Демоны

Вся стыдливость куда-то ушла. Лея сидела перед Таркином в одной тонкой маечке и даже не вздрагивала, когда его ледяные пальцы, накладывавшие на обработанные раны плотную бинтовую повязку, задевали ее кожу. На белом тут же проступило красное, но Лею это не тронуло. Не помрет. После всего этого— не помрет. Вжикнул, затягиваясь, узел. Таркин отодвинулся и, сбросив рубашку, занялся своими ранами. Их было больше, но алые полосы норовили затеряться среди прочих прочерчивающих каждый дюйм кожи борозд. Еще вчера никакого другого слова, кроме слова "уродство", Лея для описания его будто истертой на терке кожи бы не подобрала. Теперь, однако, было очень легко представить за каждым шрамом бритвенно-острые когти и рычащую пасть. Историю. Победу. Смерть. По поводу своей руки Лея не беспокоилась. Сперва ее кольнул глупый незрелый испуг: выходит, она теперь никогда в жизни не сможет надеть платье с короткими рукавами? Но голос разума тут же напомнил о существовании косметических операций. Если Таркину нравится разгуливать с кожей, напоминающей криво сшитое лоскутное одеяло, это не значит, что так делают нормальные люди. Одна из ран алела у Таркина на спине, и Лея все ждала, когда тот обратится за помощью, но этого так и не произошло. Изогнувшись так, что выпирающие ребра над впалым животом чуть не пропороли кожу, Таркин управился сам. После всего, что он рассказал о своем воспитании, удивительного в этом тоже ничего не было. Ярко вспыхнул костер. Лея уже оделась, хотя холода все равно не чувствовала. Все еще бившая ее дрожь была иного рода. Весь мир был странно ярким, странно отчетливым. Лея могла разглядеть каждую травинку, каждого ползущего по ней жучка, каждому шерстинку на шкуре зверя, которого Таркин подтащил поближе к костру. Каждую выступающую костяшку на его жилистых руках, когда он взялся за нож. Теперь ей выпало сомнительное удовольствие наблюдать, как Таркин, примерившись, всаживает нож твари под горло и уверенным движением ведет его вниз, преодолевая сопротивление шкуры и тканей. Даже сквозь вновь надетую рубашку было видно, как проступают на плечах напрягшиеся мышцы. Отложив нож, Таркин нырнул руками в надрез и принялся вынимать исходящие паром внутренности. На траву скользнула блестящая лента кишок, еще что-то темное... Лея искала в себе прежнее отвращение, но не находила. Наоборот — сцена, пускай совершенно не изменилась, необъяснимым образом завораживала. "Шок," — подобрала она нужный ответ. "У меня шок, вот и все." Рыжие отсветы плясали на окровавленных руках Таркина, когда он принялся резать обнажившееся под стянутой шкурой мясо. Лея молча смотрела — и на это, и на то, как ложатся откромсанные ломти на угли. Не оборачиваясь, но определенно чувствуя ее взгляд, Таркин заметил: — Есть что-то неодолимо притягательное в такой жизни, не так ли? — В такой жизни, — эхом откликнулась Лея. — Да, — Таркин отошел от багряных углей, сел рядом, растянув на траве свои неприлично длинные ноги. — В самой примитивной. Только жизнь и смерть, охотники и добыча. И никакой шелухи. Лея хмыкнула, но скорее по привычке. Ее разум был одновременно слишком разгорячен и слишком заторможен, чтобы ясно соображать. — Не лгите, что вас это ни капли не привлекает, — тонкие губы загнулись в подобие улыбки, больше похожей на лезвие ножа. — Сегодня мы оба убедились, что в вас живет не только политик. Это должно было ее разозлить, но не разозлило. Может быть, потому что было правдой. Запрокинув голову к темнеющему небу Таркин протянул, этим своим новым, не перекрученным никакими ужимками голосом. — Спать на шкурах, есть что поймаешь, и никакого завтрашнего дня. Интересно, было ли человечество хоть когда-то так же счастливо, как до того, как вышло из примитивной стадии развития общества? — Можно подумать, вас что-то останавливает, — скрыть из голоса железо Лея уже не пыталась. Таркин глянул на нее искоса: — А вас? — А я еще в своем уме, — солгала Лея. Таркин молча встал и принялся ставить палатку. Под шелест травы потухли последние солнечные лучи. Готовые куски мяса шлепнулись на траву. Только теперь Таркин соизволил снова посмотреть на Лею. Обманчиво мягким голосом он сказал: — Не обманывайте себя. Но себя Лея и не обманывала. Не отрывая взгляда от голубых глаз Таркина, Лея подняла один из кусков и жадно впилась в него губами. По подбородку побежал сок. Снова ей должно было стать мерзко от себя, и снова не стало. Вкус мяса, слишком тяжелый, слишком металлический, ее больше не беспокоил. Но аппетит все равно пропал после пары кусков. Сердце никак не желало успокаиваться, дрожь в руках — тоже. Взгляд ездил — соскальзывал то на тлеющие угли, то на темные трупы, то на черные от крови руки Таркина. Горло давило. Наконец, Лея вытерла ладони о штаны, встала и, ничего не говоря, скользнула в палатку. Сегодня холода она не чувствовала — наоборот. Грело глухое напряжение в груди, грел тяжелый ком в желудке, грели обрывки образов, выжженные на изнанке век. Горящие глаза. Оскаленная морда. Клыки, так и не сомкнувшиеся на ее горле, — почему? Зверь увидел что-то в ее взгляде? Почувствовал, что она больше не добыча? Или?.. Лея не знала, сколько прошло времени. Может быть, минуты тянулись