Your Idol

Календарь в телефоне показывает, что сегодня четверг, 2-е октября. Третья пара — самый сок. На часах одиннадцать десять. Уже проснулся, бодр и не успел устать, как после обеда. 301 аудитория. Теперь, когда я заманил юных культурологов и историков темой про современную культуру, пора более серьёзные темы разбирать… или нет. Сейчас был семинар по вере, знакам и мифам для культурологов. — Как думаете, как далеко от страха до культа? — спросил я у аудитории, пока прожектор грелся. Молчание. Кто-то переглядывается, перешёптываются. Наконец, кто-то из парней поднимает руку и отвечает: — Не далеко? — Верно! — отвечаю я и улыбаюсь, а затем добавляю: — Но об этом вы узнаете в понедельник… Благодаря мудрым жрецам, сидящим в деканате, лекция по антропологии — раз в две недели поточная, а вот семинар для культурологов — каждую неделю. Приходится бежать изо всех сил вперёд, чтобы просто устоять на месте. Одной из первых выступала Вася. Пучок волос, очки-броулайнеры и iPad с немного затёртыми краями. Открыла презентацию, и на экране появился светлый лик Люка Скайуокера, устремлённый вперёд. — Итак, сегодня разберём, что такое мономиф. Взяла одну из самых попсовых, но от этого не менее интересную тему. Раскланявшись о том, кто такой Кэмпбелл, Василиса с редким для себя искренним интересом начала: — В своих работах он опирался на Юнга с его архетипами, Фрэзера, — ну куда без него, — структуралистов, а также на этнографические материалы… Всё-таки Вася была моей любимицей. Каюсь, mea maxima culpa. Но это вина ровно такая же, как просмотр порно и мастурбация — все это делают. Это как с первородным грехом — раз он с рождения, то свободен от него. Ловлю себя на мысли, что смотрю на экран с «ликующим» — простите, не удержался — ликом Люка. Всё-таки была своя эстетика в старых постерах. Как будто в ретровейв реальность попал. Сейчас заиграет бит Kavinsky, а Рейган пообещает, что нас ждёт светлое, прекрасное делёко. — Вот он, простой парень с влажной фермы, — начала Сомина. — Пустыня Татуина — метафора для Исходного Мира. Это не просто скука, а чувство безысходного свободного пространства, в своём небольшом оазисе. Люк как неактивированный чип: вроде, все детали на месте, а сигнала нет. Дядя Оуэн и тётя Беру давят его влечение к новому, предпочитая стабильный статус-кво. Их страх — это антитеза зову. Фонарик из её глотки горел ярко, освещая пусть словам. Вася подробно, с энтузиазмом, не свойственным для неё, рассказывала про весь этот путь. Люку сначала страшно, далее кризис с отрубленной рукой и фактом, что Дарт Вейдер — отец, потом он уходит учиться. — Как итог всего этого пути, — цокнула языком студентка, — Люк побеждает Императора и щадит Энакина, который вернулся. На протяжении всего доклада в голосе Василисы слышалась смесь юношеской радости с горьким привкусом того, что это лишь красивая фантазия. — Таким образом, Люк — это чистый архетип. Как Тарантино переработал Бодрийяра, так и Лукас — Кэмпбелла, — завершила Сомина. Через плечо я поглядел на Васю. Лёгкая грусть в её глазах. В них отражается тот самый Люк на своём Татуине. Но только вместо R2-D2 и Оби-Вана он выбрал поудобнее устроить свою ферму. Хочет в космос, но привычный комфорт тянет назад. Отряд не заметил потери бойца… — Это было хорошо, — искренне хвалю я, а затем задумчиво добавляю. — Такой вопрос — как думаешь, нужен ли был Галактике изначально избранный? Или, если бы не было Энакина, не было бы и всего остального? Довольная студентка опиралась на кафедру: — Как фанат «Звёздных Войн», я отвечу, что Палпатин, скорее всего, так или иначе, взял