Этот безумный день

В корейской корпоративной культуре существует интересная традиция: активно дрочить на труп основателя компании. В банке, где работал Максим Шкуратов, можно уловить нечто похожее. Только взамен поклонения отцу-основателю — почитание священной коровы бюрократии и истории self-made. Это сближает их с нашими братьями из Индии и Америки. Переговоры велись в формате 5 на 5. Начались ровно в 10:00. Даже как-то непривычно от такой пунктуальности. Большой светлый офис. Серое небо проникало из окон, а светодиодные лампы мягко освещали всё пространство. Чёрные офисные кресла, тёмно-коричневый стол и светлые стены. Свежо. Даже как-то стерильно. Будто кто-то сделал лоботомию. Хотя, может, так и задумано — чтобы не отвлекаться на лишнее и сосредоточиться исключительно на бизнесе. С российской стороны — Максим Витальевич Шкуратов, пара его подчинённых, человек из другого отдела и я, как внештатный сотрудник. С корейской — аналогичная по должностям ситуация. Только ещё переводчик. На мне белая выглаженная рубашка с закатанными рукавами и чёрные брюки. Волосы ухожены — потратил на это время, обычно позволяю себе лёгкую растрёпанность. Любимые духи Tom Ford Tobacco Vanille. Всегда на какие-то важные для меня мероприятия их использую. Стабильно. Говорят, это признак мастерства. А в России ещё и важная скрепа. Скрепа, которая, скорее всего, будет держать все эти бумаги договоров вместе. Прошло уже два с половиной часа. Акулы позднего капитализма и их падаваны обсуждали что-то о совместном предприятии, инвестициях в технологии. Корейцам понравилось, что у нас банкинг толком не регулируют. Русским понравилось, что у нас высокотехнологично. И на освободившемся месте капризного бывшего партнёра тут же появился более сговорчивый. И, надо сказать, пока всё выглядело неплохо. Но сами переговоры начали меня уже утомлять. Я смотрел на её лицо. Она была здесь. Как работник с корейской стороны. За десять лет Гихё Су Нам сильно изменилась. От той бунтарки остались только очертания. Теперь это свободная бизнес-леди, с юбкой чуть выше колен и в идеально выглаженной белой рубашке. Чёрные волосы до плеч, а взгляд спокоен. Она, конечно, узнала меня. Смутилась на несколько мгновений — и снова эффективный делец. Какое-то странное чувство охватило меня с ног до головы: с одной стороны холодное презрение к кому-то из прошлого, с другой — жгучее желание разобрать по кусочкам свой позвоночник от всего этого. Хвосты страны скрутились между ног. Перевёрнут с ног до головы как аркан, и охвачен хомутами почему-то. Хотя всё это мне кажется. Потребовалось самоблодание, чтобы отвлечься от разглядывание прошлого и вернуться к переговорам сейчас Переговоры наконец вошли в ту самую вязкую, продуктивную фазу, когда презентации уже позади, а конкретика начинает проступать сквозь общие слова. Сегодня были смотрины вживую — не бумажная концепция, а плоть и кровь будущего СП. Суть проста: создать финтех-платформу для альтернативных платежей и трансграничных операций. Маршрут, где не летают орланы с долларами на крыльях и драконы с юанями. Уж слишком они поверили в свою гегемонию. Со стороны корейцев царила безупречная, отполированная гармония. Такая, что бездна, посмотрев в ответ, увидела бы ещё одну бездну. Старший у них — господин Ким — говорил мало, задавая вопросы короткими, точными фразами, которые переводчик превращал в развёрнутые предложения. Его взгляд, направленный чуть выше переносицы Шкуратова, был лишен агрессии — лишь спокойная, почти медитативная концентрация. Когда речь зашла о модулях кибербезопасности, его подчинённый, молодой инженер, включил планшет и продемонстрировал его интерфейс. Жест был не для русских — он был ритуалом уважения перед