Episode 8: Coronation

Алисента Хайтауэр

      Как могла эта дерзкая девчонка, эта наглая выскочка, посметь поднять руку на её сына, да ещё и на глазах у всех, словно бросая вызов самой Алисенте? Гнев бурлил в её груди, словно раскалённая лава, готовая вырваться наружу. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя тонкие красные следы.       О её детях шептались за спиной, осуждали их манеры, их поступки, но почему-то дети Рейниры оставались неприкосновенными в глазах двора. Почему никто не смел указать на их дерзость, их необузданность? Эти две девчонки, дикарки с горящими глазами и растрёпанными волосами, были точной копией своей матери — той самой Рейниры в детстве, горделивой и своевольной. А их так называемая защитница, Вэйнис, с её напускной благородностью и вечной маской добродетели, вызывала у Алисенты лишь презрение. Не успев снять траурные одежды после смерти мужа, она поспешила связать свою судьбу с собственным дядей — поступок, от которого даже каменные статуи Семерых в Септе, казалось, отворачивали свои лица. Этот грех навечно останется пятном на её душе, и Алисента была уверена: боги не оставят подобное безнаказанным. Когда-нибудь кара настигнет её, и она, стоя перед их судом, не найдёт оправданий своей порочности.       Раздражённая до предела, Алисента быстрым шагом пересекала длинный коридор Красного замка, её зелёное платье шелестело, словно листья под порывами осеннего ветра. Она то и дело поднимала пальцы к вискам, массируя их в попытке унять пульсирующую боль, что раскалывала голову после этого проклятого ужина. Каждый шаг отдавался эхом в пустых каменных стенах, и ей казалось, что даже факелы, мерцающие вдоль пути, насмехаются над её усталостью. Ужин, который должен был стать символом примирения, обернулся лишь очередной ареной для скрытых уколов и ядовитых взглядов. Силы покидали её, словно песок, утекающий сквозь пальцы, оставляя лишь пустоту и глухую головную боль.       Она толкнула тяжёлую дверь в покои Визериса, и та отворилась с протяжным скрипом, нарушая тишину позднего вечера. Комната тонула во мраке — лишь слабый свет луны пробивался сквозь узкие окна, отбрасывая длинные тени на каменный пол. В воздухе витал сладковатый аромат благовоний, тонкий и удушливый, который смешивался с тяжёлым, едва уловимым запахом болезни — запахом человека, чья жизнь медленно угасала. Алисента давно привыкла к этому зрелищу: к его измождённому телу, к покрытым язвами рукам, к половине лица, что сгнила под действием недуга. Но каждый раз, встречаясь взглядом с этой уродливой маской, она невольно отводила глаза, чувствуя, как желудок сжимается от смеси жалости и отвращения. Сегодня он выглядел хуже обычного — его грудь вздымалась с хрипом, а по лбу катились крупные капли пота, блестящие в тусклом свете.       Заметив, как его тело содрогнулось от очередного приступа боли, она подошла к постели, опустившись на край мягкого матраса. Пальцы её дрогнули, когда она взяла тряпку из медной чаши с прохладной водой, стоявшей на прикроватном столике. Вода тихо плеснула, когда она отжала ткань и капли упали на её платье, оставляя тёмные пятна. Наклонившись, она осторожно провела влажной тряпкой по его лбу, стирая пот, что стекал к вискам. Визерис тяжело дышал, его грудь поднималась и опускалась с мучительным усилием, а затем он вдруг забормотал, голос его был слабым, почти неразборчивым:       — Прости… прости меня…       Алисента замерла, её рука с тряпкой остановилась в воздухе. Она посмотрела на него, на его закрытые глаза, на дрожащие губы, и тихо, почти шёпотом, спросила:       — За что?       Он повернул голову, словно пытаясь найти её в темноте, и пробормотал, с трудом выталкивая слова:       — Ты хотела знать… верю ли я, что это правда…       Его голос был похож на шелест сухих листьев, и Алисенте пришлось напрячь слух, чтобы разобрать хоть что-то. Она знала, что боль ослепила его разум, что он, возможно, даже не понимает, кому говорит, но всё же опустила тряпку обратно в чашу и мягко коснулась его руки.       — Что именно, мой король? — спросила она, сжимая его холодные пальцы в попытке вернуть его к реальности.       Он нахмурился, словно борясь с туманом в своей голове, и ощупал её руку слабым движением, будто проверяя, настоящая ли она.       — Ты не помнишь? Эйгон… — его голос стал ещё тише, почти угасая.       — Наш сын? — Алисента сдвинула брови, её сердце дрогнуло от смутного предчувствия.       — Его сон… Песнь Льда и Пламени… Это правда. То, что он видел на Севере. Обещанный принц… — Визерис говорил отрывисто, но в его тоне сквозила странная убеждённость, а на губах мелькнула слабая, мечтательная улыбка, несмотря на боль, что терзала его тело.       Алисента покачала головой.       — Я не понимаю, Визерис.       — Принц… — он попытался выговорить это слово ещё раз, едва шевеля потрескавшимися губами.       Она наклонилась ближе, её лицо оказалось так близко, что она чувствовала его прерывистое дыхание на своей щеке.       — Принц Эйгон? — уточнила она, голос её дрогнул от напряжения.       — Он объединит страну против холода и мрака… — прошептал он, и его улыбка стала шире, словно он видел перед собой не тёмную комнату, а яркое видение будущего. — Это ты, мой мальчик. Так суждено. Он исполнит пророчество. Исполнит…       Алисента отстранилась, её взгляд застыл, словно она смотрела сквозь него, в пустоту. Обещанный Принц… Он говорит об Эйгоне, их первенце? Но ведь Визерис назвал своей наследницей Рейниру, свою дочь от первого брака. Неужели он теперь считает, что Эйгон должен занять трон, чтобы исполнить это пророчество и спасти страну от неведомой угрозы? Она вспомнила его давние слова, произнесённые однажды у костра, когда он ещё мог стоять и держать кубок в руках:       «Я видел во сне… таком же ярком, как этот огонь, мальчика. Мой сын… который будет носить корону Завоевателя. И я так хотел, чтобы это стало правдой, чтобы я был сновидцем! Я просил об этом сне вновь и вновь, но… он больше не возвращался. Я вложил в него все свои мысли и волю».       Мысли закружились в её голове. Если Рейнира станет королевой, её сторонники не остановятся, пока не уничтожат детей Алисенты. Они назовут их угрозой, поводом для смуты, и безжалостно избавятся от них, чтобы укрепить своё положение. Этого нельзя допустить. Слова её отца, Отто Хайтауэра, всплыли в памяти:       «Доверять Рейнире — значит подписать смертный приговор своим детям. Она не простит, не забудет. Нужно действовать первыми».       С каждым днём она всё больше убеждалась в его правоте, а сегодняшний ужин, полный фальшивых улыбок и скрытых угроз, лишь подтвердил: мира между ними не будет.       Рейнира обещала вернуться — не навестить умирающего отца она не могла. А вдруг Визерис расскажет ей о своём пророчестве? Рейнира, с её непомерной гордыней, никогда не смирится с тем, что трон может достаться не ей. Но если Алисента объявит, что последняя воля короля перед смертью была короновать Эйгона, и сделает это быстро, пока слухи не разлетелись, Рейнира окажется бессильна. Решение зрело в её сознании, тяжёлое, как грозовая туча.       Она опустила взгляд на своё кольцо — изумрудный камень сверкал в полумраке, отражая слабый свет луны. Этот подарок отца, полученный ещё в детстве, скрывал в себе тайну: под камнем пряталась крошечная полость с ядом. Она берегла его для особого случая, и теперь этот случай настал. Визерис угасал, его тело разъедала болезнь, а разум блуждал в бреду. Он хотел, чтобы его сын стал королём, но был слишком слаб, чтобы изменить указ о престолонаследии. Алисента знала: она может помочь ему. Освободить от боли, от страданий, дать ему покой и заодно открыть путь для Эйгона.       Её сердце бешено колотилось, когда она поднялась с постели и подошла к столику, где стоял кувшин с маковым молоком, приготовленным для Визериса. Руки дрожали, но она заставила себя сосредоточиться. Сняв кольцо, она подцепила ногтем маленький кусочек яда — чёрный, как смола, он казался невесомым. Осторожно опустив его в молоко, она размешала жидкость серебряной ложкой, пока яд не растворился, оставив лишь лёгкую муть.       — Простите, мой король, — прошептала она, её голос дрожал. — Я поступаю так из милосердия к вам. И ради наших детей.       Она подняла кувшин, поднесла его к губам Визериса. Он приоткрыл рот, доверчиво как ребёнок, и выпил всё до дна, не подозревая о её решении. Затем откинулся на подушки, закрыв глаза, а его дыхание стало медленнее, ровнее. Алисента наклонилась, оставляя лёгкий поцелуй на его холодном лбу — прощальный дар перед вечным сном. Она сделала это ради будущего их династии, ради своих детей. И ради того, чтобы он ушёл тихо, без мучений, которые терзали его последние годы.       Теперь она была свободна — свободна действовать, свободна строить будущее, где её сын станет тем самым Обещанным Принцем.