бы власть. А как будущий культуролог — вполне возможно, что без Энакина Галактике реально было бы легче. Я киваю головой. На моём лице лёгкая улыбка. Ставлю в журнал «+»: — Спасибо, садись… Незадолго до конца пары написал один из регулярных клиентов. Если бы он не спамил сообщениями, оставил бы до перемены. Я сделал круг глазами, вздохнул и спросил, к чему такая спешка. В ответ получил предложение встретиться сегодня в «Сѣверянинъ» и обсудить дельное предложение. Потянул пару минут с ответом — пускай подождёт, в этом есть своя игра — и согласился. Клиента я знал давно, поэтому такая торопливость не сильно удивила. В конце пары ко мне снова подошла Марина. Я устало вздохнул. Хвосты недовольно качнулись. На её шее был новый розовенький чокер, под цвет румян — не украшение, а скорее маркер, пометка, как у маленького котёнка с бантиком. «Посмотри на меня», — говорил этот чокер. Как всегда, вылупив свои крупные глаза цвета мокрого асфальта, она спросила: — А как вы думаете, почему у нас в России к Иисусу надо прийти, а у вас в Корее — с ним надо говорить? Меня это даже удивило, застало врасплох. От кого — от кого, но от Марины такого вопроса не ожидал. — А к чему такой вопрос? — приподнял я бровь, убирая ноутбук в рюкзак. — Просто я готовлю доклад по «Американским богам», вы говорили, что вам это нравится, — последнее Щукина особенно подчеркнула своим голосом, сделав его на полтона тоньше, доверительнее, — и вот на такую мысль нашла. Улыбка на моём лице тут же стала в разы ироничнее. Не меняется Марина, не меняется… Всё тот же взгляд: смесь детского любопытства к экзотической игрушке и плохо скрываемого желания её потрогать, разобрать, поиграть. «Отыметь русского корейца. Он же такой прикольный, аккуратный, с умными словечками. Как живая кукла из другой реальности». Убрав журнал в рюкзак, я ответил: — Потому что у Бога в каждой культуре свои национальные особенности, даже если это одна фигура. Марина несколько секунд потупила. Я её опередил, добавив: — Открою секрет, обычный житель Назарета в то время выглядел совершенно по-другому. Так что вполне возможно, Иисус выглядел далеко не так, как вы привыкли. — В смысле «вы»? — удивилась Щукина. — В Европе у него один лик, в Азии — другой, в Америке — третий, — а затем я добавил. — Так что вполне вероятно, это всё разные Иисусы. И каждый Бог силён только в своей стране. Я перекинул рюкзак через плечо и отправился к выходу. — Но он же один, или нет? — спросила Марина, догоняя меня. — Он одновременно один и для каждого свой, — вздохнул я. — Поэтому у вас к нему идут, а у нас с ним разговаривают. — Какой-то Бог Шрёдингера, — тут же улыбнулась Марина. После она кивнула головой, и в этой улыбке была липкая, сладкая её победа: она вытянула из меня заинтересованный разговор. — Но во многом это кроется в разном христианстве и традициях. Державное православие в России, и требующая самосовершенства, травмированный протестантизм в Корее, — я закрыл дверь и направился к на вахту. — Вы такой умный, как же хорошо, что вы у нас ведёте, — тут же последовала за мной Марина. В шёпоте Щукиной был не интерес к теме, а совсем иное. Лесбиянка назвала бы это флиртом. Как хорошо, что магическая «педагогическая этика» защищает меня от этой нелепой игры. Я улыбнулся через силу и сказал ей: — Иди уже. А после сделал круг глазами. Такая лесть от Марины утомляла. В этот момент где-то внутри меня всплыли воспоминания о подростке, который думал стать пастором. Носил бы чёрную мантию с белым шарфом и крестом на работе — всё как пологается прилежному лютерану. Однако, Бог решил оставить один