самим господином Кимом, доказательством готовности команды. Гихё — её роль я так до конца и не понял — записывала какие-то данные в планшет. Пока она не произнесла ни единого слова. — Наша система активно использует квантовую криптографию, — голос инженера был ровным, как монорельс. — Это не требование рынка. Это наша выбор. Доверие — это не функция, это фундамент. Правда переводчик озвучил это чуть более монотонно — но суть не потяралась. Каждое их «да» после уточнения означало не согласие, а «я вас услышал». Настоящее согласие придет позже, из сеульского офиса, и будет облечено в форму безупречного документа. Или не придёт… Со стороны россиян энергия была иной — стратегической, наступательной. Максим Шкуратов откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Он не перебивал, внимательно сверля взглядом господина Кима. Когда корейцы закончили свой блок, он едва заметно кивнул человеку из другого отдела, а после из отпил минералки отполированного стакана. Тот, ещё не мэтр бизнес-культа, но уже не падаван, начал говорить — быстро, с легкой хрипотцой, как будто объясняя что-то очевидное. — Понимание локального рынка — это не про то, где кнопка «купить», — сказал он, переводя взгляд с господина Кима на переводчика и обратно. — Это про то, где находится дверь в заборе регулятора. Иногда её нет. Иногда она не там, где должна быть. Мы знаем, как строить проходы… А далее он щелкнул презентацией, и на экране всплыла схема, напоминающая молекулу ДНК — запутанные связи юрисдикций, налоговых льгот и валютных пар. Стал объяснять про клиентскую базу. Я потёр переносицу. От всего этого уже начинала болеть голова. Всё вышесказанное — более-менее похоже на суть того, что я сумел исчленить из множества сложных терминов, недомолвок и условностей двух высококонтекстных культур. Хотя мы и любим фетишизировать большой бизнес и кончать на пачку хороших купюр, далеко не все смогут оседлать этого Левиафана. А все они, видимо, смогли не только успешно оседлать, но и поставить его на службу своему кошельку и кошелькам множества бушующих пользователей. Конечно, они получат в разы больше, но это уже мало кого волнует, кроме догматично-левых целок, которые как самоцель оголяют себе нерв и верещать, что это почему-то ужасно. Такая странная гуманность акул позднего капитализма, которые, поедая много мелких рыбёшек, дают жить другим. Птенцам плевать, откуда мать берёт корм. А моим хвостам нет — от всего этого они лежали, будто тухлые. Даже глядя на Гихё, я ощущал, будто между нами стена — ни-че-го. Поэтому быстро отводил взгляд в сторону. Всё это странно… Перед финальным раундом обсуждений, даже скорее уточнением деталей, и подписанием всех бумаг, был получасовой перерыв. Чтобы головы немного остудить и уж точно в ту графу поставить подпись — любую, лишь бы процесс уже мучительно начался. Корейцы, выстроившись в бесшумную, почти монашескую процессию во главе с мистером Кимом, отправились в свой заранее забронированный переговорный бокс — обедать привезёнными из ресторана супами и бефстрогановами. Широкое русское гостеприимство не может не вызывать улыбку. Мы же с Максом — на перекур, в застеклённую капсулу для курильщиков на двадцать первом этаже, откуда открывался вид на серое питерское полуденное небо. В капсуле пахло уличной прохладой и химическим освежителем воздуха. У меня шёл дым от Chapman, у него — от Cigaronne. Шкуратов расстегнул две верхние пуговицы рубашки. На его лице была лёгкая, почти мальчишеская улыбка победителя, который вот-вот возьмёт свой трофей. — Ну что?! — спросил он воодушевлённо. Я затянулся. Горький холодок табака щекотал горло. Глядя на мутное стекло, по которому сползали пару капель дождя, я ответил: — Ну может несколько