Рассвет

Это был 2015 год. Прошло уже 10 лет, да уж… Алое, жидкое и расплывчатое солнце только начинало освещать портовый город. Пусан просыпался с привычным гулом: где-то вдали гудел паром, с рыночных улиц несся запах рыбы и жареных хоттоков, а с гор свежий ветер гнал в переулки прохладу, ещё не вытесненную дневным зноем. Рабочие только возвращались с ночных смен. Мы стояли в узком промежутке между двумя бетонными коробками-домами, где пахло сырой штукатуркой и влажным асфальтом после ночной мороси. Курили одну сигарету на двоих. Дым щипал глаза и бил в нос, и это смешалось усталой, размытой реальностью. Мои уголки губ слегка приподнялись. Гихё затянулась, и в этот момент я поймал себя на мысли, как она красива. Её движения были одновременно резкими и плавными, как у кошки: быстрый взмах руки, затем глубокая, почти медитативная затяжка. Она передала сигарету, и её тонкие, чуть затёртые у ногтей пальцы на мгновение коснулись моих губ. Я выхватил ртом сигарету из её рук. Гихё хмыкнула: — Дурак… Тогда у меня был всего один хвост. Он уставше валялся между ног. Лицо её было немного нервным, под глазами, под слоем смывшейся за ночь туши, легли синеватые тени. А на ногах, под дырявыми на коленках чулками в сеточку, всё так же топтались потёртые кеды с выцветшим черепом на голенище. Она потерла подошвой о бетон, будто гасила невидимый окурок. — Неужто тебе ночь не понравилась? — спросил я с лёгкой дрожью в голосе, которую тут же возненавидел. — Нет, Ники, всё понравилось… — вздохнула Гихё, и её голос прозвучал хрипло от бессонницы и дыма. Она снова затянулась, и дым вырвался из её губ, растворившись в луче солнца, который наконец нашёл наш угол. Её скулы будто готика. Ночью я, кажется, хорошо ласкал их. Как и всё тело — хрупкое на вид, но упругое и жилистое на ощупь, все в мелких шрамах от падений со скейта, царапинах и следах моих поцелуев. — А что тогда? — спросил я с настороженностью, которую не смог контролировать. Гихё промолчала, лишь поджала губы. Меня это нервировало, хвост поджался, хотя эйфория от ночи, как вата, ещё забивала голову. Глаза предательски слипались. Всю ночь мы носились по спящему городу: от сверкающих неоновых паутин Кваннан-дона до темных, обвешанных бельем переулков Йонджу, катались на скейте и самокате, смеялись до слез и говорили обо всем на свете, а затем целовались, пока язык не устал. Гихё вдруг посмотрела на меня своими тёмными глазами. В них не было привычной насмешливой искры, только усталая глубина. Она легонько наклонилась вперёд — мы были почти одного роста — и поцеловала меня. Нежно, быстро, губами, пахнущими табаком и какой-то её дешёвой яблочной помадой. Я не сопротивлялся, застыв. — Так что? — повторил я, но уже с уставшей улыбкой, ловя её взгляд на мне. Она отвела глаза, уставившись куда-то в сторону. Что-то внутри меня ёкнуло. Последний час Гихё как будто была чем-то огорчена, но чем — не говорила. — Скажи, прошу, — повторил я, мой голос прозвучал почти как мольба. Девушка вздохнула, а затем потянула за мочку своего уха, унизанного серебряными сережками-гвоздиками, и предложила: — Давай сначала сходим поедим, а то я проголодалась. Где-то через пятнадцать минут мы уже сидели в McDonald’s. За окном Пусан окончательно просыпался: первые клерки спешили на метро, нас обслужил уставший студент, появился гул первых машин. Наша ночная вольница теперь казалась чужеродным артефактом. Бургеры, картошка фри и Pepsi — всё по классике. Лёгкая поп-музыка — несколько милых, отшлифованных женских голосов