки? — продолжила Яна, искренне пытаясь достучаться до сути. — Может, просто деконструировал? — задал встречный вопрос я, а после откусил кончил эклера. — Хорошо, скажем так. Зачем ты это сделал? — парировала моя подруга. Наш кофе был готов. Мы взяли два стаканчика кофе. Перепутали. — Это твой! — с улыбкой ответил я, отпив напиток и почувствовав вишнёвый вкус. — Я уже поняла, — ответила Яна, слегка поморщившись от вкуса ананаса. Мы поменялись, а затем хихикнули. Две честные улыбки. Через пять минут мы уже доели наши пирожные и были на улице. Ветер всё так же дул в лица. — Ну так что? — спросила снова Плеви, возвращаясь к теме. — Мне кажется, это было резко по отношению к Асе. Я отпил кофе. Стараясь быть спокойным, за лукавой улыбкой, но где-то внутри души презирая позицию Аси, я спросил: — А правильно указывать другим, что они ограничены, раз не верят в твои истины? — Нет, — тут же ответила Яна. Для неё это было настолько само собой разумеющееся, насколько тот факт, что она пьёт вишнёвый кофе. — А кто тогда снисходительностью говорил, что он ограничен, раз не стремится к истине? Улыбка на моём лице стала ещё более лукавой. Я приподнял одну бровь. Плеве вздохнула: — Может, ты и прав, что она слишком по-мессиански себя порой ведёт. — Ну вот, — я был доволен собой. — Но ты всё равно слишком резко поступил! — с укором в голосе продолжила Яна. Я лишь вздохнул и пожал плечами: — Иногда медицинская пощёчина тоже нужна. Тем более, я её похвалил тоже за работу. — Не думаешь, что ты ей навредил? Пока мы шли мимо Юсуповского сада, я молчал. Мельком взглянул на уже полуголые деревья. Увядающий зелёный красиво переливался с алым и грязно-жёлтым. Может, я реально был слишком резок? Хотя, и отплатил ей той же монетой. — Неа, — в итоге ответил я. Мои хвосты распушились, как бы в подтверждение моих слов. Яна лишь вздохнула: — А я не согласна с тобой, но ладно, твоё мнение. — Бывает, — вздохнул я. С минуту мы шли молча. Затем, подходя всё ближе к Сенной, Яна вздохнула: — Я ведь сама когда-то была заумной школьницей… А после она рассказала, как сама была такой же: приехав из Израиля в детстве, пыталась ассимилироваться, но её сначала не принимали, и как раз в книгах она нашла утешение, а в роли «доброй отличницы» нашла себе друзей. Хотя раньше уже слышал это, молчал и с уважением слушал. Мы подошли к трём станциям метро. Остановились. Плеви горько вздохнула: — Да, к двадцати я поняла, что истины нет. Но всё равно, мне кажется Ася заслужила большей оценки… — Ася неплохая, просто пытается научить всех, как жить, — ответил я. — А разве это плохо? Может, нам реально нужны такие миссионеры? — Само по себе в этом нет ничего плохого. Но никогда ты не готов к тому, что не все хотят жить по твоим правилам… — Думаешь? — спросила Яна. Я молча кивнул головой. Мы снова замолчали. Загорелся зелёный свет. — Знаешь, чему меня научил педагогический? Лёгкая меланхолическая грусть вырвалась из моих уст. Я вспомнил те четыре года в Пусанском университете. А точнее первые три симестра… — Чему? — искреннее поинтересовалась Плеви. Я не часто рассказывал подробно об этом периоде своей жизни. Может, потому что уже там я разочаровался в педагогике: полуархаичная система национальных ценностей с верой в универсального, многогранного человека в мире ризомы, множества акторов и отсутствия чего-то постоянно. — Тому, что хочешь сохранить себя — отращивай клыки, — я улыбнулся. Лис внутри меня улыбнулся искренне, а человек — горько. Тут же в голове промелькнули образы тех самых, ненавистных мною, одногруппников — полных уебанов и мудаков, для которых я был слишком русским, странным, другим. Но сейчас я быстро откинул эти мысли. — Грустно это всё, — вздохнула Плеви и обняла меня. Я слегка вздрогнул. Это было неожиданно. Но затем, почувствовав тепло, улыбнулся. Обняв в ответ, прошептал: — Так что я тебя прекрасно понимаю. Синяя ветка. Вагон полный, но не битком. Кто-то спит, кто-то уткнулся в телефон, кто-то слушает музыку, кто-то просто ничего не делает. Ходный свет от ламп. Немного душно от толпы вокруг. Она сидит напротив, через два сиденья вбок. Тёмный плащ до колен, чёрные колготки, ботинки с грубой подошвой. Волосы рыжие, собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и падают на лицо. На лице несколько веснушек и губы без помады. Но глаза — не обычные. Серо-зелёные, будто в них кто-то выжег всё лишнее, и осталось. А что осталось, я так и не понял. И это вызывало странное чувство дискомфорта и интереса. Мои хвосты, до этого вяло лежавшие за спиной, вдруг слегка дрогнули, выпрямившись на пару сантиметров. Непроизвольная реакция на близость чужой, но родственной пустоты. Мы смотрим друг на друга уже две станции. Сначала случайно. Потом уже специально. Но, поймав взгляд, отводим. Но что-то манит нас посмотреть друг на друга снова. Я попытался переключить музыку, но всё не находится нужное. Отворачиваю взгляд. А затем снова гляжу в её рассеянные глаза. Она их отводит. Тут женский голос объявил: «Чёрная речка. Следующая станция — Пионерская». И тут, девушка быстро вскочила и выбежала из метро. В тот миг, когда двери ещё не сомкнулись, мне показалось — нет, я почувствовал — лёгкое, сухое прикосновение к самой кромке моего сознания. Не мысль, не образ, а вкус… который, впрочем, я так и не уловил до конца. Что-то внутри меня ёкнуло в этот момент. А затем я вздохнул с облегчением. Как будто меня что-то отпустило… В наушниках заиграл Bewhy. На моём лице появилась лёгкая улыбка. Двери закрылись — и я спокойно поехал дальше. Образ её глаз ещё виднелся мне, но скоро и он прошёл. День был тяжёлым. — 많이 많이 많이도 잃을 게 많아 — 보이지않는 질서, 사라진 예우, 기억은 없어 잊혀진 내음 뒤에서만 생기는 미움, 가져야만 하지 나의 힘 빛이 있는 곳을 향하니 그림자는 내 등을 따르지 넌 있지 못해 가만히, 유혹은 옆에 나란히 — 나는 되고 싶은 내가 될 지어다 내가 될 지어다