Интерлюдия (Война в Доках VI)

— Я доставил её так быстро, как только мог, но…

Доктор Уильям Морган, заведующий отделения травматологии Центральной Больницы Броктон Бэй, был, пожалуй, первым из двух людей вне семьи, общение с которым давалось Амелии Даллон без серьёзного труда. Это было удивительно — учитывая, что из всего персонала больницы он громче всего возражал против того, чтобы допускать кого-то вроде неё к лечению пациентов. Ещё до триггера ей всегда было неприятно общаться с незнакомцами — зачем? Зачем общаться с теми, кто не мог предложить тебе ничего, кроме пустых бесцельных разговоров без малейшего смысла? Даже внутри семьи Амелии нравилось общаться разве что с Викторией, и иногда, если у неё было слишком хорошее настроение, то с Кристалл. Эрик был слишком шумным и ярким, и напоминал ей Дина — чего было достаточно для того, чтобы молодая героиня мгновенно исключила его из списка приятных целей для общения. Марк… До того, как депрессия настигла его, был приятным собеседником. И, признаться, после начала болезни, стал лишь лучше. Он не требовал от неё ничего, а общались они раз в несколько дней, перебрасываясь парой слов. Как дела в школе? Хорошо. А в больнице? Тоже. Не устала? Нет. Хорошая работа. Ага. Его пустое любопытство. Её откровенная ложь, нужная для того, чтобы избежать долгого и ненужного разговора, который бы не принес ни ей, ни ему радости. Зачем? С какой целью говорить правду, если даже от Вики она старалась держать ту в секрете? Правду, заключающуюся в том, что вот уже многие годы ей не приносило ни малейшего удовольствия исцелять людей. Сначала это было интересно — как сложный биологический пазл, к которому у неё всегда было готовое решение. Это ведь так интересно — когда жизнь человека зависит от тебя, и его спасение зависит только и исключительно от того, насколько хорошо ты воспользуешься своей всемогущей силой. Зачем пересаживать сердце, если она могла вырастить новое за три минуты, был бы только рядом донорский материал, в качестве которого могла сойти обычная свиная нога? Зачем Броктонской Центральной команда хирургов-травматологов, если невысокая четырнадцатилетняя девчушка с веснушками и в нелепом белом халате с красными крестами в одиночку за пять минут делала то, что они не смогли бы сделать и за час, даже с самым лучшим оборудованием? Первые полтора месяца владения силой были лучшими в её жизни. Даже Кэрол, отношения с которой у неё никогда не складывались, начали налаживаться. Вики, всегда радующуюся даже малейшим успехам своей непутевой младшей сестры, мгновенно принялась рассказывать о том, какая Панацея замечательная. И даже это геройское имя — вызывающее, яркое, словно бросающее своим существованием вызов всему миру, возвещающее о приходе того, кто был способен исцелить любую, даже самую страшную травму, было выбрано ею в те месяцы счастья. У неё были и другие варианты. Эскулап, Шалфей, Изида, Асклепий, Знахарка — черт возьми, да целителей в мире было так мало, что она могла выбрать почти любое имя на свете. Но её эго, её самовлюбленная жажда признания, не позволило ей выбрать что-то менее вызывающее. Нет. Она, с молчаливого согласия семьи, стала Панацеей, взвалив на себя груз, к которому никогда не была готова. Это было легко, когда ей нравилось. Найди занятие себе по душе и тебе никогда не придется работать — так сказала учительница из начальной школы Аркадии, цитируя какого-то очередного древнего философа. Тогда маленькой Амелии это показалось глупостью, но в те месяцы она поняла, о чем говорила женщина. Каждый день ей хотелось побыстрее высидеть бесконечные и скучные уроки, чтобы побыстрее отправиться в Центральную Броктонскую. Тогда она была ещё новинкой, кем-то абсолютно невозможным и невероятным для Броктон Бэй. Крошечной, хрупкой целительницей, спасавшей людей сотнями ежедневно, не делая различий. Её вознесли на пьедестал, да и она сама была рада этому возвышению. Панацея, черт возьми. Лекарство, исцеляющее все на свете. Все пошло не так, когда она поняла, что не собирается работать с мозгом. Конечно, это не было физическим ограничением её силы, как она заявляла каждому желающему — нет. Это была её принципиальная, единственно верная позиция. Слишком уж много пространства для ошибки, слишком легко было изменить то, что менять нельзя. Одной легкой манипуляцией она могла бы развить у человека шизофрению или деменцию, которые бы проявились лишь годы спустя. Слишком высокий риск. Слишком высокая ответственность.