***

      Алисента давно отточила мастерство притворства, словно искусный актёр на сцене Королевского театра. Ещё в юности, среди интриг и шепотков двора, она научилась прятать свои истинные чувства за маской скорби или радости — в зависимости от того, что требовала ситуация. Сейчас, стоя над бездыханным телом своего мужа, она глубоко вдохнула, наполняя лёгкие холодным воздухом покоев, и издала пронзительный крик, полный отчаяния. Её голос эхом разнёсся по комнате, отражаясь от каменных стен, и через мгновение тяжёлая дубовая дверь распахнулась.       В проёме появилась Талия, её верная служанка, с широко распахнутыми глазами и растрёпанными каштановыми прядями, выбившимися из-под чепца. Девушка замерла, увидев королеву: Алисента стояла в одной белой сорочке, тонкой и почти прозрачной. Её лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели, а руки дрожали, сжимая край одеяла, которым был укрыт Визерис. Король лежал неподвижно, его кожа приобрела восковой оттенок, а грудь больше не поднималась в слабом ритме дыхания. Он был мёртв.       — Ваше величество… — Талия шагнула вперёд, её голос дрогнул, но Алисента резко подняла руку, останавливая её.       — Молчи, — приказала она, её тон был холоден, несмотря на заплаканное лицо. — Никому ни слова о том, что здесь произошло. Помоги мне одеться. Я должна немедленно увидеть отца.       Талия кивнула, не смея возразить, и поспешила к сундуку в углу комнаты. Пока служанка доставала тёмно-зелёное платье вышитое золотыми нитями, Алисента отвернулась от тела мужа. Она провела ладонью по щекам, стирая остатки слёз, и посмотрела в маленькое зеркало на столике. Её отражение было бледным, но в глазах горел неугасающий огонь решимости. Пора было взять судьбу в свои руки.       Когда она вошла в покои Отто Хайтауэра, десницы короля, тот стоял у окна, глядя на раскинувшийся внизу порт. Туман стелился над улицами, приглушая шум города, а в комнате было тихо, лишь потрескивали дрова в камине, отбрасывая тёплые отблески на каменные стены. Отто обернулся, его острый взгляд, словно клинок, скользнул по дочери. Её осанка была прямой, платье идеально подчёркивало её фигуру, а волосы были уложены в строгую, но изящную причёску. Никаких следов слабости — только холодная уверенность.       — Визерис мёртв.       — Кто знает? — спросил он без лишних церемоний, скрестив руки на груди. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, выдававшей годы, проведённые в спорах и интригах.       Алисента подошла к небольшому столику, где стоял кувшин с вином, и налила себе немного в серебряный кубок. Она сделала глоток, чувствуя, как терпкий вкус обжигает горло, и лишь затем ответила, небрежно вытирая слёзы тыльной стороной ладони:       — Только Талия и пара слуг, что приносили воду и благовония. Ещё пару часов назад он дышал, бормотал что-то невнятное. А теперь… — Она пожала плечами, словно смерть короля была мелочью, не стоящей долгих размышлений.       Отто прищурился, внимательно изучая её лицо. Огонь в камине отражался в его глазах, придавая им хищный блеск.       — Ты не выглядишь особенно опечаленной, — заметил он, и в его тоне сквозило нечто среднее между упрёком и любопытством.       Алисента поставила кубок на стол с лёгким стуком и посмотрела на отца. Её губы дрогнули в слабой, почти насмешливой улыбке.       — Его смерть стала для него освобождением, отец. Он страдал слишком долго. Это всё, что я могу сказать. И всё, что мне нужно чувствовать.       Десница молчал несколько мгновений, его пальцы постукивали по рукаву мантии, выдавая внутреннее напряжение. Он подозревал, что за этим спокойствием скрывается нечто большее — возможно, её рука приложилась к последнему вздоху Визериса. Но Отто предпочёл не копаться в этом. Болезнь или яд — какая разница? Король мёртв, и перед ними открывался путь к власти. Всё остальное было несущественно.       — Он ничего не говорил перед смертью? — Отто шагнул ближе, его тень упала на пол, длинная и зловещая. — Вспомни, Алисента. Каждое слово могло иметь значение.       Она склонила голову набок, задумчиво теребя край рукава. В её памяти всплыли последние минуты Визериса — его хриплый шёпот, путаные фразы о пророчестве и Эйгоне. Но вместо того чтобы выложить всё сразу, она решила подыграть отцу, проверить его реакцию.       — Что бы он ни сказал, мы оба знаем, как должны поступить, не так ли? — её голос стал твёрже, почти вызывающим. — Хватит притворяться, будто нам нужно его разрешение.       Отто усмехнулся, и в этой улыбке было что-то мрачное, почти торжествующее. Он подошёл к камину, протянув руки к огню, чтобы согреть их.       — Стало быть, — его глаза сверкнули, отражая пламя, — король не отступился от своего даже на смертном одре? Всё та же песня о Рейнире?       Алисента покачала головой, и её улыбка стала шире, почти искренней. Впервые за этот разговор она почувствовала, что опередила отца в этой игре.       — Нет, ты ошибаешься, — сказала она, медленно подходя к нему. — Он хотел видеть Эйгона на троне. Я слышала это своими ушами. Его последние слова были о нашем сыне, о Песне Льда и Пламени. Он верил, что Эйгон тот самый Обещанный Принц.       Отто замер, его руки всё ещё были вытянуты к огню, но взгляд теперь был прикован к дочери. Мгновение он молчал, обдумывая её слова, а затем медленно кивнул, словно кусочки головоломки наконец сложились в его голове.       — Тогда нам даже не придётся лгать, — произнёс он, и в его голосе зазвучала неприкрытая удовлетворённость. — Наша совесть будет чиста. Кто мы такие, чтобы ослушаться последней воли короля?       Он отвернулся от камина и быстрым шагом подошёл к письменному столу, где лежали пергаменты и чернильница. Сев за стол, он взял перо и начал что-то быстро писать, его движения были резкими, уверенными.       — Смерть Визериса нужно держать в тайне, — сказал он, не поднимая глаз. — Хотя бы несколько часов, пока мы не подготовим почву. Нельзя допустить, чтобы в столице начались волнения или слухи до того, как мы созовём Малый совет.       Алисента скрестила руки, наблюдая за ним. Её сердце билось ровно, но в груди росло чувство триумфа. Она знала, что отец уже строит планы: тайное собрание Совета, спешная коронация Эйгона, объявление последней воли короля как неоспоримого факта. Никто из лордов не узнает, что выбор наследника обсуждался за закрытыми дверями ещё до того, как тело Визериса остыло.       — Ты уверен, что они поверят? — спросила она, наклоняясь к столу и глядя на его записи. — Рейнира не сдастся без боя.       Отто поднял взгляд, и в его глазах мелькнула тень старой, закалённой хитрости.       — Пусть попробует противостоять нам, — ответил он. — У нас есть воля короля, свидетели и время. А у неё… у неё будет только её гордость. И этого недостаточно.       Алисента выпрямилась, её пальцы невольно коснулись изумрудного кольца на руке — того самого, что помогло ей освободить Визериса от страданий. Она сделала свой ход. Теперь очередь отца превратить его смерть в их победу.       Тайное собрание Малого совета было созвано в глубокой ночи, когда Красный замок погрузился в тревожный сон, нарушаемый лишь редкими шорохами стражи да далёким воем ветра, гуляющего по каменным башням. Тяжёлые шаги Отто Хайтауэра эхом отдавались в пустых коридорах, пока он вёл дочь и нескольких доверенных лордов в зал Совета. Тусклый свет факелов отбрасывал длинные тени на стены, а воздух был пропитан запахом воска от свечей, что уже догорали в массивных канделябрах. Никто из слуг не знал истинной причины этой спешки, и даже стражники у дверей не получили объяснений — лишь строгий приказ никого не впускать. Вопрос о выборе наследника должен был решиться здесь и сейчас, втайне от любопытных глаз и ушей, пока новость о смерти короля не разлетелась по Семи Королевствам.       Тиланд Ланнистер, мастер над монетой, первым нарушил гнетущую тишину, едва переступив порог зала. Его золотистые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь были растрёпаны, а под глазами залегли тёмные круги — следы бессонных ночей и горя, что терзало его после смерти брата-близнеца. С тех пор он погрузился в дела казны с маниакальным рвением, словно подсчёты и свитки могли заглушить пустоту в его душе. Он тяжело опустился в резное кресло, бросив на Отто усталый, но насторожённый взгляд.       — Что за срочность понадобилась посреди ночи? — его голос был хриплым, с ноткой раздражения. — Я едва успел натянуть сапоги, а мои клерки до сих пор гадают, не пожар ли в казначействе.       Отто, стоя рядом с Алисентой, которая заняла место во главе длинного дубового стола, окинул собравшихся цепким взглядом. Его мантия цвета тёмного изумруда колыхнулась, когда он поднял руку, призывая к вниманию. Лицо десницы было непроницаемым, но в глазах мелькнула скорбь — тщательно выверенная, как часть хорошо отрепетированного спектакля.       — Король скончался, — произнёс он медленно, позволяя словам повиснуть в воздухе, словно тяжёлый колокол, что отзвонил последний удар.       Зал погрузился в гробовую тишину. Лорды переглянулись, их лица застыли в смеси недоверия и шока. Ещё вчера Визерис, хоть и слабый, был жив и цеплялся за угасающую жизнь. Лекари шептались, что ему осталось два, может быть, три месяца, но никак не одна ночь. Сир Гаррольд Вестерлинг, Лорд-командующий Королевской гвардией, опустил голову, его седые волосы упали на лоб, скрывая глаза. Он сжал рукоять меча, висевшего на поясе, словно ища в холодной стали опору для своей скорби.       — Мы скорбим по Визерису Мирному, — продолжил Отто, его голос стал чуть мягче, но всё ещё резал слух своей властностью, — нашему другу и государю. Но даже в последние мгновения он оставил нам дар. С последним вздохом он открыл королеве своё желание: его сын Эйгон должен наследовать ему как владыка Семи Королевств.       Тиланд Ланнистер выпрямился в кресле, его усталость будто испарилась. На его губах мелькнула тень улыбки, а в глазах загорелся азарт, какой бывает у игрока, неожиданно получившего выигрышную карту.       — И теперь мы можем воплотить наши давние планы с полного его благословения? — спросил он, не скрывая облегчения. — Семеро, должно быть, услышали наши молитвы.       — Да, — кивнул Отто, его тон стал резче, деловитее. — Как мы уже обсуждали, сделать предстоит многое. Два командира городской стражи всё ещё верны Деймону. Их нужно заменить немедленно.       Он мысленно добавил, что предпочёл бы вычистить всю стражу до последнего человека и лично отобрать новых, преданных только Хайтауэрам, но сейчас это могло вызвать лишние подозрения. Лучше действовать осторожно, шаг за шагом. Отто повернулся к Ланнистеру, его взгляд требовал отчёта.       — Лорд Тиланд, что с планом, о котором мы говорили?       Ланнистер откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по столу, словно подсчитывая в уме.       — Казна в наших руках, — ответил он уверенно. — Золото разделят на четыре части для безопасности. Одну четверть отправим в Железный банк Браавоса под охраной самых доверенных людей. Вторую — в Кастерли Рок, мои кузены не откажутся приютить сокровища под своими скалами. Третью спрячем в Староместе, под присмотром ваших родичей, Отто. А последнюю оставим здесь — для подкупов, даров и, если дойдёт до того, найма мечей.       — Хорошо, — кивнул Отто, его пальцы сжались в кулак. — И отправьте наших воронов в Риверран и Хайгарден. Медлить нельзя.       Алисента, до этого молчавшая, задумчиво смотрела на свои руки, сцепленные в замок на полированной поверхности стола. Её изумрудное кольцо поблёскивало в свете свечей, напоминая о том, что она сделала ради этого момента. Если дом Талли, чьи предки триста лет назад восстали против железнорождённых и присягнули Эйгону Завоевателю, поддержат её сына, это укрепит их позиции. А когда последний король из династии Гарденеров и его сыновья погибли в сражении на Пламенном Поле, через некоторое время после битвы его стюард Тирелл преклонил колени и сдал замок Таргариенам. За это Эйгон Завоеватель даровал ему Хайгарден. Может, и сейчас они увидят в её сыне дух того самого короля. Их верность была бы полезной, пусть и не решающей.       — Похоже, Семеро действительно нам благоволят, раз король передумал, — заметил Ланнистер, потирая руки, словно уже предвкушал грядущую победу.       Но тут молчание нарушил лорд Лиман Бисбери, мастер над законами. Он резко поднялся, стул с грохотом отъехал назад, а его старческое лицо побагровело от гнева. Тяжёлый взгляд старика обвёл собравшихся, задерживаясь на каждом, словно он видел в них предателей.       — Я этого не потерплю! — прогремел он, стукнув кулаком по столу так, что дерево задрожало. — Вы тут замышляете заменить избранную наследницу самозванцем!       Алисента подняла голову, её глаза сузились, как у хищной птицы, заметившей добычу. Она медленно повернулась к Бисбери, её голос был холоден и остёр, как клинок.       — Первый сын — едва ли самозванец, — бросил Ланнистер со смешком, отмахнувшись от обвинений, как от назойливой мухи.       — Сотни лордов и рыцарей присягнули на верность принцессе Рейнире! — продолжал Бисбери, его голос дрожал от возмущения. — Их клятвы священны!       — И почти все они мертвы, — сухо напомнил лорд Джаспер Уайлд. Его тон был равнодушным, будто речь шла о погоде, а не о судьбе королевства.       Бисбери выпрямился, его седая борода дрожала от ярости.       — Мне шестьдесят семь лет, и я знал короля дольше, чем любой из вас за этим столом! — выкрикнул он. — Я никогда не поверю, что Визерис на смертном одре сказал сделать принца Эйгона наследником, и единственным свидетелем была королева! Это переворот! Это кража! Это измена!       — Следите за языком, Лиман, — предупредил мейстер Орвиль, недавно занявший место умершего мейстера Меллоса. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. Он нервно теребил цепь на шее, словно предчувствуя беду.       