важных бумаг подпишут, но не все. — Почему это? Его улыбка тут же замерла. Он потупил взгляд, внимательно смотря на меня. В его карих глазах отражался не вопрос, а требование. Требование подтвердить его картину мира. — Потому что окончательное решение, ну, в тех самых деталях, которые и есть вся суть, будет приниматься в Сеуле. А сегодня… — я сделал театральную паузу, щёлкнув пеплом в пепельницу в виде аскетичной хромированной чаши, — сегодня это так, «декларация о дружбе и взаимных намерениях». Ни улыбки, ни иронии, ни досады не было на моей мордочке, чтобы ещё тут применять разные маски. Голова слишком ощутимо болела от этих переговоров. Хвосты вяло свисали между ног. Шкуратов сморщил лицо. Все его черты — густые брови, острый нос, надбровная дуга, мягкий подбородок — съехались к центру в гримасе детского недовольства. В этот момент он был похож на Донни Трампа, который только что понял, что не смог заключить быстрой сделки, и теперь нужно кричать «fake deal!», но некому. — Зато шанс, что в Сеуле одобрят, — очень высок, — подбодрил я его, пытаясь сгладить углы. — Мистер Ким был сегодня… расслаблен, доволен, судя по всему. Даже позволил себе мног… — я остановился, пробуя на вкус слова, — немало мимики лицом. А это важно, значимо… — То есть они нас… проверяют? — медленно поднял одну бровь Максим Витальевич. В его голосе было уже только холодное, деловое любопытство хищника, который понял, что попал на чужую территорию, где пахнет иначе. Я молча кивнул. — Придётся подождать, — пришлось мне поговорить очевидное. — Ясен хуй! — резко ответил Шкуратов. — У вас, Восток — это дело тонкое! А у нас рынок по-другому строился, — потёр переносицу Максим, будто у него начиналась мигрень. — И как же? — спокойно, но искренне поинтересовался я. Он замолчал, задумался, ища нужное слово. В его карих глазах промелькнула буря, хотя ни один мускул не дёрнулся на лице. А после, не в силах больше молчать, Макс быстро продолжил, будто снова нюхнул кокса: — Есть у нас байка, ещё из девяностых, — уточнил он. — Встречаются два бизнесмена и договариваются о продаже трактора за десять миллионов. Ну вот, пожали руки и разъехались. Один — трактор искать, другой — бабло. Ни бумаг, ни гарантий, ни вот этого всего… — он махнул рукой, указывая на невидимый из кабинки офис с его стерильными столами и проекторами. — Сейчас, конечно, и деньги есть, и трактора на складах, и офисы приличные, и какие-никакие гарантии. Но принцип тот же! Решается всё на встрече, иначе это просто игра, чьи переговорщики лучше заболтают. После Макс замолчал, сглотнул слюну и отвёл взгляд. Я же неожиданно расхохотался, глотая горький дым так, что он ударил в легкие и вызвал спазм. Закашлялся, давясь и смеясь одновременно, вытирая выступившие на глазах слезы. Это было до дикости забавно и горько. Мои хвосты скрутились между собой в игривый клубок. — Хорошо у вас, — улыбнулся я в полный рот. — Красиво. — Ага, — фыркнул Шкуратов, но уже без злости. — Красиво. А вот придётся теперь ждать решения их центра. Он всё ещё говорил с лёгкой раздосадованностью. В голосе появилась усталость: — Шиза какая-то, — почти беззвучно, под нос, пробурчал он, и резко затушил свою сигарету в хромированной чаше, будто убивая какую-то мелкую назойливую букашку, что не вовремя подвернулась под руку. После Максим Витальевич развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Остался только запах дорогого табака и послевкусие неразрешённого напряжения. Тягучая тишина повисла в капсуле. Успокоив дыхание я крикнул ему вдогонку в пустой коридор, зная, что он не услышит: — Говорят, шизофрения делает свободным! Эхо не ответило. Только вентиляция продолжала монотонно гудеть. Я докурил свой Chapman до