—… на стол, сейчас же. Мне нужен биоматериал для…

И, примерно тогда, она поняла, какую глупость совершила, взяв на себя имя Панацеи. Как она могла объяснить женщине, обратившейся в больницу в последней надежде на спасение дочери, что не собирается исцелять ту? Из принципов — не меньше. Крики той женщины, потерявшей всякую надежду, её обвинения — горькие, но правдивые… Они не были тем, что окончательно сломало юную героиню. Но, по иронии судьбы, это была та же пациентка. Она вернулась в больницу спустя три месяца. Похудевшая, осунувшуюся — её красивые черные волосы были спутаны, и в них было полно седых прядей. Амелия прекрасно знала, что произошло, еще до того, как услышала, что её дочь умерла от рака мозга — ведь она сама видела эту огромную, страшную опухоль, засевшую так глубоко, что ни один, даже самый лучший хирург в мире, не дотянулся бы до неё. Эта опухоль была у неё в руках — она могла растворить её за полторы минуты… И ещё за пять минут разобраться со всеми метастазами. Рак был одной из самых простых в исцелении болезней — с её силой. Панацея была готова к проклятьям и ненависти, которая пылала в глазах разочарованной женщины три месяца назад. К чему она была не готова — так это к смиренным и горьким извинениям и признанию, что героиня «сделала все, что могла». Спустя два часа её, заплаканную, измотанную, обхватившую колени руками и до сих пор истерично всхлипывающую, нашел Уильям Морган. Старый врач, критически осмотрев её, вздохнул и отвел ту в свой кабинет, поставив перед ней чашку чая и пачку засохших, таких твердых, что было немудрено сломать об них зубы, крошащихся кусков печенья. Он ничего не говорил — просто смотрел на неё своими старыми глазами, которые видели слишком много врачей, похоронивших своего первого пациента. Именно тогда медик со стажем почти в четыре десятилетия и объяснил Амелии, что выступал против её назначения не из-за того, что не доверял её профессиональным навыком. — Уверен, что если все мои хирурги будут оперировать двадцать четыре часа в сутки, имея лучшее в мире оборудование, они, быть может, смогут сравниться с одной третьей частью того, что ты делаешь. — Сказал тогда доктор, задумчиво попыхивая сигаретой (курить её, к слову, тоже научил он. Точнее она просто начала повторять за стариком, а он был не против). — Я понимаю, почему идея допустить подростка в операционную не вызывает оцепенения у чиновников из нашего департамента. Они не врачи, а счетоводы. Но я не понимаю, как мои коллеги могут считать, что ребенок может быть готов взвалить на себя такую ношу. Она, кажется, возразила тогда, что значение имеют только количество спасенных жизней. А он просто посмотрел на неё тяжёлым, холодным взглядом, и покачал головой, высказавшись коротко и ясно. Тогда она не поняла его ответа, и осознала его много позже. — Врачи сражаются за то, чтобы спасти как можно больше людей. А не как можно быстрее. Пока ей нравилось исцелять, процесс шел быстро и без каких-либо осложнений. Казалось, что сама её сила помогает, подталкивает и ведет юную целительницу за руку, подсказывая самые элегантные и простые методы решения любой, даже самой сложной, проблемы. Она могла пересобрать человека с ожогами восьмидесяти процентов тела в состоянии клинической смерти за полчаса, не отвлекаясь от разговора с медсестрой рядом — потому что тогда она чувствовала себя всесильной. Для Панацеи не было невыполнимой задачи. А потом — не сразу, конечно, нет, постепенно, очень постепенно… Это перестало быть новым. Слёзы счастья на глазах тех, кто ждал вестей из реанимации, перестали согревать её сердце, а начинали раздражать. Крики боли и мольбы о помощи не вызывали сочувствия, а короткое и злое «почему пациент до сих пор в сознании» к реаниматологу, который часто работал в связке с ней, из-за её нежелания работать с мозгом. И, что самое ужасное — ощущение от спасения чужой жизни перестало быть чудом. Это стало статистически ожидаемым результатом, который от неё требовали. Спасение перестало быть разовой акцией, но стало доступной услугой, предоставляемой ею ежедневно, по четыре, пять, а иногда и десять часов в день. Сила словно следовала за её эмоциональным настроем. То, что когда-то было ей интересно, стало обычной рутиной. Остановка сердца, повреждения тела в автокатастрофах, пожары, удары током — большинство случаев были неизлечимыми травмами для любого обычного целителя… Но для неё это было шаблонным, скучным случаем, который не приносил ей ничего, кроме смутного ощущения «неправильности». Словно сама её сила возмущалась вместе с ней тому, насколько шаблонными и скучными делами ей приходится заниматься. Насколько больше она могла бы сделать. Это было не пустым