напевали про усталость от их же успеха — самое то для половины шестого. Уже не помню, что была за песня. Однако, если сменить кассету на «100 шагов назад», смысл не потеряется. Гихё сидела напротив, отломив кусок бургера и медленно его прожевывая, глядела куда-то в сторону. Её пальцы, украшенные парой тонких серебряных колец, время от времени постукивали по крышке стакана с колой. Купила она их в небольшой сувенирной лавке. — Знаешь, — откусив бургер, произнёс я, чтобы прервать тишину, — мы сейчас как будто герои Тарантино. — А? — оторвалась от мыслей Гихё. — В смысле? Проглотив слишком большой кусок я поспешил ответить: — Ну как Винсент и это, М-м… Миа! Вот вспомнил! Девушка немного потупила взгляд. Её брови, тонкие и тёмные, слегка нахмурились в сосредоточенном усилии понять мою логику. Одна секунда — две. А затем глаза расширились в притворном вежливом узнавании. — Те из «Бульварного чтива»? — как будто с облегчением от того, что пазл сложился, спросила Гихё. В её голосе слышалось одолжение, будто она подтверждала, что отгадал отсылку специально для меня. Я слегка поморщился. Что-то внутри меня ёкнуло. Хвост слегка закруглился. — Да, они самые, — тем не менее с вежливой улыбкой ответил я. — Почему же? — Также сидим, национальный колорит и американские бургеры, — выдавил я, жестом показывая на унылый интерьер зала и красные подносы между нами. — Сейчас что-то ещё обсуждать будем. Ну знаешь, как будто в клипе Rammstein! Гихё хихикнула — короткий выдох через нос. Её улыбка была небольшой, а звук — немного нелепым. Моя голова слегка наклонилась на бок, уголки губ приподнялись, а сам я аккуратно взял её руку, лежащую на холодном пластике стола. Что-то внутри меня потребовало это сделать. Она встрепенулась, и её пальцы на мгновение напряглись, едва не отдёрнув кисть. — Ты чего? — спросила Гихё, и в её голосе прозвучала не привычная нежность, а лёгкая растерянность. Со всей своей подростковой неловкостью, скромностью и тёмным, утробным чувством собственничества, которое поднималось из-за её холодка, я тогда ответил: — Как же я рад, что ты моя девушка… Гихё не ответила. Она просто отвернулась к окну, где уже были яркие лучи утреннего солнца. Кончики её ушей и щёки под легким слоем тонального крема порозовели, но руку не освободила. Молчание. Никто ничего не сказал. Она ждала моих слов, я — её. Тишина. Молчание. Тишина за столиком стала давящей, заглушая новую поп-песню на фоне. По одну сторону стола — тепличный сын, гордость работающих родителей, мамы и папы. С удушливыми материнскими объятиями, но без отца. «Странный» парень, приехавший из «Северной страны», где пережил школьную травлю и не стал своим до конца здесь. По другую — «несерьёзная» пацанка, вечная в своих фандомах и в художке, дочь требовательных родителей. Они купили ей новый айфон, благодаря им она уже была и в NY, в Сиднее, в Мадриде. С детства завалили учебникам и шесть лет она ходила в частную престижную школу, из которой вылетела, «подведя» родителей. Также у неё всегда есть своё мнение. Кажется, мнение о нас и обо, Гихё сейчас вынашивала в тишине, заедая его безвкусным бургером. Она слушала его истории об истории, современных фильмах, книгах и смотрела, как он готовит ей джамбалайю, ругая себя, если требовала от него что-то сверх сильное. Он разглядывал её рисунки, слушал с ней музыку и вместе покорял что-то новое, давая ей право ломать свою зону комфорта. В искажённом отражении глаз друг друга они видели искреннее, но больное признание, что их инаковость — это нормально. Так, чуть больше полугода пролетели незаметно. Отпив ещё немного колы, Гихё вздохнула. В её голосе слышалась необычная тяжесть. Будто она Атлас, который вынужден расправить плечи, но не хочет этого. У соседнего стола мать вытирала салфеткой личико капризного ребёнка. У стойки парень в фирменной кепке сонно перекладывал подносы. Всё шло своим чередом. — Ники… — с детской неуверенностью в голосе произнесла Гихё. — Что? — с взаимной неуверенностью спросил я. — Пообещай мне, что б-будешь спокойным? Я почувствовал, как меня будто ударили подлопатки. Но, сохраняя самообладание, ответил: — Х-хорошо… Тогда мы оба учились в кодынхаккё. Я в социально-гуманитарном классе, она «почему-то» (почему-то это её мать) — в экономическом. Вздохнув, Гихё быстро, как RM в своих песнях, произнесла: — Если кратко, то я перевожусь в другую школу. Она в Сеуле. Затем, я буду поступать в Сеульский университет. Поэтому перевожусь в школу там. После Гихё посмотрела на меня. Произнесла она всё это на одном дыхании, и теперь жадно глотала воздух. Под ребром у меня закололо. Несколько мускулов на лице дёрнулись. С дрожью в голосе я спросил: — И-и?.. Моя голова отказывалась это переваривать. Я не до конца верил своим ушам. Как так?! Человек, что меня понимал здесь, уезжает в другой город! — М-мы не сможем быть вместе, — в голосе Гихё слышался страх. Мы замолчали. Повисла тишина. Тишина. Тишина. Тишина, что давила! Это блятская тишина! Я хотел что-либо сказать, но мысли переплелись в блядский узел, а слова комом застряли в горле. Ещё лучи солнца предательски светили в глаза. Наконец, Гихё прервала тишину. В её широком и милом взгляде была только растерянность: — Ники, будь спокоен, т-ты же обещал… Я кивнул головой. И самому стало противно. Как здесь можно быть спокойным?! Живот скрутило, а по пояснице будто ударили палкой. Не выпрямиться, ни согнуться. Всё заболело. С дрожью неизвестности в голосе я спросил: — Т-ты т-точно переводишься? Гихё быстро закивала головой: — Это реальный шанс попасть в SNU, а затем в чеболь… — она произнесла это, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала искренняя, горячая убежденность в правоте своих слов. В её словах не было ничего удивительного — обычная «Корейская мечта». Но раньше она говорила о ней с презрением, а сейчас — с жадностью. — А-а как же… — я не мог подобрать слова, живот и копчик ещё сильнее болели. Я вздохнул, набрав как можно больше воздуха, и выдохнул: — Ты же вроде сама не хотела быть офисным работником? Гихё растерялось. Она действительно раньше презирала это. А теперь сама хочет этого. Собравшись, но с растерянностью в голосе, девушка ответила: — Ники, мечты это хорошо, но это реальный шанс. Пойми, прошу… Родители уже о-оплатили учёбу! Далее она ещё что-то говорила, оправдывалась, размышляла о будущем, о возможностях, о том, как Сеул — это «совсем рядом, всего пару часов на KTX». Но из-за хаоса в голове и боли в теле для меня это всё было понятно, как глокая куздра. — Поэтому пойми, мне это нужно. По-настоящему… Ты хороший, мне с тобой приятно, — произнесла с горечью в голосе Гихё, пытаясь подобрать слова. — Спасибо за всё, что было. Она взяла мою руку, и как будто обожгла. Не было привычной теплоты. Ком подступил к горлу. Я кивнул головой, сглотнул слюну, а затем перебил её: — Извини, я сейчас отойду, — указал я в сторону уборной, — и мы продолжим. Гихё только успела растерянная кивнуть головой, как я встал и, держась за живот, быстрым шагом отправился в санузел. В отражении