на один со школьной травлей и многим другем… А теперь ко мне приходили только такие вот Марины, жаждущие разговора с экзотическим сувениром. Иронично… На часах около 18:57. От Вышки до Столярного переулка было рукой подать. Со стороны канала Грибоедова дул ветер, когда я остановился перед пятиэтажным домом имперской эпохи. Вывеска в лучшем европейском стиле — «Сѣверянинъ», а недалеко вход во двор-колодец, который ограждала металлическая решётка калитки. Внутри всё в красивом деревянном полумраке: прозрачные графины, отполированные тарелки, лампы в абажурах, картины и портреты на стенах, а также деревянные столы с резьбой. Будто действительно попал в бомонд Серебряного века. Мелодичная мягкая музыка тихо обволакивала весь зал. На мне была лишь рубашка с коротким рукавом белого цвета и тёмно-серые. Ничего не обтягивало, но и не весело. Даже за день в университете толком не помялось. Поправил волосы. Невольно из моих уст вырвалось: «Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Китч такой, будто всё в золоте арабском!» Я прошёл в закрытый угол, прикрытый шторами, где меня уже ждал Макс. Единственный клиент, который воспринял эскорт буквально: все три раза, когда он снимал меня, я сопровождал его и был то другом, то деловым партнёром, то просто мы общались и нюхали кокаин на съёмной яхте. Полтора месяца прошло с последней встречи. — О, рад встрече! — поднял руки Макс. Лёгкая щетина, ухоженные тёмно-русые волосы, business casual рубашка, закатанные рукава — типичный белый воротничок. Я улыбнулся и пожал руку: — Взаимно. После сел напротив. Почти сразу, как джинн из лампы Мафусаила, появился официант и протянул меню. — Я заказал стерлядь, — прокомментировал Макс, будто его мнение повлияет. — А я, пожалуй, ограничусь грибной похлёбкой, — после я легонько кивнул головой и вернул меню официанту. Мы ещё где-то с полминуты молчали. А затем, потерев нос после кокаина и шмыгнув, он протянул мне аккуратно визитку, на которой ещё остался белый порошок. Одолжив у него купюру, свернул трубочкой и, машинально оглядевшись на занавеску, занюхнул. Тут же волна кайфа и скорости ударила в нос. Я заёрзал, как будто готовился к забегу. На лице Макса сияла улыбка. Я облизнул краешки губ и вернул уже почти пустую визитку. Надо отдать должное: в «Сѣверянинъ», не замечают то, как у них порой богатые гости за закрытыми шторами развлекаются. Взамен хорошие чаевые — как налог. — Как жизнь? — спросил Шкуратов, будто это было важно. — Да как всегда: студенты и клиенты. Каждый наш разговор начинался примерно с этих слов. Всё жду, когда он начнёт с другого. — А у тебя как? — спросил я в ответ, будто и это что-то значило. Макс, как и я, — разновидность дорогой проститутки. Только если я преподаватель и эскорт в одном — то он топ-менеджер в банке. Клиенты ебут порой по несколько раз на дню, а он в ответ отсылает их к подчинённым. Те приносят ему план работы, он утверждает и отсылает на самый верх. Итого, к концу года симпатичная сумма из пяти нулей. — Так себе… — протянул недовольно Макс. — Что так? — поднял бровь я. Отпив красного вина из бокала, что стоял рядом, Шкуратов хмыкнул. В его взгляде появилась та самая усталая заточённость, которую я видел у всех, кто слишком долго сидит между стулом регулятора и табуретом инвестора. — Американцы, суки, — начал он, и я приготовился к очередной жалобе. Но тон был не плаксивый, а аналитически-язвительный. — Совсем в свою демократию заигрались. Кто у них там сейчас президент? Харрис? Неважно, смысл тот же: политическая логика убивает экономическую. Санкции — это же просто запрет на