бахвальством — несколько лет назад она лечила жертву очередного психопата-подражателя Бойне. Он, как тот думал, мастерски изменил биологию человека, поменяв местами конечности и внедрив в человека геном кубомедузы, создавая омерзительного голема из прозрачной, мягкой и ядовитой плоти. Это было омерзительно. Отвратительно, ужасно… Пока она лечила его, расщепляя тело на составляющие и выращивая заного руки, на этот раз привычные, пятипалые конечности, единственное, она не была преисполнена праведной ярости, как должно целителю. Нет, нет, конечно, как такая испорченная тварь, вроде неё, могла чувствовать что-то, что должен был чувствовать обычный человек — нет. Амелия Даллон, грёбаная Панацея, думала о том, насколько небрежной и любительской была работа перед ней. Она могла бы сделать лучше. Она бы легко сделала лучше, куда более изящно и смертоносно — да так, что человек при этом был бы рад новым изменениям. Легкое исправление здесь, небольшое улучшение там — и почти бессмертное существо, взявший весь регенеративный фактор медузы… Полчаса работы — и перед ней был бы уже не Homo Sapiens. Она, именно она, Амелия Даллон, была бы архитектором новой ступени развития человечества. В той палате она могла создать Homo Futuris одним усилием воли. Начать новую ступень человеческого развития — если бы перестала тратить время на бесцельную и бесполезную битву со смертью. Там, где она исцеляла одного, погибало десять. Где с трудом спасала десять, умирала сотня. Где, надрываясь, сквозь хронический недосып и разрывающую голову мигрень, побеждала смерть в сотне случаев, открывая глаза осознавала, что на кладбище стало больше на тысячу могил.

—…мне плевать! Сначала я спасу свою сестру, а потом…

Амелия Даллон вела безнадежную схватку против человеческой природы без малейшей надежды на победу. Ведь она сражалась с десятитонными утяжелителями, которые она же сама и навесила на себя в своем патетичном приступе высокомерия. Думая, что сможет одолеть черного жнеца, не прибегая к радикальным мерам. Ещё когда она проходила тестирование мощности в Протекторате (который знал пусть не все, но гораздо больше общественности про её истинный потенциал), одним из условий присвоения ей рейтинга Контакта, что звучало куда менее опасно, чем Мастер и Технарь со специализацией в биотехнологиях, было ограничение на создание любых организмов для помощи в исцелении. Именно поэтому, несмотря на то, что Панацея могла бы создать универсальную донорскую машину, которая бы самостоятельно вырабатывала достаточно любой требуемой крови для переливания, она не могла этого сделать из-за ограничений. Искусственные внешние органы, которые можно было бы, как симбиотические организмы, временно вживлять в человеческие тела для стабилизации их состояния в профессиональной среде, было под запретом. Чертовы улучшенные универсальные лейкоциты, которые бы уже были приучены давать имунный ответ сотням, тысячам известным человечеству болезням, которые можно было бы использовать как универсальную вакцину, ей тоже не разрешили.

— Не глупите, Эберт-сан. Я не собираюсь больше участвовать в сражения в ближайшее время, так что из всех собравшихся именно я являюсь наиболее подходящим донором.

Она не просто сражалась со смертью с утяжелителями. Она сражалась со смертью голыми руками, потому что даже инструменты делать ей было запрещено. Но как бы это было просто… Как бы чертовски, мать его, просто это было, если бы её на одну короткую секунду перестали сдерживать. Если бы она позволила сбросить с себя цепи самонавязанных запретов, и просто начала делать то, ради чего всегда была создана. В конечном итоге… В конечном итоге, Панацея сражалась со смертью, в то время, как могла её победить. Игра в поддавки, где враг был тем, кто угрожал человеческой расе с момента её существования, а она, единственная, кто могла дать ему отпор, была закована в цепи страха. В первую очередь — собственного. Потому что худшее, что могло случиться с человечеством — быть улучшенным кем-то вроде неё. Извращенной мерзостью, которая, глядя на творение рук безумного хирурга, сшившего человека и медузу, чувствовала презрение от несовершенства конструкции. Ведь, как шептал её разум, если бы перед ней было творение рук настоящего профессионала — Ампутации, останки чьих жертв ей доводилось изучать… Она была бы восхищена. Испугана, разъярена и ошарашена, да, но превыше всего — восхищена жестокой изящностью конструкции. Судьба человечества не должна находиться в таких руках. Образ будущего должны создавать люди, вроде её сестры, сиятельной Виктории Даллон, способной одним своим видом вдохновить людей стать лучше, или, на худой конец, в Уильяма Моргана, профессионала в