Open mic

На сцену open mic в баре 1703 вышел рыжий пёс. Бодрый, весёлый и с привычными синяками под глазами. Он слегка потряхивал собой, снимая отсавшееся напряжение. Его хвост активно вилял, слегка подрагивал кончиком, а в кульминации шутки отбивал короткие, ритмичные удары по ноге отутюженных брюк. Пёс рассказывал те шутки, что, чуть изменённые, пойдут в новый концерт. Вздыхает, уставившись в пол где-то перед сценой, носом к полу, будто что-то вынюхивает в пыли, потом резко, вскинув морду, в зал: — Короче, я недавно поймал себя на том, что у меня всё… ну типа… нормально. Деньги есть, я в нормальном браке, да не без притbрок, но у всех так, у руля России — вроде адекват, Ракета — с ним тоже всё нормально. И, кажется, хули я жалуюсь? Но я сижу такой… А чё так тихо-то? Где подстава? Где, сука, традиционный пиздец, подкрадывающийся сзади? Да, это был Поперечный. А я пришёл развеяться в свой выходной, послушать шутки. — Я ж привык, блять, — раздражённо-рассеянно, как будто злясь на судьбу, прошипел Данила. — Я за эти годы выработал прям иммунитет к хорошему. У меня организм уже не верит, что бывает «стабильно и нормально». Я теперь просыпаюсь утром, смотрю — солнце светит, кофе вкусный, в новостях ничего особо не горит… и у меня сразу шерсть дыбом встаёт от панической атаки. Как будто попал в свой собственный сериал. Даня скривил гримасу испанского стыда. Зал засмеялся. — Вы хули смеётесь? — поддержав смех и виляя уже всем корпусом от удовольствия, спросил Поперечный. — Представьте, вы попали в свои фантазии-нетакусь, пока были подростком. Скажите же, кринжатина та ещё?! Зал приутих, и Данила, с улыбкой на лице, слегка склонив голову набок, восликнул: — А что сейчас не смеётесь? Не смешно? Это Россия! От такого неожиданного Жириновского moment зал зааплодировал. Я тоже, легонько. Почесав за ухом тыльной стороной ладони — жест, который со стороны смотрелся как усталое потирание виска, — комик продолжил: — При этом я отдаю себе отчёт, что не мне жаловаться на это. Я — медийное лицо, деньги есть, узнаваемость есть. А для кого-то это время — то, что они ждали. Цены нормальные, зарплаты растут, инфляция падает. Ребят, честно я очень рад за вас, за нас! А после комик вздохнул и повернулся к другой части зала: — Вы же понимаете, мы радуемся тому, что у нас просто нормальный президент. Насколько занижена планка. Как будто вышли из абьюзивных отношений, и просто попался нормальный новый партнёр — и сразу: «Вау, круто!» И это пугает. Никогда не думал, что я буду политическим тревожником. Я рассмеялся. Всё-таки за российской политикой интересно наблюдать… на расстоянии. Данила разогнал, что Палков на третьем сроке превратился в Виктора Петрова из «Карточного домика», даже больше операций сделал. Линник в 18-24 годах из либерального «отличника» превратился в панковского защитника консервативных ценностей, пускай и технократичного. Н-(запретного слово)-ого посадил вот. А сейчас президент Казаков — ну норм. Я сидел и улыбался. Мой лисий нос улавливал его запах — не псины, а чего-то дикого, шерстяного и тёплого, смешанного с ароматом дешёвого барного виски. Всё-таки прелесть России в том, что она превратила политику в спектакль, и не дай Бог в него поверить или слишком серьёзно к нему относиться — с ума сойдёшь. А так улыбка и слёзы от всего этого. В тот момент я волосами на затылке почувствовал какое-то острое тепло. Быстро закрутил головой, огляделся. Какой-то животных холод пробежал по телу, заставив огрызнуться. Но быстро попытался взять себя под контроль. Только послевкусие чего-то тёплого и неизвестно нового, что заставило напрячься. В зале сидел один старый лис — его я знал хорошо. И девушка, похожая на ту незнакомку из метро. Нет, у меня окончательно паранойя, пытаюсь найти её лицо в других. Дебил… Уставился снова на сцену. Прежде чем уйти со сцены, Данила вздохнул и проговорил: — Но честно, так заебали ФБК. Вечно срутся в Твиттере, отменяют «ненастоящих» оппозиционеров, и требуют, чтобы им донатили. Честно — заебали. Я ещё в двадцать