расчёт, — недопонимание сочилось из голоса Макса. — Они банку-корреспонденту запрещают проводить наши платежи. Буквально ставят софт на паузу. И вся наша полугодовая работа по структурированию сделки — в мусорку. Потому что какому-то клерку в вашингтонском кабинете на нашей карте красная лампочка загорелась. Он не размазывал обиду, будто это сопли, а чётко, как на совещании, обозначал болевую точку. Как рыбак, который не просто сетует на сорвавшуюся рыбу, а точно понимает, на каком именно узле порвалась сеть. Мои хвосты скрутились, легли мне на колени. Слушать это от него было неприятно. Создавалось ощущение, будто во мне он видел сейчас зеркало тех американцев. — То ли дело немцы, — расправил плечи Шкуратов, и в его позе появилась профессиональная уверенность. — Им всё равно, контракт и выгода — их «ордер»! Пока ты играешь по этим правилам, ты в безопасности. Я не сразу понял, какой ордер имелся в виду. Потребовалось с десяток-другой секунд, чтобы понять, что он склоняет по-русски английское «order» в значении регламента, не приказа, а системы правил. В это время принесли стерлядь. Как только официант нас покинул, Макс продолжил, уже без злости, с холодным презрением: — Фрау Меркель или биоробот Шольц — им плевать на наши внутренние расклады. Им нужна предсказуемость. Евро — не такая истеричная сука, как доллар. — Но доллар и круче, — впервые за весь его монолог сказал я, уже утомлённый этой серенадой. — Поэтому и требует к себе большего. Больше контроля, больше отчётности. Высокая цена за статус резервной валюты. — К сожалению, ты прав… — с горечью в голосе вздохнул Макс, и откусил идеальный кусок рыбы. — Водимся с этими американцами, хотя мы — европейцы, — снова откусив кусок рыбы продолжил Макс. В это время где-то в нём проснулся тот имперский европеец, что после победы большевиков в Париже таксистом работал. О политике Шкуратов предпочитал редко так откровенно выражался, сохранять лицемерную вежливость дорогой проститутки, но сейчас, видимо, его прорвало. Клиентом был он, а усталость, видимо, взяла верх. Своё мнение я оставил при себе. Спросил о другом, прямым взглядом: — А от меня что на этот раз? Декорация для фона? Шкуратов улыбнулся, и улыбка эта была во все 32 зуба, сделанных у первоклассного дантиста. И при этом какая-то расчётливо-обезоруживающая, из арсенала хорошего переговорщика: — Есть одна оперативная история. На следующей неделе переговоры с корейцами. «Зелёный» проект, связанный с компонентами. Очень модно, очень нужно. Первая встреча. Значит ему нужна моя иностранная половина. Её видимость. — Необходим человек в комнате. Внештатно. На четыре, максимум пять часов. Но с головой, — он посмотрел на меня оценивающе, откинувшись на спинку стула. — Не просто сидеть. Слушать, что они говорят между собой, когда делают паузы. И что недоговаривают нам. Улавливаешь разницу? Меня это удивило. Офисную романтику я всегда презирал, за исключением кинка на секретарш. Тут же предлагали стать офисным клерком. — У вас нет кого получше? — с лёгкой ироничной улыбкой поинтересовался я. — Я не разу ни бизнесмен. — Главный по Азии, уволился, сволочь. — В голосе Макса прорвалось раздражение, но не личное, а как из-за сбоя в отлаженном процессе. — Сказал, что устал, что есть дом в Альпах, а вся эта «возня» — кромешный Ад. Представляешь? После он наклонился ко мне, понизив голос до доверительного, делового: — Просто ты сам наполовину кореец, знаешь ваши тонкости. Понимаешь и наш контекст, и их… подводные течения. Формально — просто перевод с делового на русский. По факту — нужен комментарий: что они на самом деле