своей среде. Единственный из Центральной Броктонской, который хоть немного, но понимал её. Она сама не знала, в какой момент призналась ему в этих мыслях — в какой из бесконечных визитов в его кабинет после смены, где они оба курили и молчали. Ей было это нужно, чтобы отойти от тяжелого рабочего дня, а он… Она не знала, почему он это делал. Эти двое, странная пара старого доктора и молодой целительницы, почти никогда не разговаривали. Но тишина, внимательные взгляды и миражи табачного дыма в воздухе передавали их эмоции лучше любой речи. Иногда она все же заговаривала, высказывая то, что таилось в душе — что боялась рассказать Виктории. Мистер Морган просто насмешливо фыркал, бормотал что-то про «юношеский максимализм» и позволял ей выплеснуть горечь и негодование от битвы, которую она не могла выиграть. Возможно поэтому, из-за этих встреч, а, быть может, из-за её статуса Панацеи и члена Новой Волны, именно ей доверили читать речь на его похоронах, которые были чуть меньше года назад, прошлой зимой. На них она тихо бубнила текст, написанный не ею, от имени Броктонской Центральной Больницы выражая сочувствие семье жертвы и горе от потери «великого профессионала и хорошего человека». Это тоже была смерть, которую она могла предотвратить. Вышедший вечером за чертовой пачкой сигарет, которая закончилась раньше времени из-за того, что она сама, своими руками, забрала у него из прошлой двенадцать из двадцати сигарет, старик дошел до магазина недалеко от Больницы. Расплатился на кассе наличкой, а на входе нарвался на какого-то пьяного парня, столкнувшись с ним. Отравленный алкоголем мозг, видимо, воспринял столкновение как агрессию — и молодой бритоголовый молодец, занявший бронзу на соревнованиях по боксу в колледже, одним профессиональным ударом отправил старика в нокаут, из которого тот так и не вышел. Она не знала этого. В этот момент она считала трижды проклятые логарифмы в школе, а потом, как ни в чем не бывало, пошла в больницу. Не обнаружила Моргана у себя в кабинете для привычной планерки, и, ничего не подозревая, просто начала свой привычной обход. Остановка сердца, рак, снова рак, сложное наследственное заболевание, которое она исцелила за пару минут, снова сердце, травма позвоночника… Тот день ничем не отличался от череды обыденных. Доктор Уильям Морган умер спустя сорок минут от кровоизлияния в мозг, так как никто не додумался вызвать скорую помощь из находящейся буквально под носом Центральной Броктонской. Продавщица испуганно закрылась в подсобке и названивала боссу, прося инструкции, что ей делать, а пьяный разносил магазин, так как никак не мог понять, как ему оплатить ящик жестяных банок пива. И никому, ни единой живой душе, не было важно, что единственный взрослый, кого уважала Панацея, умирал рядом с ними. Она бы ему не помогла — не напрямую, по крайней мере. Но она могла удостовериться, что шунтирование пройдет успешно, и не заденет и так поврежденный мозг — они бы могли слить лишнюю кровь, могли бы… Это было совсем не сложным повреждением. Она бы могла… Могла просто притвориться, что с мозгом все в порядке. Закрыть кровоизлияние из одного сосуда заняло бы у неё полторы секунды, а растворение крови и, как следствие, сокрытие любых последствий травмы быть может ещё минуту, или полторы. Скорую не вызвали. Старик, научивший её курить, ругаться и быть хорошим врачом, умер в паре сотен метров от Панацеи. Был бы он жив, то непременно гаркнул бы на неё, сказав, что она слишком многое берет на себя — но ведь это было не так. Если бы… Если бы она никогда не обретала эту силу, то эта безумная, невероятная по своей власти способность досталась бы кому-то другому. Кому-то достойному, кто смог бы распорядиться с ней куда как лучше, чем некто вроде неё. И тогда, быть может… Быть может, к этому моменту, человечество бы уже вступило в новую эпоху, а она сама осталась бы единственной не обладающей силами частью семьи Даллон. Вряд ли она чувствовала бы себя более отверженной, чем сейчас. Сейчас, когда единственный человек, кого она искренне, всей душой, до сгорающего от боли и ревности сердца, любила, истекала перед ней кровью. Рука Амелии рванулась вперед, игнорируя все на свете — Тейлор, что ворвалась в Кафе пятнадцать минут назад и начала сбивчиво объяснять, что происходило за те часы, что у них не было связи, Энн, что настойчиво пыталась узнать, что случилось с её сестрой, лишь больше паникуя от сбивчивых и пустых ответов Гуанинь, и, конечно, Ли, который ворвался с её сестрой на руках в Кафе, пинком вышибив дверь. Его одеяния были покрыты кровью, как и руки, как и маска — все, все вокруг него было в крови. Крови её сестры. Неуязвимой Славной Девочки, Виктории Даллон. Амелия