Ларис Стронг, мастер над шептунами, сидел молча, опираясь на свою трость. Его острый взгляд скользил по лицам собравшихся, но губы оставались плотно сжатыми. Он редко говорил, предпочитая слушать и запоминать, и это молчание делало его одним из самых опасных людей в комнате. Алисенте нравилось это в нём — умение выжидать, как паук в центре паутины.       — Король был в здравии вчера, как всем известно, — не унимался Бисбери, указывая дрожащим пальцем на Отто и Алисенту. — Кто из вас поклянётся, что его смерть была естественной?       Алисента подалась вперёд, её ногти впились в дерево стола.       — Кого из нас вы обвиняете в убийстве, лорд Бисбери? — спросила она, её голос был обманчиво мягким, но в нём звенела угроза.       За спиной старика бесшумно появился сир Кристон Коль, его белый плащ слегка колыхнулся, когда он положил руку на плечо Бисбери.       — Был ли это один из вас или вы все, мне всё равно, — прорычал лорд, сбрасывая руку Кристона. — Я не стану участвовать в этом!       — Сядьте, — твёрдо произнёс Коль, надавливая сильнее, чтобы усмирить старика.       Но Бисбери вырвался с неожиданной для его возраста силой, потерял равновесие и рухнул вперёд. Его голова с глухим стуком ударилась о стол, и железный шар, служивший для голосования, вонзился ему в глазницу. Кровь хлынула на полированное дерево, заливая поверхность и стекая на пол тёмными струйками.       Мейстер Орвиль вскочил, бросившись к Бисбери. Он приложил пальцы к шее старика, но пульса не было. Подняв взгляд на собравшихся, он покачал головой.       — Мёртв, — вынес он вердикт, вытирая окровавленные руки о мантию. Слишком преданный человек старого короля, который не желал быть никем использованным.       Алисента откинулась на спинку стула, её лицо оставалось бесстрастным, но в груди шевельнулось мимолётное чувство облегчения. Один голос «против» замолчал навсегда. Теперь их план мог двигаться вперёд без помех.       Кристон Коль застыл, ошеломлённо глядя на тело лорда Бисбери. Кровь, тёмная и вязкая, стекала со стола, капая на пол с глухим, ритмичным звуком, похожим на бой далёкого барабана. Его белый плащ теперь был испачкан алыми пятнами, что расползались по ткани, словно язвы. Кристон опустил взгляд на свои руки, всё ещё сжимавшие воздух там, где мгновение назад он пытался удержать старика, и его лицо исказилось от смеси ужаса и неверия. Он не хотел этого — в его мыслях не было намерения толкнуть Бисбери на смерть. Это был несчастный случай, нелепая случайность, но тяжесть случившегося уже легла на его плечи, как невидимый груз.       Сир Гаррольд Вестерлинг, стоявший по другую сторону стола, видел всё иначе. Его седые брови сошлись в суровой гримасе, а рука, привыкшая к мечу, с лязгом обнажила клинок. Сталь сверкнула в полумраке, и остриё нацелилось прямо на Кристона. Лицо Вестерлинга, покрытое морщинами и шрамами прожитых лет, было мрачнее грозовой тучи, а в глазах горела холодная ярость.       — Отойдите назад, сир Кристон, — приказал он, голос его был твёрд, как гранит, но в нём сквозила горечь.       Кристон резко вскинул голову, и в его тёмных глазах вспыхнула злость — редкая для него вспышка, что удивила даже Алисенту, наблюдавшую за сценой. Она всегда считала его сдержанным, почти безупречным в своей преданности, но сейчас в нём проснулось что-то дикое, необузданное.       — Вы не можете мне указывать! — рявкнул он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Вы больше не Лорд-командующий!       Повисла напряжённая тишина. Все замерли, их лица застыли в масках тревоги и ожидания. Лишь Ларис Стронг казался исключением — на его тонких губах играла едва заметная улыбка, словно он находил мрачное удовольствие в этом хаосе. Его глаза, острые и внимательные, скользили по собравшимся, выискивая слабости, которые позже можно будет обернуть в свою пользу.       — Вот до чего, значит, дошло? — Вестерлинг медленно опустил меч, но его взгляд, полный разочарования, переместился на Отто Хайтауэра. Клинок со звоном вернулся в ножны, но напряжение в зале не ослабло.       — Довольно, — произнёс Отто, его голос разрезал тишину, как нож. Он выпрямился, расправив плечи под тяжёлой мантией, и обвёл собравшихся взглядом, требующим повиновения. — Мы здесь не для того, чтобы устраивать дуэли.       Вестерлинг отступил на шаг, его лицо оставалось мрачным, но он отвернулся от Кристона, словно тот перестал для него существовать. Его движения были тяжёлыми, будто каждый шаг отдавался болью в старых костях, и Алисента заметила, как его рука дрогнула, сжимая рукоять меча. Этот человек, некогда непоколебимый, теперь казался ей тенью былой силы.       — Надо унести лорда Бисбери, — подал голос мейстер Орвиль. Его тон был деловитым, но в глазах мелькнула тень беспокойства.       Отто покачал головой.       — Нет, — отрезал он. — Пока мы не закончим, дверь останется закрытой. Никто не войдёт и не выйдет.       Тиланд Ланнистер кашлянул, привлекая внимание к себе. Он провёл рукой по растрёпанным золотым волосам, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность, и заговорил, возвращая всех к прерванному обсуждению:       — О Штормовом Пределе. Лорд Боррос Баратеон вряд ли будет нам верен — он слишком горд и упрям, как его предки. Но у него четыре дочери, все незамужние. Если устроить брачные союзы, мы привяжем его к нам узами крови. Конечно, если вы, моя королева, не передумали выдавать принцев за их племянниц.       Алисента откинулась на спинку стула, её пальцы сжали подлокотники так, что дерево скрипнуло. Её глаза сверкнули стальным блеском, а голос стал холодным и непреклонным:       — Этому никогда не бывать. Ни одна из девчонок Рейниры не приблизится к моим сыновьям. Ваша идея с Баратеонами мне нравится больше, чем вы можете представить.       Отто кивнул, соглашаясь с дочерью, и обвёл присутствующих внимательным взглядом. Его лицо оставалось непроницаемым, но Алисента заметила, как напрягся Вестерлинг, погружённый в свои мысли. Его брови всё больше хмурились, а губы сжались в тонкую линию.       — Также мы не можем позволить бывшей наследнице оставаться на свободе, — продолжил Отто, его голос стал ниже, словно он делился тайной. — Рейнира будет искать поддержки для своих притязаний, и найдутся те, кто пойдёт за ней.       Алисента подалась вперёд, её каштановые волосы упали на плечо, слегка касаясь стола.       — Зная Рейниру, она никогда не признает Эйгона королём, — сказала она, задумчиво теребя изумрудное кольцо на пальце. — Как и её сестра с принцем Деймоном. Веларионы встанут на их сторону — у них флот, драконы и старые обиды.       — Пока она жива, кровавые битвы неизбежны, — кивнул мейстер Орвиль. — Это горькая правда.       — Для кого-то это будет бесчестно, — Отто вздохнул, пытаясь изобразить сочувствие, но его глаза оставались холодными и расчётливыми, — но эта жертва необходима, чтобы утвердить Эйгона на троне. Деймон и принцесса Вэйнис — главные угрозы. Он силён, хитер и коварен, а дракон принцессы, Миракс, уступает только Вхагар. И не забывайте о Корлисе Веларионе с принцессой Рейнис — их влияние на море огромно.       — Что вы предлагаете? — лорд Джаспер Уайлд подался вперёд, его тонкий голос дрожал от любопытства.       — Тайно отправить наших людей на Драконий Камень и Дрифтмарк, — ответил Отто, его слова звучали как приговор. — Устранив их, мы оставим Рейниру без опоры. Ей не останется ничего, кроме как сдаться.       В этот момент раздался резкий звук рвущейся ткани. Все обернулись и увидели, как сир Гаррольд Вестерлинг, с лицом, искажённым болью и гневом, отстёгивает свой белый плащ. Он бросил его на стол, и ткань легла поверх крови Бисбери, впитывая алые пятна. Его руки дрожали, но голос был твёрд, пропитанный горечью:       — Как случилось, что Королевская гвардия пала так низко? — Он посмотрел на Кристона, но тот не шелохнулся, лишь молча встретил его взгляд. — Наш долг — защищать короля. Белые рыцари клянутся повиноваться его приказам, хранить его тайны, служить советом, когда он требует, и молчать, когда совет не нужен. Мы клянёмся исполнять его желания, беречь его имя и честь. Но я не справился с этим долгом, потому что стою здесь и слушаю, как слова короля превращают в пустой звук. Белый плащ меняет нас, когда мы его надеваем. Но не всех — в лучшую сторону. Мне здесь больше не место.       С этими словами он повернулся и направился к двери, его тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине. Никто не посмел его остановить. Дверь с грохотом захлопнулась за ним, оставив в зале гнетущее молчание.       Алисента проводила его взглядом, её губы сжались в тонкую линию. Отто, всегда предусмотрительный, уже обдумывал следующий шаг. Он знал, что его сын, Гвейн Хайтауэр, брат королевы, будет идеальной заменой Вестерлингу. Молодой, преданный и амбициозный, он станет правой рукой Кристона Коля — или даже займёт его место, если тот вдруг заколебается в своей верности. Десница не допустит слабости в столь решающий момент.       Алисента медленно подняла взгляд, её бровь изогнулась в лёгком вызове.       — Кто-нибудь ещё желает высказаться? — спросила она, обводя собравшихся глазами. Ответом ей была тишина, и на её губах мелькнула слабая, но уверенная улыбка. — Тогда продолжим.       Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как каждый шаг их плана приближает её сына к трону.