имели в виду, когда скажут «возможно» или «мы подумаем». — Думаешь, скажут? — усомнился я. — Скажут, скажут, — быстро ответил клиент, кивая нервно головой, — все говорят, и они скажут… В это время принесли мой грибной суп. Я поблагодарил официанта, а затем с лёгким прищуром снова посмотрел на Макса. Тот заулыбался, но теперь в этой улыбке читался не только азарт, но и аванс доверия. — Ну вот, — взмахнул рукой Макс. — Одни глаза — а сколько в них загадки. Не поймёшь, согласен ты уже или просто хочешь меня наебать! Это вызвало у меня короткий, горький смешок. Я ещё раз оглядел его: белая рубашка, дорогие часы, уверенная поза человека, привыкшего покупать решения. Затем спросил ровно, без эмоций: — Какой бюджет? — Триста. Уголки хвостов приятно привстали, услышав такую сумму за четыре-пять часов работы. — Разбивка: пятьдесят бонусом сейчас — за то, что отложил другие дела и выслушал, — это было немного, но я не обратил внимание. — Наличными. Всё остальное — после. Часть, как внештатному специалисту, — на карту, со всеми налогами. И бонус, в два раза больше этой «белой» части, чтобы детали остались между нами. — Макс откинулся, приняв позу человека, который сделал чистое, ясное предложение. — Идёт? После он протянул небольшой пресс денег. Я внимательно посмотрел на него. Не на клиента, а на работодателя. В его глазах была не только усталость, но и холодная, профессиональная необходимость закрыть дыру в команде. И я был тем самым временным пластырем. Думал я недолго, даже не из-за суммы, а из-за новой роли в этом театре. — Триста семьдесят пять, — спокойной и лукавой улыбкой ответил я. С помощью хвостов я сумел сделать наведение, будто на зубах моих кубики льда, но мне на них всё равно. На Шкуратова это подействовало. Ничего не сказал, но по глазами видно, что ему это «показалось». Макс почесал затылок, впервые за всю беседу реально промолчал, а затем ответил: — Ладно… Тогда по рукам. И тут же их пожали. Несколько минут мы просто молчали. Каждый уставился в свою тарелку. Тихая музыка с распевным низким мужским голосом доносилась из зала. — Как суп? — спросил Шкуратов, чтобы прервать невозможную для себя тишину. — Надо отдать должное — вкусный, — ответил я, а затем добавил. — Но чуть соли не помешает. Из солонки упало с десяток небольших кристалликов. Чем элитнее ресторан, тем сложнее там посолить и поперчить. Дело своих поваров уважают или просто показывают это. — Был недавно в Куршевеле, — вдруг начал Макс и снова откинулся на спинку стула. — О, и как там? — с видимым (не)интересом спросил я. спросил я. — Знаешь, в чём прелесть? Не в горах даже. А в том, что там до сих пор работает старая формула. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями под кайфом. — Приезжаешь — и ты просто гость с деньгами. Не резидент, не non-dom, не бенефициар какой-нибудь сомнительной юрисдикции. Просто гость. Ты платишь, тебе улыбаются. Весь этот… консенсус. Интернет, кстати, стал лучше ловить, да. А так — всё тот же тихий уголок, где всё прописано в правилах пользования шале. Нормально. Всё нормально. Шкуратов аж взмахнул руками. А после снова наклонился к визитике и вынюхал всё до конца. Резко подняв голову и заёрзал на стуле, задёргал плечами: — Кай-ф… — тихо протянул он, а затем захихикал. Я почти не обращал на него внимание. Просто хлебал свой грибной суп. Какими бы офигенными ни были наркотики, каким дерьмом они ни оказались — к ним привыкаешь. — Я даже соскучился! — продолжил Шкуратов, его речь снова стала быстрой. — В Куршевеле как будто просто евроремонт сделали, а так всё та же старая добрая