действовала, не раздумывая. Одним взмахом приказала положить ту на стол, превращая его в импровизированную операционную, нашла источник, откуда бы брала ресурсы для перестройки организмы (обычно она не имела права брать его у людей, но прямо сейчас ей было плевать на правила и запреты). У неё не было даже времени на панику или страх, нет — единственная эмоция, которую испытывала Панацея, всемогущая целительница из Броктон Бэй, была злость. И в первую очередь — на саму себя, что позволила своей сестре так пострадать. На Тейлор Эберт, которая втянула их в этот бардак. На весь мир, который решил дать силу исцеления человеку, который не имел никакого права лечить других. Руки аккуратно опустились на деформированные плечи. Амелия не смотрела на внешний вид, мгновенно считывая сигналы сбоящего, погибающего организма. Информация хлынула ей в мозг бесконечным, обильным потоком, в котором она ориентировалась с опытом бывалого рулевого. Её сила не делала различий, не умела отделять важное от неважного — но она умела. Сначала, — как наяву, услышала она ворчливый голос того, кого не смогла спасти. — Определись, что угрожает пациенту здесь и сейчас. Не торопись лечить — если он дожил до тебя, то пять секунд на полную проверку у тебя есть. Тем более, что у тебя это столько и занимает… Не торопись. Правильный диагноз — залог успешного лечения. Нижние конечности. Множественные оскольчатые переломы. Тройной перелом левой большеберцовой кости. Одинарный перелом левой малоберцовой кости. Сложный перелом со смещением правой большеберцовой кости, разорваны кровеносные сосуды и мышцы. Двойной с серьёзной трещиной перелом правой малоберцовой кости. Многочисленные переломы коленных суставов. Разрывы связок — пяточной, таранно-малоберцовой, пяточной-малоберцовой на обоих конечностях. Многочисленные ушибы. Размозжение мягких тканей. Компартмент-синдром в стадии ишемии. Приоритет стабилизации — средний, приоритет лечения — средний. Грудная клетка. Тяжелый ушиб легких, нарушение газообмена, нарастающая гипоксия. Многочисленные разрывы альвеол. Незначительный гемоторакс. Пневмоторакс как следствие семи переломов боковых дуг ребер. Приоритет стабилизации — высокий, приоритет лечения — высокий. Пациент шевелится. Анестезиолог занят непонятно чем, поэтому приходится работать самой. Синтезировать ударную дозу эндрофинов, гарантированно выключающих сознание и вызывающее подавление острого болевого синдрома. Пациент отключается. Можно продолжать. Позвоночник и верхние конечности. Компрессионные переломы грудопоясничного и поясничного отдела со значительным боковым смещением. Повреждение связочного аппарата позвоночника, ушиб спинного мозга. Переломы лучевых костей правой и левой руки. Ушиб суставов. Разрыв связок, вывих со смещением правого плечевого сустава. Приоритет стабилизации — низкий, приоритет лечения — низкий. Сердечно-сосудистая система. Травматический шок III степени, вызванный критической потерей крови, болевым синдромом и массивным разрушением мягких тканей. Гиповолемия. Приоритет стабилизации — средний, приоритет лечения — средний. Рабдомиолиз, вызванный попаданием миоглобина и калия, продуктов распада мышц, в кровоток. Приоритет стабилизации — высокий, приоритет лечения — высокий. Центральная и периферийная нервная система. Хронический болевой синдром. Повреждены малоберцовый и большеберцовые нервы, защемлен и значительно поврежден седалищный нерв. Приоритет стабилизации — средний, приоритет лечения — низкий. Общий вывод? Критическое состояние. Ни один человек в мире, даже самая лучшая команда хирургов никогда в жизни не смогла бы справиться с этим. Но она была Панацеей — целителем. И для неё? Для неё это было выполнимо. Пациент выживет. Даже несмотря на то, что её палата — общий зал Кафе в Доках, вокруг вместо врачей — паникующие люди, которые начинают вносить в зал новых пациентов. Все это не так важно прямо сейчас — ведь в это мгновение Панацея приняла привычный для себя вызов смерти. Она не сможет победить её. У неё нет на это ни сил, ни воли, ни помощи. Но она сможет вырвать у смерти одного-единственного человека — а потом повторит это столько раз, сколько у неё будет сил стоять на ногах. Вся её жизнь состояла из людей, которых она спасала — это было тем единственным, в чем была хороша младшая Даллон. Она не была умной или красивой, доброй или нежной — ей этого и не надо было. Главное — она могла спасать жизни. Забрать биоматериал. Сначала стабилизация. Затем лечение. Приоритеты? Кости могут подождать. Легкое — нет. Амелия Даллон начала с грудной клетки. Временно искусственно насыщая кровь, поступающую в мозг пациента кислородом, она принялась реконструировать легкие. Для