зеркала туалета Mac’а на меня глядел испуганный парень. Глаза расширились. Дыхание такое частое, что на стекле появилось облачко пара. Я просто стою и смотрю на себя, а руки трясутся. Какой-то мужчина вышел из кабинки и подошёл к раковине. Неодобрительно посмотрел на меня. Я быстро забежал в свободную кабинку. Сперва пришёл звук: нарастающий, давящий, неумолимый — гул в ушах, обволакивая всё и вытесняя реальность. В груди что-то сорвалось с крючка — сердце. Оно не билось — оно металось, ударялось о рёбра. Удар-два-три-четыре… а потом невыносимо долгая пауза, и новый бешеный, судорожный стук, будто оно со всей силы копьём решило пробить грудную клетку. Во рту появился вкус крови — на кончике языка и зубах этот кислый и металлический вкус, будто пережёванная батарейка. Я сел на толчок. Поджал ноги под себя, чтобы сердце не выпрыгнуло. Вокруг только туалетная кабина: серая отмытая дверь, разбросанная вокруг туалетная бумага, запах хлорки, говна и мочи. ЧТО ЕЩЁ, БЛЯТЬ, ТУПИЦА, МОЖЕТ БЫТЬ В ТУАЛЕТЕ?! Я попытался пошевелиться, и боль волной прошлась по всему телу. Каждый мускул, каждая связка, каждая жила были перекручены. Шея гудела, как оборванный провод под напряжением. Спина была одним сплошным, сведённым судорогой мускулом. Я был разобран на молекулы, я был как разбитое и плохо склеенное стекло. И чтобы хоть как-то себя почувствовать укусил свою руку. До боли! До писка! Как будто ввели иглу со всей силы. Мой хвост выпрямился. Мои глаза расширились,. Я жив! Я чувствую это! Дыхание. О нём нужно было думать. Думать специально. Вдох. Воздуха не хватало. Я вырывал носом отравленную атмосферу этой клозетной будки — запах хлорки, старой мочи, чего-то сладковато-гниющего и своего собственного, едкого, животного страха. Я задыхался на толчке, как рыба, выброшенная на берег Пусана. Мир сузился до размеров этой кабинки: плитки, пропастью между полом и висящей дверью, тени, которые колыхались и пульсировали в такт гудению в ушах. Рациональность — то хрупкое нечто, что отделяло человека от зверя, рассыпалось в прах. Остался только первобытный, слепящий ужас. «Я умираю. Сейчас. Здесь. В общественном туалете. От всего и сразу», — сумел сообразить я. Мысли не текли, не бились — ИХ НЕ БЫЛО! Каждая попытка заставить мой мозг работать отдавалась порезом ножа по голове… Мне нужно встать, нужно бежать… Но тело — это груда боли, притворяющаяся человеком. Время потерялось. Минута растягивалась в агонию, в промежуток между двумя судорожными вздохами. Я видел всё с кристальной, болезненной ясностью — каждую трещину в плитке, каждую ржавую точку на винте защелки, каждую молекулу собственного разложения. Это была не трезвость. Это был сверхъестественный, мучительный катарсис. И вдруг — щелчок. Беззвучный, но ощутимый. Гул в ушах стал просто фоновым шумом декораций. А в груди… клетка, в которой билась сердце, вдруг рассыпалась. Вместо паники по всему телу разлилась волна отсутствия боли. Воздух острый, как лезвие, обжёг лёгкие. И на этом вдохе тело вздрогнуло, волна конвульсий пробежала по всему организму. А за этими судорогами — облегчение. Тело затряслось мелкой, частой дрожью, будто по проводам пустили очищающий разряд. Каждый мускул, от челюсти до икр, пульсировал и подёргивался в собственном ритме, вышибая из себя остатки всего, что было минуту назад. Я сидел, облокотившись на бачок туалета… внутри была тихая, звонкая пустота. Блаженное, невозможное ничто. Это было не эйфория, а голый, неприкрытый факт. Улыбка и лёгкий короткий смех вырвались