Европа. Ну, знаешь, ещё до этого пиздеца: до мигрантов, до Крыма, до санкций, до леваков. Там этого нет! Там есть правила игры, а не моральный обстрел с флангов… Макс сделал несколько жадных глотков вина. Глаза его бегали по кругу, на лице была рассеянная улыбка, на лбу — лёгкая испарина. Речь немного сбивалась. Такое чувство, будто дав ему ещё кокаина или спидов, и он совершит революцию скорости. Что за революция скорости? Я сам не знаю. Но явно что-то в духе Фуиме. Только без Д’аннунцио, опьянённого ромом и летящего на аэроплане. Взамен только топ-менеджеры, немного скучные бюрократы, сексуальные секретарши и успех. Глядя на это, Гарри Добюа и Ким Кацураги сказали бы, что пришли к власти моралисты. А после молча продолжили бы исследовать странное убийство в Ревашоле. Но что это я всё о трупах? Всё равно их с кладбища не вернуть, где им самое место! Страшно, когда человек хватается уже за уже умершего, и превращается в некрофила, создавая из воспоминаний карго-культ. Вода в той ритуальной чаше давно протухла, а всё нюхает воздух, будто в нём ещё витает дух. — Возможно, — пожал плечами я, оторвавшись от цепочки мыслей. — Не был там. — Слетай как-нибудь… — начал Макс, но тут же спохватился. — Но в обычную Европу не надо. Говорят, у вас, в Азии, лучше сохранилось. На моём лице появилась искренняя ироничная улыбка. Я приподнял бровь: — И почему же? Что же там сохранилось? Мне в самом деле стало интересно: что этой акуле позднего капитализма так приглянулось в корпоративно-капиталистическая традиции с её фетишизацией основателей-самураев и пожизненным наймом как новой формой дзена. Ответа я не получил — только жест, отмахивающийся от сложности. — В Европе уже нет ничего святого! — быстро, почти испуганно махнул рукой Макс. И тут я понял, что пора пересаживаться. Скоро начнётся новая исповедь — не про сделки, а про смыслы. Порой мне кажется, я всё-таки стал пастором, только без семинарии, в белой рубашке вместо чёрной мантии и с остатками дозы в носу вместо требника. Шкуратов, подперев голову руками, начал рассказывать о времени, когда всё было «нормально» — то есть о временах пятнадцатилетней давности. Он тогда был моложе, нефть дороже, а Медведев ещё фотографировался со Шварценеггером. Я отодвинул тарелку и развернулся к нему всем корпусом, приняв позу внимательного слушателя: локти на стол, пальцы сложены шпилем. Это работа. — Раньше всё, — горько вздохнул Шкуратов, и вздох этот пахнул дорогим вином и кокаиновой горечью, — всё по правилам было. У них бюрократия, но всё стабильно. У нас всё стабильно, но немного по своим правилам. А теперь что? Теперь даже правила играют против тебя… Макс снова вздохнул, и в голосе была настоящая, даже детская растерянность. В этот момент я поднёс одну руку, откуда предварительно вызвал свой запах, к носу Шкуратова. Что-то сказал про духи. Тот отмахнулся, сморщил нос, но вдохнуть успел. Теперь будет спокойнее. На фоне играла какая-то русская инородная музыка — новострой, стилизованный под классику начала прошлого века, аккуратная подделка под тоску. — Вот скажи мне, корё-сарам, — глядя на меня влажными, слишком яркими глазами, но стараясь держать ровный, деловой голос, почти прошипел Макс, — почему все Бога потеряли? Я слегка наклонил голову, будто разглядывая редкий экземпляр. Неясно — про веру он, про метафору или просто выплёскивает абстрактную тоску. Но это и не важно сейчас… Нежно, доверительно, но с лёгким оттенком академической снисходительности — как препод на консультации у уставшего к концу сессии студента, — я прошептал ему на ухо: — Потому что мы его сами убили. — И