начала самое сложное — восстановить разорванные альвеолы — крошечные пузырьки тысячами сшивались и вырастали из ниоткуда, сменяя поврежденных на своем посту. Растворить кровь в легких, удостовериться в удалении остатков продуктов распада, использовать кровь как материал для дальнейшей перестройки организма перед ней. Временно растворить ткань кости, пробившей плевру, перекрыть кровотечение, восстановить кость — не намертво, нет, просто оформить её внешний вид, чтобы вернуться к ней позже. Удостовериться в работоспособности. Прекратить искусственное обогащение крови кислородом, удостовериться в том, что легкие работают. Сломанные ребра вновь царапают внешнюю поверхность — вновь начать насыщать кровь кислородом, растворить острые углы костей, мгновенно зарастить возникшие царапины. Отключить насыщение кислородом, позволить легким работать, запустить… Давление падает. На повторном запуске легких она потеряла двенадцать секунд, и за это время ситуация успела ухудшиться. Раздавленные ноги продолжают кровоточить, открытые переломы с каждым толчком сердца исторгают из себя кровь. Пульс повышается, ускоряя кровопотерю. Терморегуляция тела сбоит, кожа холодеет. Не закончив с легкими, целительница принимается за работу в другой части организма. Оставить кости сломанными, отключить нервы — надо было сделать это раньше, а не возиться с эндорфинами и обезболиванием. Пациент обездвижен, даже случайно не может ничего, кроме как дышать. Теперь кости останутся на месте, не угрожая новыми разрывами. Кровопотеря растет. Она забирает биоматериал у донора, «выпивая» его и забирая разом с полтора килограмма, даже не глядя на то, что поглощает. Позже, все позже. Синтезировать кровь прямо в желудочках, пустить по большому кругу кровообращения. Кровопотеря усиливается, но это не критично, при необходимости она всегда может добавить новую. Главное — устранить источник. Миллионы крошечных разрывов капилляров стягивались десятками тысяч в секунду, словно бесчисленная плеяда крошечных хирургов с немыслимой скоростью латали поврежденные сосуды. Кровь перестала покидать организм, но проблема сохранилась, только усилившись от резкого притока плазмы в кровоток. Распухшие мышцы бесконечно накачивают кровь продуктами своего распада, загрязняя её. Почки и печень не справляются, задыхаются, сражаясь в немыслимой, невозможной борьбе. Панацея помогает, бросая все — недостаток крови в организме, вновь начинающие заполняться жидкостью легкие, вручную насыщая поступающую в мозг кровь кислородом, и борется с погибающими нервами, вызванным острым компартмент-синдромом. Слишком высокое давление внутри системы кровообращение убивает нервы быстрее, чем она успевает их восстанавливать. Состояние ухудшается. — Больше! — Рявкнула она коротко, вскинув левую руку. Ей надо было больше биоматериала! Чем, черт возьми, они там занимаются? Чья-то теплая, дрожащая рука ложится в её распахнутую ладонь, и целительница хищно сжимает её в своей хватке, вытаскивая ресурсы из ещё одного организма, бросая все на единственную цель — спасения пациента. Она не может сделать фасциотомию, разрезав ткани вокруг сосудов — слишком долго, слишком медленно сработает эффект, в то время как давление внутри поднимается слишком чертовски быстро. У неё есть семь секунд до первых разрывов — и она находит решение. Сердце замедляется, а сами мышцы подчиняются её воле, увеличивая объём мышечных футляров, физически расширяясь и освобождение место для каналов. Быстрее, быстрее — она подгоняет себя, бесконечно увеличивая их объём. Грубо, но эффективно. Она исправит это позже. Мозг пациента демонстрирует признаки кислородного голодания. Причина? Замедление кровообращения приводит к оттоку крови от мозга, а сама она, занятая перестройкой организма, слишком увлеклась и перестала накачивать кровь кислородом. Насытить — проблема временно исчезает, но это невозможно делать постоянно. Нужно более постоянное решение. Легкие. Полны жидкость. Расщепить, превратить в биоматериал и использовать дальше. Откуда жидкость?! Панацея сканирует весь организм вновь, собирая и агрегируя сотни показателей, рисуя клиническую картину лучше самого нового технарского оборудования. Ответ находится быстро — острый респираторный дистресс. Так быстро? Следствие быстрого заживления? Нет времени думать. Снизить чувствительность иммунного ответа до нуля, у неё нет времени разбираться, что происходит в точности. Она отключает всю систему целиком, игнорируя бесчисленные вирусы, ринувшиеся атаковать организм. Разберется с этим позже. Пока разобраться с основным. Убрать воспаление — долгий и сложный процесс, который занимает у неё минуты реального времени. Проблема не решена — временно