фильтра, чувствуя, как никотин бьётся в висках ровной, тупой волной. Сузил взгляд. — Либо больным… — тихо добавил я в такт этому гулу, уже в абсолютной тишине. Пока был ещё перерыв, я попытался поговорить с Гихё. Хотя желания общаться не было никакого, я всё равно потащился её искать. Обошёл несколько этажей, но не нашёл. Основную группу переговорщиков из Кореи я нашёл быстро. Они были довольны после вкусного обеда, но там были не все, в том числе и Су Нам. Спрашивать прямо у своих соотечественников, где она, было бы глупо. А самостоятельно я её не нашёл. Поэтому молча вернулся в переговорную. Почти всё из сказанного Максиму Витальевич я предугадал. На этом всё, большего говорить нечего. Просто подписали декларации о намерениях и ещё одну бумагу, которая давала чуть больше дивидендов для будущего. Шкуратов сумел продавить, хитрый хрен. Я даже одобрительно поглядел на него. Правда, растянулось это всё почти на полчаса — церемониальность. Подписали, пожали руки, сказали приятные слова друг другу и проводили корейских партнёров. Поблагодарив всех российских коллег, Максим Витальевич сказал, что не смеет задерживать. Но затем щёлкнул пальцами и попросил меня остаться. Я устало вздохнул и поглядел на Шкуратова. Было душно, а на виски что-то давило, будто вентиляциязасорилась. — Просто хотел сказать отдельное спасибо, — поняв всё по выражению моего лица поспешил объясниться Макс. Я вежливо-мило улыбнулся. По–профессиональному. Так, как улыбаюсь всем клиентам. — Для меня это тоже был интересный опыт, — пожал я протянутую руку. Даже не сорвал. — Может, тогда к нам штатным сотрудником? — неловко улыбнулся делец. — Азиатский рынок огромный, — в его голосе прозвучала само убаюкивающая надежда, — думаю, там есть что покорять. Ответ не заставил себя долго ждать: — Спасибо, пожалуй, откажусь… За усталой улыбкой скрывалось искреннее нежелание как-либо связываться со всем этим. Слегка поморщил нос. Хвосты устало дёрнулись. Хотелось уже уйти из этого места. Места, где никому никогда уже не стать героями «Меча и Магии». Лучше навсегда останусь на один раз внештатным консультантом. — Тогда условия о неразглашении помнишь? — уточнил Шкуратов, не смея больше настаивать. Я кивнул. Ком появился в горле. Не получилось проглотить. Духота. Макс улыбнулся и отпустил руку, а после достал конверт из кармана и протянул его мне. Как и договаривались — там было в два раза больше белой. — Остальное сегодня вечером, — Макса я знал, поэтому мог ему доверять. — До свидания, — лишь кивнул я головой напоследок. Голос мой был краток. Выйдя из Лахты, я отправился к Прозрачному мосту. Дул неприятный ветер, шла лёгкая морось. Было прохладно, а на душе — противно. Голова тягуче болела, волосы вмиг стали влажными. Сам я жадно глотал освежающий воздух, пытаясь избавиться от кома в горле. Рядом на на полной скорости проносились машины. Чуть не облили! В голове всё никак не строилось сравнение с немецкими автобанами… Всё никак не шло в го… Всё никак не шл… Вот, прикрываясь рюкзаком, я уже прошёл через весь пост… Но остановился, глубоко вдохнул и крикнул: — 씨발 존나 짜증나! И ушлёпал дальше. Благо, рядом был Starbucks. Красотка-Сирена на зелёном фоне всё так же с позитивной улыбкой комсомольца смотрела вперёд. Ну, хотя бы астероид в честь компании не назвали, а можно было бы — зря вкусный кофе что ли готовят? Решил взять себе Эггног латте. А что? Можно сказать, у меня тоже праздник — эти пять с половиной часов закончились. Как будто вечные, и каждый совершенно разный. Голова раскалывается от них. Кофе не поможет, но взбодрит до кровати. Даже немного подешевел — почти за пять сотен рублей, вмести шести. Спасибо, Американским богам и брошкам Эльвиры Сахипзадовны за это. Электронные кассы