что на его место? — Пустота. Очень удобная штука. Её можно наполнять чем угодно, — наврал сам себе я, прекрасно зная, что всё не совсем не так. Макс отпил вина. Глоток был долгим, почти лечебным. Он стал заметно спокойнее, плечи опустились. Проглотив невидимый ком, он спросил уже тише, без вызова: — Тогда её надо чем-то заполнить. Пустая бесхозная дырка — это страшно. Отведя взгляд к зашторенному окну, я для вида задумался на секунду. А затем снова посмотрел на Шкуратова. Тот изучал моё лицо с рассеянной жадностью, как будто искал в чертах ответ, спрятанный в самом рисунке кожи. — Так мы его и заполняем — верой и поклонением. — Что?! — в его голосе прорвалось слабое, но острое раздражение. — Народ сейчас ни во что не верит! Им скажешь — они пошлют тебя, потребуют доказательства. Я не спеша закивал, как будто он только что сформулировал блестящую гипотезу. Однако собака зарыта в том, что надо просто эффективнее показывать картинку и не нести полную чушь. Или нести, но уверенно. Чем больше бреда вокруг — тем меньшей чушью он кажется. Я аккуратно взял руку клиента — холодную, с идеально подстриженными ногтями, — и тихо произнёс: — Верят, Макс, ещё как верят. Просто форма другая. Одни — в Иисуса, другие — в его отсутствие. Кто-то — в доллар, кто-то — в Маркса, кто-то — в красоту, кто-то — в «человека». А кто-то — с особым фанатизмом — в неверие ни во что. Большинство просто не могут иначе. — А почему раньше это было не так заметно? — он растерялся, как ребёнок, обнаруживший, что игрушка сломана. — Неужто из-за того, что экономикой не идиоты управляли? Вопрос заставил меня на миг замереть. Потом я нашёл, что сказать — простой, почти шутливый вывод, который, однако, был похож на чистую правду: — Раньше просто интернета не было. Про идиотов знали только в их кругу, а сейчас — каждый их видит. Эта мысль не то чтобы обрадовала Макса, но повеселила. Он засмеялся с ответа-пустышки… а затем почти заплакал. Я поглядел на тарелку с остывающим грибным супом. Осталось всего несколько ложек — и доел бы. Но вместо этого сидел и слушал исповедь, превратившуюся в экзистенциальный надрыв. За годы работы в эскорте я усвоил одно простое правило: не вникать в истории клиентов эмоционально. Профессиональная гигиена — ничего более. Так что Максу сейчас я особенно не переживал, но делал вид, что не безразличен — жизненно необходимая условность, иначе быстро найдут замену. Схватив себя хваткой топ-менеджера, палача похлеще, чем у Майя, — чтобы вырвать себя с края Шкуратов произнёс: — Ну да же… вы же корейцы. У вас вообще идолы на сцене танцуют. Надо же, целую индустрию построили… И вам всё равно! — рассеянно проговорил слова Макс. — Это у нас государство вынуждено защищать чувства таких же, как я… Я сдержал смешок. В целом, он был прав: айдолы — это идолы. Но всегда умиляло это лобовое попадание в некую суть через стену культурного непонимания. — Вы просто не можете понять нашу духовность! — бессильно ударил кулаком по столу Макс, и столовые приборы жалобно звякнули. — Вам только своя экзотика важна, своя красота, своё бабло. Он сглотнул комок горечи — настоящий, физический ком в горле, — а после выдохнул, и в этом выдохе было что-то окончательное: — А самое грустное… что мы — такие же. Мы точно так же поклоняемся Франклину и своей особой исключительности. Только у нас это называется «стратегией развития». Враньё одно… Я не успел ничего ответить — ни согласиться, ни поспорить с этой горькой, острой простотой. Он просто положил голову мне на плечо. Внезапно, без спроса, как падает уставший подросток. Я почувствовал, как рукав