как часы, а, может быть, часы бежали как минуты. В какой-то момент раздались шаги, шорох полога. Тень тяжело опустилась за ее спиной, бесцеремонно закинула на нее руку. Лея вздрогнула, снова почувствовав горячее дыхание на своей шее. И — все. Только это — только рука на талии и влажные выдохи на затылке, пускающие по спине волну мурашек. Лея знала: они оба еще не совсем в себе, она — даже больше, чем Таркин. Тот привык к своим уродливым демонам, держал их на цепи и спускал только потехи ради. Ее — проснулись и полезли наружу вместе с кровью из раскромсанной руки. Черный болезненный жар, поселившийся в груди, когда Лея оказалась на грани жизни и смерти, не имел никакого отношения лично к Таркину. Но здесь был только он, а если не вспоминать, кто он, то не было и его — только крепкое мужское тело, вжимающееся в нее так, будто ничего естественнее и быть не может. Железный обруч обвившей ее руки — той же, что вспарывала шкуру и резала мясо, той же, что вскрыла захлебывающееся рыком горло. Спать на шкурах и есть что поймаешь. Примитивное общество. Первобытная часть, спящая в каждом человеке за тонким налетом цивилизованности. Острый подбородок лег ей на плечо. Шеей Лея чувствовала край тонких губ. И все еще — ничего. Все еще — только то, что было внутри. Крохотному трезвому фрагменту разума хотелось то ли разрыдаться, то ли сблевать. Все остальное утонуло в тупом, пронизанном напряжением ожидании: когда он прекратит играть, когда прекратит сдерживаться, когда отдастся тому же черному жару, когда — на Эриаду нет места двоедушию. Это ведь должно быть так легко. Для него — даже легче, чем для нее. А для нее... — Уберите руку, — Лея не узнала свой голос. Так, должна была рычать одна из оставленных снаружи тварей. Убирать руку Таркин, конечно, и не подумал — наоборот, Лея знала, что завтра там, где впились в бок его пальцы, будут синяки. Еще один след, которым решила пометить ее Эриаду. В самое ухо, чем-то средним между голосом и шепотом, он спросил: — Почему? Его губы почти касались ее виска — так близко, что это можно было принять за поцелуй. В волну горячей дрожи вмешалась ледяная. Да, Лея свихнулась, но и это не оправдание. Резким движением она вывернулась, перекатилась на другой бок, наплевав на протестующе взвывшую руку, уставилась в едва различимое во мраке лицо Таркина. Каким-то образом его ладонь все еще лежала у нее на талии. — Уберите руку, — повторила Лея сдавленно. Горло ломило глухой отчаянной злостью. Он своего добился — теперь голову хотелось расшибить и ему, и себе, и даже скрывать это сил уже не было. Но о себе Лея подумает потом. — Обратите внимание, — заметил Таркин с невозмутимостью, которую хотелось вбить ему в глотку вместе с зубами. — Это всегда — вы, и никогда — я. Гребаный лицемер. Лея надеялась, ее ярость можно почувствовать даже в темноте. В третий раз, одними шипящими и рычащими, она повторила: — Уберите. Руку. Таркин вдруг сжал пальцы так, что только одна цель могла это оправдать: он хотел причинить ей боль. Сумрачный силуэт подался вперед, почти столкнулся с Леей лбами. Горячее дыхание обожгло губы. — Когда просишь о чем-то, принцесса, — процедил Таркин так же, только рыком и шипением, — нужно или говорить "пожалуйста", или быть готовой вырвать это что-то силой. Лея не успела подумать. В следующую секунду она плашмя прижимала к его горлу нож. — Так? Повисшее молчание было глубоким и темным, как ночь вокруг. А потом — Лея ощутила то, что никак не ожидала. Исходящую от Таркина волну ледяного удовлетворения. — Именно так, — подтвердил он, даже не пытаясь отвести голову назад. — Как я и говорил, принцесса, вы не безнадежны. От ладони, сжимающей нож, пополз холод — до локтя, до плеча, до сердца. Медленно начало доходить, что она сделала. Приставила нож к горлу имперского гранд моффа. Если это не котировалось как государственная измена, то Лея не знала, что — да. Конечно, ради этого все и было. Все попытки Таркина вывести ее из себя, вся эта игра с бластерами и ножами. Может быть, и обе эти ночи, хотя кое-в-чем здесь Таркин точно не играл. Некоторые вещи подделать невозможно. Граница безумия проходила там, где Лея готова была задавить паранойю, норовящую записать все, от первого до последнего совпадения, в изощренный план. Проблема только в том, что для Таркина любой изощренный план не был слишком безумным. Очень медленно Лея отвела руку. Разум метался, утопал в новой волне адреналина. Кое-как она заставила себя открыть рот: — Губернатор, я... Но Таркин уже повернулся к ней спиной. Лея прикусила губу. Заставила себя придвинуться ближе. Если не закинуть на Таркина руку, то хотя бы прислониться к нему плечом. Она снова открыла рот, но слова не шли. Лея не знала, что должно стоять на кону, чтобы заставить ее извиниться перед Таркином. Видимо, не угроза обвинений в государственной измене. "А ведь это я могу перерезать ему горло и прикопать где-нибудь здесь," — мелькнула запоздалая мысль. "И пусть потом доказывают." Но она слишком устала, чтобы обдумывать эту идею всерьез. Сознание соскальзывало в сонную муть, где уже не было ничего правильного и неправильного, достойного и недостойного. Только боль в раненой руке и тепло чужой спины.