из моих уст. Дрожь стала стихать, оставив после себя ощущение лёгкости, и это — прекрасно. Неспешным шагом я вышел из кабинки, а затем, будто на ватных ногах, дошёл до раковины. Включил холодную воду. Бледный, с холодным потом на лице — таким я предстал в отражении. Невольная улыбка появилась на моём лице. Я поднял мой хвост, и … и теперь их было два. Точнее, полтора. Половина серебристого хваста свисала из моего копчика. И тут же меня охватили страх и, в меньшей степени, интерес. Руки задрожали… Первобытный страх неизвестного и… пустоты. Голова понимала, что у меня новый хвост — а дальше ничто. Что будет дальше я не знал, я ничего не понимал. Будто во мне расковыряли дырку, и заполнили её чем-то тем, из чего состоит мироздание. — Не бойся, — вдруг я услышал женский голос. Тут же вздрогнул. В отражении на миг промелькнул её лиг. Я обернулся — никого. Снова в зеркало — никого. Сглотнув слюну, я вытер пот с лица и перекрестился. Верующим я тогда уже не был, но в память была свежа. «Может, показалось», — промелькнуло у меня в голове. Через несколько минут я вернулся в зал. Когда дошёл до столика, где меня ждала Гихё, вся лёгкость прошла. Осталось новая, не давящая тяжесть. Словно та незнакомка накинула на меня тёплый плед, чтобы я согрелся. Лёгкая духота в горле, плечи опущены, а думать — сложно. Улыбка на моём лице появилась сама-собой через силу. Гихё была насторожена: — Ники, с тобой всё в порядке? Что случилось? Я кивнул головой: — Всё хорошо… На фоне бодрый мужской голос рассказывал о новой акции. Всё это эхом разносилось по ушам. — Точно? — устало вздохнула Гихё, и, получив в ответ кивок головой, продолжила. — Тогда давай вернёмся… Она продолжила с того, где остановилось — мы больше не можем быть вместе. Слушать её я не мог, хотя, и хотел это всё обговорить. Однако голова сама наклонилась вниз, взгляд уставился на стол. Сидеть было сложно. Я чуть дёрнул плечами, пытаясь сбросить плед, но ничего не получилось. Хотелось упасть, укрыться и просто исчезнуть из мира. Чтобы никто не трогал. Поэтому я встал, убрал телефон в карман джинс, и проговорил себе под нос: — Извини, я, наверное, пойду… А после быстрым шагом вышел из McDonald’s. Гихё что-то крикнула мне вслед, но что — я тогда не услышал. Дома несколько часов я просто лежал, как мёртвый. Не двигался, не спал, просто существовал. Наверное, этого состояние хотят достичь монахи, когда уходят высоко в горы. Непонятно, есть ты или нет, сколько времени прошло, спал ты или бодрствовал — ты просто есть. Жаркий воздух Пусана обдувал через окно тело, а я, уткнувшись носом в подушку, просто лежал. Вечером я об этом рассказал матери. Она заперла дверь в мою небольшую комнату, чтобы папа не мог подслушать. Он так и не знает, что замужем за кумихо, а я — получеловек. Вообще, мало кто из людей догадывается, с какими тварями живёт по соседству. Причём в слове «тварь» нет ничего обидного, просто зачем-то заранее договорились, что это нечто плохое. А кто-то из бесхвостых обезьян ещё умудряется обижаться на то, что они животные. Хотя мы все — твари и животные. — Ники, — взяв меня за мордочку, произнесла мама, когда я ей рассказал почти всё, что произошло в том туалете. Про незнакомку в отражении решил утаить… — М? — хлюпнул я носом. Мои глаза были мокрые, хотя и не плакал. По-привычному мама меня обняла, а затем долго гладила по голове. Тогда усталость прошла, и наступило тепло. Я просто прижался к ней и молчал. Наконец, чуть успокоившись сама, с нежным, но твёрдым голосом, мама произнесла: — Второй хвост — всегда самый больной. Организм только привыкает к этой нашей особенности… Мой появился только в двадцать… Что она говорила дальше я не запомнил. Только помню, что это больное утро наконец отступило. Тем вечером я чувствовал потребность объясниться перед Гихё. Написал ей — она не ответила. Затем, выдавленный, пошёл к её дому, ждал около часа — хотел объясниться. Вина и презрение к самому себе переполнили меня. Но ничего не получилось. Гихё так и не ответила, не вышла даже на пару минут, а в обед следующего дня уехала в Сеул. Тем вечером, в ту неделю, в тот месяц а ещё какое-то время, я дрочил на неё. До слёз, до боли в члене. Хоть суками, хоть авантюристами — но мне хотелось быть с ней! С моей Гихё… Потребовалось два года, чтобы залатать эту рану. ***************** Субботнее утро. Или уже день. Время около десяти часов. За окном конец сентября 2025 года, а я только проснулся. ЖК «Голубое небо» от ПИК. Между Парнасом и проспектом Просвещения. Пять лет назад построили новый микрорайон на месте старых хрущёвок и брежневок. Хотя, судя по фото, прежде здесь дома конструировал творческий гений типового жилья Лужкова. Из окна — одинаковые коробки, одинаковые балконы с одинаковыми сушилками для белья, разные только горизонты. Всё новое, всё немного разноцветное. Кровать king-size с чистыми и белыми простынями. Заказал в IKEA, но премиум-линейку. Под головой три подушки, одна из них с гречишной лузгой — бабушка из Сеула прислала, сказала, что от бессонницы помогает. Не помогает, но шуршит приятно. Я лежу голый, прохладный ветер дует из окна, а глаза слегка слипаются. На потолке — белый квадрат натяжного потолка с точечными светильниками, которые я почти никогда не включаю днём. Свет идёт только от окна и от экрана телефона, который валяется рядом. В Spotify на паузе стоит «Воспоминание о былой любви». А в голове проскользнула мысль: — Неудивительно, что тогда я активно слушал Oxxxymiron’а… Тишина. Удивительная и редкая… Всё это — та же хрущёвка. Только высота потолков 2.80 вместо 2.50, вместо обоссанных подъездов — аккуратная плитка и отдельный вход на каждую секцию этажа, вместо мусоропровода — контейнеры для раздельного сбора во дворе. Но суть та же: бетонная коробка, куда загоняют людей, чтобы они думали, что наконец-то выбрались из бетонной коробки. Красивая, удобная, с окнами Rehau. И мне это нравится. Очень нравится. Потому что я знаю цену. Я видел квартиры в Центре, где метр стоит как почка на чёрном рынке. Видел пентхаусы с видом на «Лахта Центр», где одна только люстра стоит как половина этой двушки. Там живут люди, которые думают, что обогнали жизнь в гонке за успех. А я лежу в своей ПИК-хрущёвке 2.0 и понимаю: вот она, настоящая свобода. Свобода быть никем в месте, которое тоже притворяется кем-то. Поворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди. Почти шестой хвост щекочет изнутри, как будто кто-то проводит ледяным когтем между позвонками. Приятно. Сон, или это просто были воспоминания — неважно, всё постепенно уходит. На уголке губ ещё какое-то время остаётся смешанное послевкусие из подросткового возраста — когда все эмоции на максимум, моря по колено, а первое расставание — как бездна. Но и оно скоро уходит… Благо таблетки и специалисты помогли всё это пережить. На моём лице появляется лёгкая улыбка. Сегодня выходной. Я лежу, и никто меня не трогает. Прохладный ветер до приятной дрожи обдувает моё тело. Лучи редкого для петербургской осени солнца касались моих ног. Я лежу и улыбаюсь.