купирована. Она вернется к этому позже, когда закончит с остальным. Неизбежно наступление острой почечной недостаточности в перспективе ближайшей минуты. Очевидная проблема. Миоглобин, выделяющийся из разорванных мышц сразу в кровь, достигает критической концентрации, буквально уничтожая почки, неспособные отфильтровать его настолько быстро. Она быстро прерывает лечение воспаления, переходя к следующей проблеме. Сначала мышцы. Нет. Сначала очистить кровь — процесс диализа, занимающий часы, проходит в полторы минуты. Она бесконечно очищает кровь сотнями миллилитров сразу, выпустив внутрь микроорганизм, точечно пожирающий продукты распада мышц. У неё нет времени делать правильно — она импровизирует, и сила откликается на её зов. Лечение проходит быстрее, лучше, гораздо точнее, чем обычно — стоило лишь начать использовать на сотую долю её таланта больше, чем обычно. Агрессивные микроорганизмы, подобно лейкоцитам очищают кровь, а затем обрушиваются на успевшие начать плодиться и закрепляться в условиях отсутствия иммунного ответа вирусы, распадаясь в безопасную плазму мгновением после окончания зачистки. Почки до сих пор работают на пределе, но теперь протянут подольше. Мышцы. Ей не хватает биоматериала. — Ещё! Кто-то вновь подставляет руку. Мышцы бугрятся и движутся под её волей, срастаясь в сотнях местах сразу. Работа тонкая, филигранная, Амелия чуть замедляется, идя сверху-вниз, безжалостно расщепляя мышечные волокна и проращивая новые на их месте, сцепляя все ещё раздробленные кости и фиксируя их на месте. Немногочисленные разрывы не проблема — она восстановит их позже. Сейчас главное — остановить выделение вредных элементов в кровь, избавившись от разорванных мышц. Три минуты спустя эта гонка заканчивается, и она отправляет ещё один отряд микроорганизмов на принудительный диализ, очищая кровь от остатков проблемных элементов. Запустить нервную систему для проверки мышечного каркаса. Острый болевой синдром. Терпи. Закончить с мышцами сейчас важнее всего. Острый болевой синдром! Мышцы реагируют корректно. Выращены идеально и с первого раза — то, чем не может похвастаться даже организм сам по себе. Отключить реакцию нервов, купировать болевой синдром стимуляцией работы надпочечников — гормоны хлынули в очищенную, идеально текущую по организму кровь, стабилизируя пациента. Дальше кости. Нет. Не закончила с лёгкими. Вернуться к ним. Окончательно удостовериться в их работоспособности, запустить на полноценную работу и поддержание дыхания. Краем сознания она отмечает, как вокруг становится более шумно — кто-то обрадованно ахнул, стоило груди пациента вновь задвигаться в привычном, ровном ритме дыхания. Идиоты. Ничего ещё не закончено. Снять последний намек на воспаление, и только теперь перейти к костям. Сначала нижние конечности. Большая берцовая кость, сломанная в трех частях и раздробленная на куски поменьше — быстрее было бы вырастить новую, но она чинит эту, экономя биоматериал и чувствуя, что человек рядом начинает опадать на пол. Кто-то меняет его и, наконец, протягивает под руку ещё горячую тушу свежеубитого животного. Кошка или собака, это не принципиально. В больнице было бы важно, но тут синтезированные за долю секунды бактерии принимаются пожирать тело животного, превращая его в чистую, готовую к использованию биомассу. Кого-то тошнит, но она не обращает на этот звук внимания, позволяя массе испаряться, буквально впитываясь в кожу пациента. Теперь можно не экономить. Растворить кости и вырастить их заново, раздвигая на своем пути мышцы и нервы. Сначала внешнюю оболочку, затем полые, губчатые внутренности — она бесцеремонно уничтожает все, что ей не нравится, и перестраивает кости. Лучше, чем даже были. Куда более крепкие, надежные, идеальные, подходящие высшему су- Она кричит, пугая окружающих. Слышит, что кто-то упал на пол, но это неважно. Амелия Даллон изо всех сил прикусывает нижнюю губу, позволяя ошеломительной боли разогнать туман её помешательства. Она не архитектор. Она целитель. Идеальные кости растворяются, и мгновением позже на их месте формируются нормальные, такие, какие и должны быть у человека. Последовательно большая и малая левоберцовые, затем большая и малая правоберцовые, затем окончательно восстановить работу связок, прикрепляя их. На короткую секунду включить нервную систему... Острый болевой синдром. Да, она это и так знает. Отключить. Срослись неидеально, переделать. Тест. Острый болевой синдром. Выключить. На этот раз все работает идеально, и она возвращается к костям. На очереди позвоночник. Несложно, но муторно. Сначала межпозвоночные диски — восстановить, затем восстановить микротрещины в позвонках — их много, чертовски много. Требуется