моей чёрной рубашки становится слегка влажным. Теплота и влага проступали сквозь ткань, достигая кожи. Хвосты мои растерялись: некоторые встали колом, другие скрутились в комочек. Я устало вздохнул — не из сочувствия, а из глубокой утомлённости, — и провёл ладонью по его затылку короткими, механическими движениями. Он не сопротивлялся. Его дыхание стало глубже, прерывистым. В зале по-прежнему лилась та самая музыка — новострой под старину. А мы сидели так: я — с прямой спиной и почти пустой тарелкой перед собой, он — сломанный и плачущий на плече. Где-то через полчаса я вызвал ему такси. Сумел разобрать в его уставшей, полупьяной и заплаканной речи нужный адрес. «Хотя бы он сам за себя сумел заплатить, — и на том спасибо». Усадил его с пиджаком в чёрную машину, и та уехала к ждущей его жене и дочке. Оставил официанту чаевые, лёгким кивком головы попрощался и ушёл из «Сѣверянинъ». Привычный шум Петербурга. Сигареты Chapman. Вишнёвый дым никотина ударил приятно в нос. — Всё шито-крыто и корыто, — заметил я и улыбнулся. Своеобразное послевкусие и приподнятое настроение — приятный вечер. Прохладный, свежий воздух. Не спеша, наслаждаясь звуками города — голосами, шумом, криками, музыкой — я отправился к метро. Полный вагон метро. Все друг друга немного толкают. Запах пота, аромат чьих-то духов, дыхание усталости и вкус подпортившийся еды витали в вагоне. Слегка покачивает и щёлкает, как типограф станок. А в наушниках играли Ateez: You're the one I'm tryna finish Ice on my teeth, ice on my teeth Ice on my teeth, on my white tee, uh Ice on my teeth, ice on my tee Ice on my teeth, on my white tee, uh … 난 지금 마치 violin 맨 위에서 부르지 이름 끝에는 priority 먼저 앉지 여전히 난 시작부터 main course 썰어 먹지, diamond cut 관심 없어, love call 씹어버려, keep 'em shut Настроение было хорошим — чего поделать? Футболка уже почти высохла. Я слегка кивал головой в такт музыке, хвосты нелепо двигались. Будь возможность — вообще бы станцевал… И тут, как только мы отъехали от Горьковки, я почувствовал тепло в спине. Сперва не придал этому значение. Но оно нарастало. Уже через полминуты повернулся — и увидел два зелёный глаза. Тут же вздрогнул. Она смотрела на меня… Та незнакомка, которую я видел на прошлой неделе. У неё всё такие же нежные черты лица. Незнакомка быстро отвернулась, хихикнув. Я сглотнул слюну и сам отвернулся. Моё сердце быстро забилось. Я сам не понимал почему. Нет, это не любовь. Это как… чёрт, что это? Будто я встретил того, с кем никогда не был знаком, но знал о нём страшную тайну — и то, всё это далеко от передаваемых чувств. Клетка языка не давала вырваться из неё, заперев меня в тисках передаваемого набора звуков и смыслов. Я снова украдкой посмотрел на эту рыжую. Она на меня. Снова отвернулись. Лёгкий жар появился во мне. Лёд на зубах и губах подтаял. Встрепенувшись, попытался взять себя под контроль — слабо получилось. Так и стояли, нелепо приглядываясь, пока она не вышла на Чёрной речке. Я проводил её взглядом. Перед тем, как двери закрылись, незнакомка махнула своими хвостами. Красиво… СТОП?! ХВОСТАМИ?! Так она тоже лиса? Это ввело меня в некий ступор. Потребовалось несколько минут, чтобы привести себя в порядок. Тело было напряжено. Хотя, до этого я встречал и волков-оборотней в погонях, и русских медведей с широкой душой и суровым нравом. А Собчак так вообще лошадь под прикрытием. Так чему я удивляюсь? В сердце что-то ёкнуло. Дрожь пробежала по телу, заставив опустить плечи. А затем встрепенулся. Привычное ощущение тела стало возвращаться. Хотя, и со странным послевкусием. Мало ли какие разумные животные встречаются в Петербурге…