сломались. Пришлось встать в живую очередь тел, что жаждут кофеина и тепла картонных стаканчиков. Мир съёжился до спины впереди стоящего человека. Я не сразу понял, что передо мной Гихё. Узнавание пришло не через лицо — его я не видел — а через затылок, пучок волосы и изгиб шеи. И запах — смесь дорогого кондиционера для волос и какой-то пудры. На задней стороне шее за эти десять лет появилась часть иероглифа, который я не запомнил. На секунду-другую мир замер, и даже голова стала меньше болеть. Всё сузилось до точки предо мной. А затем, с густой слюной сползающей по глотке, также быстро пришло я тягчуюу норму. Губы сами произнесли на корейском: — Не ожидал тебя здесь встретить. Слова получились медленными, вязкими. Су Нам встрепенулась, её плечи чуть дёрнулись, как от лёгкого разряда. Неподвижно постояла секунду-другую, а затем слегка пожала плечами: — Взаимно. Голос её был сухой, лишённый даже налёта удивления. В этот момент мой мозг отказал. Просто отказал. Я не придумал ничего лучше, чем выдавить из себя банальность: — Как жизнь? Будто после десяти лет мог быть какой-то искренний или просто длинный ответ. Но всё лишь бы прервать молчание. — Нормально… — так же безучастно, механически ответила Гихё и чуть двинула головой, глянув на меня через плечо уже прямым, быстрым взглядом. В её глазах не было ничего — ни упрёка, ни любопытства, лишь глубокая профессиональная усталость. Наверное, такая же, какая была у меня в тот момент. — У меня тоже нормально, — непроизвольно ответил я. Она промолчала. Так мы простояли в тишине, нарушаемой только шипением кофемашины и приглушёнными разговорами, какое-то время. Я уставил взгляд в сторону, читая «кофе латте раф американо» как мантру, которая не спасала. И ничего. Мозг окончательно деградировал — думать было больно, да и не получалось. В голове была лишь Пустота… нет, просто пустота. Тут подошла очередь Су Нам. Гихё выпалила что-то на ломаном русском, с характерным корейским акцентом на последних слогах. Бариста не понял. Со второй попытки, ткнув пальцем в меню, она объяснила. Всё это вызвало у меня лёгкую, непроизвольную усмешку — не злую, а какую-то физиологическую, от несоответствия. Немного лёгкую, истеричную. Гихё не обратила внимания, лишь, получив чек, отошла в сторону к столику. Я так же спокойно, на автомате, сделал свой заказ («Эггног латте, большой») и отошёл в другую сторону. Мы стояли теперь под углом в девяносто градусов, стараясь не глядять друг на друга. Гихё почти моментально кинулась в телефон. Она печатала быстро, яростно, большими пальцами — может, мистеру Киму что задержится, может, спутнику о выборе кофе, может, подружкам жаловалась на день, может, родителям, что всё хорошо. Моей измотанной головы хватило сил сообразить этот стандартный набор вариантов и с облегчением на нём остановиться. Больше голова не работала. Капут… После этого я хотел было подойти, но ноги сами не пошли. Хвасты уцепились за ножки стула, прося остановиться. При этом меня как будто что-то толкнуло в грудь. Остановился на полушаге… Потом уже сделали её кофе. Она, не сказав «спасибо», не глядя по сторонам, взяла стакан, прижала его к груди, как щит, и ускользнула из Starbucks’а. Оставалось только посмотреть ей вслед. Чего я только ожидал? Дождавшись своего сладкого «праздника», я молча отправился домой. На устах — смешанное послевкусие: горьковатый привкус разбитости от дня и тонкое, едкое разочарование и от Гихё, а от самого себя. Ну и карамельный вкус кофе… И над всем этим — тяжёлое, неподъёмное одеяло невероятной усталости, в котором хотелось утонуть, чтобы ничего больше не чувствовать и не соображать. Ни договоров о сотрудничестве, ни Левиафанов, ни затылков с иероглифами на шее. Ни-че-го…