первом году говорил, что митинги выдохнутся. А они ничего не меняют, лишь говорят, что те, кто с ними не согласен — агенты Кремля, — Данила развёл руками, сетуя на знакомую многим боль, а затем, поймав тишину зала, закончил: — В такие моменты реально думаешь — Триединая Русь матушка помоги, — и завыл. — Матушка земля, белая берёзанька… Зал засмеялся и зааплодировал. Овации залили весь бар. Кто-то засвистел. То ли поддерживал, то ли осуждал. Думаю, если бы были цветы — их кинули. Комик послал воздушный поцелуй в небо и крикнул: — Всем спасибо, и всем хорошего вечера! В тот короткий минутный промежуток я ещё раз оглянулся. Без труда заметил глазами русо-рыжие волосы и лицо, что установило свой взгляд в телефон. Уголки губ невольно дёрнулись вверх. Следующим на сцену вышел Дима Коваль. Два топовых комика за один вечер — цена билета на полторы тысячи дороже обычного оправдала себя. Быстро, с фирменной смесью самоиронии и внезапной злости на весь мир, комик начал: — Короче, я понял одну пиздец какую важную вещь после примерно семи лет «ну типа почти отношений». Когда ты долго холостой, то сначала просто страдаешь. Он вытянул спину, а его кошачий хвост выпрямился. Да, Коваль тоже был оборотнем. Только, в отличие от рыжей дворняги Дани, это была смесь перса и британца. Поправив свою длинную шерсть на голове, Дима продолжил: — Потом начинаешь ебаться на раз, два, три, потом уже и не считаешь. Потом эти короткие истории превращаются в какой-то бесконечный кастинг: «Привет, я Дима, 32 года, чувство юмора есть, член нормальный, депрессия управляемая, аллергии нет, готов встречаться 2–3 раза в неделю, пока не надоест одному из нас. Резюме присылать в личку». И вот ты сидишь на этом кастинге с другой стороны. Затем комик в своей привычной манере стал жаловаться, что уже не 23, когда ты просто «ой, она красивая, пойду попробую», и теперь выёбываешься, доказываешь, рекламируешь себя, говоришь, что не псих, что не будешь ревновать к каждой сосне, посуду помоешь без напоминаний… — Лишь возьми меня, я хороший мальчик, я постарался! — после Дима сделал паузу, и оглядел весь зал, а затем, как будто выплёвывая комок шерсти из горла, продолжил. — И в какой-то момент ты так заёбываешься это всё доказывать… что просто перестаёшь. Ты такой: «Знаете что? Идите нахуй!» И дальше его понесло, что уже не притворяешься идеальным кандидатом на роль «нормального парня», потому что… — Я уже столько раз становился «лучшей версией себя» для кого-то, что в итоге эта лучшая версия осталась у меня, — Кобель самодовольно хихикнул. — И мне с ней охуенно. У меня это вызвало улыбку узнавания и полного согласия. В зале кто-то одобрительно захлопал в ладоши. Выслушав похвалу, комик продолжил рассказывать про свой распорядок дня, который его вполне устраивает, разбавляя порой шутками. А затем произнёс: — Я сам себе хозяйка, бариста, психолог и любовник. Ну, почти любовник. Вот только одна проблема осталась, мелкая такая, но пиздец как раздражающая. Секса постоянного — нет. То есть я могу себе устроить секс. Легко. Тиндер, бар, бывшая, которая внезапно вспомнила, что «а помнишь? как мы…». Но это опять тот же кастинг. А рука уже болит, да и настоящая вагина поприятнее покупной. В зале засмеялись, как школьники смеются над пестиками и тычинками. У меня тоже это вызывало улыбку. — Опять «привет, как дела», опять переписка, опять «а давай встретимся», опять ритуал, — Дима вздохнул и признался, как будто себе. — А я уже старый, ленивый и избалованный своей же компанией. Далее он продолжил рассказывать про зону комфорта: — И вот сидишь ты такой в своей охуенной холостой жизни, весь такой самодостаточный, прокачанный, с деньгами на кармане, со вкусом в шмотках, с чувством собственного достоинства размером с Эверест… и понимаешь: блять, я стал настолько крутым, что теперь даже мне самому со мной тяжело конкурировать. И вроде бы я выиграл. А вроде бы и проебал самый приятный бонус в этой игре. Так что если вы сейчас в коротких отношениях, в ситуациях «ну типа встречаемся», в