аккуратно исцелить каждый, пересобирая во что-то работающее. Устранить боковое смещение, зажимавшее нерв и разрывающее всю нервную систему болевым синдромом. Исправлено? Тест. Работает. Работает, черт возьми! Её я тебе не отдам, чертова смерть. Амелии безумно скалится, продолжая побеждать в сражении, которое было невозможно выиграть. Дальше — проще. Восстановление оставшихся позвонков, два раскрошены в мелкую, костную пыль, проще удалить и вырастить заново. Позвоночник восстановлен, теперь восстановить нервы, и лишь затем — связки. Острый болевой синдром. Что на этот раз?! Причина обнаруживается быстро — так торопилась, что случайно срастила нерв и связку. Удалить нерв, прорастить его заново, поставить на место связку. Как на этот раз? Лучше. Проблем не наблюдается. Основные системы организма восстановлены. Дальше — косметические проблемы. Обломанные ногти. Незначительно. Ссадины и повреждения эпидермиса. Неважно. Усталость, общее истощение ресурсов организма? Сама справится. Вернуть управление телом пациенту. Вернуть его в сознание. Вернуть... Амелия ахнула, усилием воли возвращаясь в сознание. Её голова, только что работающая с невозможной скоростью, наполнилась тупой болью — явным симптомом переутомления от чрезмерного использования собственной силы. Руки опускаются — и она изнеможенно падает на стул, издавая тихий стон. Пациент... Вики вздрагивает, и медленно пытается подняться, поворачивая голову в её сторону. Она может двигаться? С ней все в порядке? Панацея усилием воли остается в вертикальном положении и делает короткий шаг поближе, впиваясь взглядом в лицо своей сестры. Светловолосая героиня ошеломленно оглядывается по сторонам, успевая заметить все — полный зал Кафе, полный лежащих тут и там тел спасенных девушек, ждущих своей помощи, Сато Кена, который с перемотанной ногой недовольно сидит в углу и что-то очень недовольно высказывает своему младшему брату. Тот отрывается от лекции, чтобы увидеть Викторию и кивнуть ей с каким-то странным, не существовавшим до этого вечера насмешливым уважением, очень похожим на то, что он демонстрирует по отношению к Тейлор... Саму Тейлор, которая крепко держит её за руку — и, видимо, держала всю операцию... Ли, который смотрит на происходящее с достойным зависти спокойствием — о том, что что-то не так, говорит лишь его бледность и невероятная худоба, словно он за мгновение потерял несколько килограмм веса. И, наконец, встречается взглядами с человеком, который только что спас её. — Эймс! — Жизнерадостно хихикнула Слава, быстро поднявшись на столе. — Ой-ой... У меня и должна так болеть голова?.. Амелия помолчала. Её глаза вспыхивают крошечными искрами слез — а потом, спустя всего несколько секунд, обращаются в полыхающие яростью провалы. Её рука размашисто, хлестко бьет той по щеке, заставляя ошеломленно ойкнуть и едва не рухнуть с залитого кровью операционного стола. — Пошла вон. — Прохрипела младшая сестра яростно, утирая льющиеся из глаз слёзы. — Следующий! — Эймс, слушай... — Заткнись! Проваливай, тупая дура! А вы? Я сказала, мать его, следующего, живо! — Почти провизжала целительница, наконец, растеряв все свое хладнокровие, повернув голову к тем, кто собрался в Кафе. Только сейчас она поняла, что их было больше — и от вида ещё почти двух десятков человек с тяжелыми ожогами её сердце разрывается от безысходности. Она ненавидит лечить людей. Больше всего на свете она бы хотела, чтобы все собравшиеся тут просто сдохли и оставили её в покое. Но ведь этого не произойдет, ведь так? Она продолжит лечить их — одного за другим, пока сама не умрет. Сигареты и алкоголь не помогают, — пронеслась сквозь её мозг яркая мысль. — Ей надо травить себя ещё лучше. Потому что никто не может выдержать три года ежедневной пытки, которую она ненавидит. Только смерть, смерть, смерть и ничего больше, может избавить её от этого бесконечного мучения. Но пока что она не умерла. Пока что Амелия Даллон жива и продолжает лечить и исцелять тех, кто этого не заслуживает. Перед ней почти швыряют очередное тело. Обгоревший парень, вся правая сторона лица которого обуглена до кости. Сначала, — проносится в её голове голос. Он раздается каждый раз, напоминая ей про её неудачу, но она слишком зациклена на этом ритуале, чтобы отказаться от этого. Так что она прокручивает в голове мантру — словно обязательный ритуал перед началом исцеления. — Определись, что угрожает пациенту здесь и сейчас. Не торопись лечить — если он дожил до тебя, то пять секунд на полную проверку у тебя есть. Тем более, что у тебя это столько и занимает… Не торопись. Правильный диагноз — залог успешного лечения. Информация хлынула ей в мозг. Мгновением позже она приступила к лечению.