бесконечном «доказывании, что ты заслуживаешь любви» — продолжайте. И далее комик стал уговаривать молодые парочки продолжать встречаться. Довести до точки кипения… — Потребность в дофаминовой любви и постоянных отношениях — это всё-таки переоценённая хуйня, — тихая пауза, горькая улыбка, разводит руками. — Но чтоб это понять… приходится сначала очень сильно их захотеть. Под аплодисменты Коваль театрально поклонился и покинул зал. После того как open mic закончился, я отправился к бару. Заказал себе белого русского. Всё ещё один из самых лучших коктейлей, что я пил. Обернувшись в сторону зала, я ещё раз выловил глазами ту незнакомку — русо-рыжие волосы, хвосты. Всё при ней. Сидит, что-то активно печатает в телефоне, уголки губ приподняты, будто выиграла с кем-то спор. Залив в себя немного коктейля, отправился к столику. — Мне кажется, или мы уже виделись? — выдавил я первое, что пришло мне на ум. Но хотя бы уверенно. Да, 27 лет, а нормально подходить знакомиться так и не научился. Иронично с моей второй «профессией». Девушка медленно отвела взгляд от экрана. Секунду изучал меня — не торопясь, будто решая, отвечать ей или нет. А затем иронично хмыкнула: — Уж не думала, что подойдёшь. А то сколько пялился на меня, думал не замечу? Уголки моих губ чуть сами дёрнулись наверх: — Ну, как видишь, решился. Я подсел рядом, не спрашивая разрешения, — она и не ожидала другого. — Ники. Девушка приподняла одну бровь: — Прям Ники? Неожиданно, — а после представилась. — Ну а я Ада. — Тоже редкое имя в этих краях, — пожал плечами я и ещё немного отпил. — Как выступление? Ответ не заставил себя долго ждать: — Нормально, — наклонила она голову к плечу, прядь волос скользнула на плечо. — Честно, кот мне понравился больше всех. — Коты всем нравятся, — выдохнул я. — И пользуются этим умело, — заметила девушка, что-то допечатала в телефоне, а затем снова бросила изучающий взгляд на меня. — А у тебя, как я заметила, есть привычка пялиться на незнакомок в метро? Я чуть не поперхнулся белым русским. Лёд звякнул о стекло. — Вообще-то ты тоже на меня глядело тогда. Так что это взаимно, — уголки моих губ снова чуть приподнялись. Но это уже была более наглая улыбка. Ада протянула: — Это та-а-ак… Пауза. Снова оценивающий взгляд. А затем быстро и неожиданно произнесла: — Но как будто глядеть в ответ на того, кто смотрит на тебя — это более нормально. — Ты к тому, что я первый начал? Победно улыбнувшись, собеседница молча кивнула головой. — Ну, парни же обычно делают первый шаг. Вот я начал, — ответил я первое, что пришло в голову. Ада вдруг рассмеялась — коротко, но искренне. Один смешок, второй, третий. Она откинула голову чуть назад, обнажив шею, и покачала ею, словно не веря. — Ладно, чувство юмора у тебя есть, парень. Это хорошо. После этих слов она взяла свой бокал, в котором плескалась кровавая Мэри, сделала маленький глоток и посмотрела на меня поверх края — глаза чуть прищурены, губы влажные от напитка. Тишина повисла между нами — густая, как сигаретный дым. — Не думал, что тебя это удивит, — начал я. — Обычно мы, лисы, наоборот, на людей смотрим, прежде чем… — …прежде чем выберем их жертвами, — с нотками усталости в голосе закончила Ада за меня. Глаза её блеснули — жёлтым, лисьим отблеском под неоновым светом: — Вообще-то я лиса приличная. На людей уже не охочусь… по крайней мере в том виде, в котором ты имел в виду. После поставила бокал на стол с тихим стуком. Пальцы прошлись по краю стекла — медленно, задумчиво. — Хотя, если кто-то сам напрашивается… Я отпил ещё немного — больше для того, чтобы выиграть секунду, и уклоняясь от её намёков: — В принципе, я тоже. Ада хмыкнула — звук вышел низким, почти ленивым, как будто она слышала подобное множество раз. Может, так оно и было. Один из её хвостов лениво качнулся за спиной и нарочито, без всякой случайности коснулся моего бедра. Мягкий пушистый кончик вызвал лёгкий разряд нежного электричества по всему моему телу. Я не удержался. Собственный хвост дёрнулся в ответ — не сильно, но достаточно нагло: лёгкий, игривый щелчок по её колену, как напоминание, что я тоже здесь не просто так сижу. Ада замерла на полсекунды. Бровь поползла вверх. В глазах промелькнуло настоящее удивление, которое затем сменилось чем-то гораздо более опасным. Я принял это за это чистый и яркий интерес. Зрачки чуть расширились: — Вау! — Я тоже лис, не забывай, — на моём лице появилась мило–нагло улыбка. Так, слово за словом, мы разговорились… Типичный российский small talk, который всегда о чём-то большем, чем просто «Как жизнь, чувак?». Ада оказалась приятной женщиной — немного уставшей, немного ироничной стервой. — Знаешь, — сказал я, отхлёбывая свой белый русский, — вся эта хрень была бы гораздо круче, если бы мы были как в старой игре. Ну, восьмибитной. Сидишь себе в баре, пиксельный такой, и тебе диалог выскакивает. Ада хихикнула и почесала за ухом. У неё там была серьга в виде крошечного скипетра. — И почему же? — хихикнула она. — Да ни к чему. Просто сидим и вздыхаем. Это же красиво. Как кат-сцена — меланхоличная музыка, пиксельный дождь за окном. Ответ не заставил себя долго ждать. — Я, конечно, не спец в играх, но вроде там всегда общая цель, которая двигает сюжет. Разве у нас она есть? Я пожал плечами. На моём идиотском лице появилась лёгкая улыбка: — Эм… нет? Может, оно и к лучшему. Зато есть бар, напитки и этот разговор. — Как знать, как знать, — тяжело вздохнула собеседница. Мы снова замолчали. Разбираться в перипетиях игровых сюжетов смысла жизни сейчас не было никакого желания. Из колонок над стойкой бармена полз какой-то ретро-альбом с закосом под 70-е. Не Kavinsky, и не Лёва из Би-2 с его странным альбомом, а что-то среднее. — По крайней мере, — сказала Ада, глядя на соломинку в своём бокале, — после этой кат-сцены игра не сохранится. Никаких последствий. Просто… вылетел диалог и всё. Я задумался. Мысль была интересная, но слишком сложная для субботы. Голова уже гудела приятно и тупо. — Ну а вдруг? — ухмыльнулся я. — Думаешь, персонаж знает о своих смертях? Или что его можно сохранить? Ада тяжело вздохнула и отпила ещё немного кровавой Мэри: — По крайней мере, игрок знает о смертях персонажа. Разгонять заумную мысль, что душа и есть игрок, а тело лишь персонаж, я не стал. Голова не хотела об этом думать в заслуженный входной. — Может быть, — а после непродолжительной паузы, глядя на пустоту бара я с усмешкой добавил: — По крайней мере, игрок всегда сможет вернуться к этой кат-сцене. А после допил свой белый русский почти до конца. — Кстати, про котов. А как тебе Коваль? — спросила вдруг Ада. — Свой шарм есть, хотя Поперечный мне больше нравится. Собеседница легонько фыркнула: — Хотя мы псовые, этот рыжий мне никогда не нравился. — На вкус и цвет, — пожал плечами я. В моём голосе прозвучало безучастное спокойствие, а хвосты продолжали также безразлично свисать между ног. Ада фыркнула: — Взрослый способ уйти от ненужной ебли мозгов. Извини меня за мой французский. — Ты про что? — приподнял бровь я. — Про признание, что у каждого свой вкус и цвет, — посмотрев на меня как будто снизу вверх прояснила Ада. — И разве это плохо? — Знаешь, иногда хочется просто поговорить с тем, у кого другая точка зрения, чтоб он её объяснил, а не только в очередной раз слышать прописные истины. Несколько секунд я молчал. Пожал плечами. А потом вдруг вздохнул и с непредвзятый напором типа «я тут консультант и всё поясню» произнёс: — Не соглашусь, в мире много высоковозростных долабёбов, которые пытаются другим навязать свою точку зрения. Ада хихикнула. Это действительно было неожиданно. — Ладно, снова рассмешил, — улыбнулась девушка. — Но неужто ты думаешь, что они действительно в это верят, а не просто делают деньги как умеют? — Есть, конечно, и те, кто ради денег в это дерьмо погружаются, но настоящие долбоёбы — кто за идею объявляет крестовый поход. Ада задумчиво кивнула головой: — Красиво сказано. Красиво большинство учителей обосрал. Тут уже рассмеялся я и чуть пошатнулся на стуле: — О, Боже! Ты про них?! — Ну так многие же учителя продают другим «их мнение». Я кивнул головой несколько раз в полном согласии: — Да, это так и это только их проблема! Между тем, чтобы написать в газете мнение, которое человек примет за своё, и целенаправленно пытаться в втолкать другим, что только твои мысли истина — есть большая разница. Пускай, далеко и не все её чувствуют… Ада чуть прищурилась: — Думаешь? — Как педагог по образованию говорю. Девушка улыбнулась: — Самокритично, парень… Мне нравится. Сделав довольный, суженный лисий взгляд, я улыбнулся: — Мне кажется ты сама учитель. — Думаешь? — снова наклонила голову Ада. — Кажется. — В России говорят, что когда кажется надо крестится, — спокойно парировала собеседница. В ответ я сделал театральный круг глазами. Томный вздох сорвался с моих губ. А затем развёл руками и улыбнулся: — Куда же без этого! Девушка хмыкнула: — А так ты почти прав. Тётя всю жизнь учителем проработала. Я решил ничего не отвечать. Всё-таки, не зря она так акцентировала внимание, что я обосрал моих коллег. На чужое нам такое внимание не обращаем. Достаточно быстро Ада допила Кровавую Мэри, будто это был шот водки. Справедливости ради там оставалось немного. — Может, спишемся как-нибудь в телеграмме? — успел предложить я, поняв, к чему всё идёт. Недолго думая, девушка спросила: — Думаешь, надо? — А почему бы и нет? — Иногда разговоры в баре лучше оставлять разговором в баре, не думаешь? — с лёгкой покровительственной улыбкой ответила Ада. — Нет, не думаю… — нагло улыбнувшись, будто Хан Соло, улыбнулся я. — А если всё-таки отвечу «нет»? — кокетливость не покидала мою собеседницу. Я спокойно пожал плечами: — Тогда не буду настаивать… — И всё?! — искренне вопросила Ада. Секунда-другая тишины. А затем я как ни в чём не бывало ответил: — Ну, могу тебя силой заставить. Но сперва нам надо поехать туда, где ещё не догадались, что женщины тоже люди. — В паблики токсичных подростков и тридцатилетних девственников? — не растерялась Ада. Я искренне улыбнулся: — Можно и туда. Почесав себя за ухом, моя собеседница легонько вздохнула: — Думаю, можно и обменяться номерами. Я улыбнулся. Через пять минут мы уже вышли из бара. Проскользнув мимо нескольких кирпичных домов по дорогам дворов, на которых ещё 7 лет назад Ресторатор ездил на своей новой бэхе, мы вышли к Лиговскому проспекту. Прохладный субботний вечер. Типичная осень. Пыль от дороги. Яркий свет уходящего за горизонт солнца. — Ты куда? — поинтересовался я у Ады. — Домой, — спокойно пожала плечами собеседницы. Я достал пачку Parliament. Щёлк-щёлк. Дым никотина в лёгкие. — Куришь? — подняла вверх бровь Ада, заказывая такси. — Угу, а ты против? — Нет, — улыбнулась она. — Просто предпочитаю электронки. От них руки не так сильно воняют. — Справедливо, — вздохнул я. — Далеко живёшь? Голос девушки был твёрдый и уставший: — Думаю, тебе это пока не важно знать. Я не настаивал. Через несколько минут подъехало такси сливово–синего цвета. Достаточно быстро. Много странных законов в России, но могли хотя бы тачки противного цвета запретить. Ада повернулась ко мне, улыбнулась и полушёпотом произнесла: — Спасибо за вечер. Было приятно. Я слегка кивнул головой: — Ещё спишемся. Ада сделала круг глазами и фыркнула. После села в такси и уехала. Проводив машину взглядом, сам слегка недовольно фыркнул от этого цвета. А потом улыбнулся. Всё-таки не зря сходил на open mic. Повернув голову, я уставился на павлина, смотревшего на меня через постер на стене дома. Одновременно надменный и ироничный взгляд, как будто сразу призывающий не обижаться на то, что он, самолюбуясь, обосрёт себя и зал. «Но ведь это шутка, вы все в теме, да?» — спросит затем, улыбаясь. А ведь когда-то павлин ещё не старел… — Интересно, он до сих пор сухарики рекламирует? — подумал я, засмотревшись на рекламный плакат нового концерта Воли. А после встрепенулся и отправился в сторону метро. Забавно, бесхвостые обезьяны думают, что ими управляют рептилоиды и оборотни, но кроме самих людей мало кто захочет лезть в это болото. Хотя, справедливости ради, Жириновский был той ещё жабой…