***

      Тянуть было больше нельзя. Телом Визериса занялись Молчаливые Сёстры. Они молча делали свою работу, пока Алисента смотрела, как обматывается тканью её супруг. Занял этот процесс не много времени, и, закончив, они поклонились королеве, оставляя её одну. Стоя над ним, она ничего не испытывала. Ей пришлось задушить в себе все чувства, чтобы не сломаться под их тяжестью. Она сделала выбор ещё той ночью, когда помогла ему уйти в объятия Неведомого. Теперь она ему ничего не должна.       Посадить Эйгона на трон — это не только с подачи его слов, но и с её собственного желания. Но этот мальчишка не ценит то, что ему преподносят на золотом блюдце. Талия доложила ей, что Эйгон узнал о смерти отца и вместо того, чтобы испытывать радость от этой новости, он сбежал. Эймонд и Кристон Коль уже были посланы за ним. Алисента тяжело вздохнула, приложив руку ко лбу. Предстояло серьёзно поговорить с Эйгоном и отучить его от подобных сумасбродных поступков.       Прошло пару часов, когда Эйгона, наконец, нашли в Септе под алтарём со свечами и притащили обратно в замок, где все уже готовились к торжеству. Эйгон взойдёт на трон и станет правителем Семи Королевств. Это было неизменно. То, что должно случиться.       Дверь в покои Хелейны отворилась с лёгким скрипом, и Алисента вошла, её шаги мягко заглушались толстым ковром, устилавшим пол. Утренний свет струился сквозь узкие окна, освещая комнату мягким золотистым сиянием. Хелейна сидела на резном деревянном стуле у окна, её тонкие пальцы ловко двигались, выводя иглой узоры на куске белого полотна. Она вышивала что-то сложное — переплетение нитей напоминало крылья дракона, хотя Алисента не стала вглядываться. Взгляд дочери то и дело отрывался от работы, скользя к ковру, где близнецы, Джейхейрис и Джейхейра, играли с деревянными фигурками рыцарей и драконов. Их звонкие голоса наполняли комнату теплом, а маленькие ручки то и дело тянулись к игрушкам, сталкивая их друг с другом в воображаемых битвах. В углу, в колыбели из тёмного дуба, сладко спал Мейлор, его крохотная грудь поднималась и опускалась в ритме безмятежного сна.       Алисента остановилась у порога, её зелёное платье слегка шелестело, когда она сложила руки перед собой. Она пришла сюда с тяжёлым сердцем — рассказать дочери о смерти Визериса и подготовить её к грядущей коронации Эйгона. Но не успела она открыть рот, как Хелейна, словно почувствовав её присутствие, отложила вышивку на маленький столик рядом. Игла осталась воткнутой в ткань, а разноцветные нити — золотые, красные, чёрные — спутались в беспорядке. Дочь подняла голову, её бледное лицо с тонкими чертами осветилось тревожным светом, и она произнесла тихо, почти пророчески:       — Скоро вспыхнет пламя, матушка. Золотой дракон будет погребён в пепле.       Алисента замерла, её брови нахмурились в смятении. Она медленно подошла к дочери, опустившись на стул рядом с ней, и мягко коснулась её руки. Хелейна всегда говорила странные вещи — загадки, что звучали как предсказания, но редко поддавались пониманию. Алисента знала, как ранима её дочь, как легко её ранят резкие слова, и потому старалась говорить осторожно, взвешивая каждую фразу:       — О чём ты снова говоришь, Хелейна? — спросила она, её голос был мягким, но в нём сквозило лёгкое раздражение. — Что за пламя? Какие драконы?       Хелейна не ответила сразу. Её большие, светлые глаза беспокойно метались — от матери к детям, от колыбели к окну, будто она видела что-то, скрытое от остальных. Её руки задрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь унять волнение. Алисента вздохнула и продолжила, стараясь донести до дочери суровую правду:       — Твой отец… Мне жаль, Хелейна. Он скончался прошлой ночью. Эйгон станет следующим наследником Железного трона — так пожелал Визерис перед смертью.       Хелейна вздрогнула, её лицо стало ещё бледнее, если это вообще было возможно. Она смотрела на мать с растерянностью, словно слова Алисенты были слишком тяжёлыми, чтобы уложиться в её голове. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала, лишь сильнее сжала руки.       — Я понимаю, как тебе тяжело это осознать, — продолжила Алисента, наклоняясь чуть ближе. — Ты станешь королевой в столь юном возрасте. Но и я начала нести эту ношу в те же годы. Это судьба, от которой не уйти.       Её голос дрогнул на мгновение, и в памяти всплыли далёкие дни — когда она сама, юная и полная надежд, была выдана за Визериса. Никто не спрашивал её согласия. Отец просто поставил её перед фактом, как шахматную фигуру на доске своих амбиций. Тогда она потеряла Рейниру, свою единственную подругу, чьё тепло и смех были для неё светом в мрачных коридорах двора. Но со временем Алисента поняла: жертвы неизбежны. Ради власти, ради положения, ради будущего её детей она научилась принимать трудные решения.       — Я не буду королевой, — вдруг сказала Хелейна, её голос был тихим, но в нём звенела непривычная серьёзность. Она подняла взгляд на мать, и в её глазах мелькнула странная уверенность, смешанная с печалью.       Алисента нахмурилась, чувствуя, как в груди закипает раздражение. Она взяла руки дочери в свои, сжав их чуть сильнее, чем хотела. Хелейна вздрогнула от этого прикосновения — материнская забота была для неё редкостью. Обычно она видела от Алисенты лишь строгие взгляды, холодные приказы или слышала разочарованные вздохи.       — Глупости, — отрезала Алисента, стараясь звучать успокаивающе, хотя её терпение трещало по швам. — Не бойся, Хелейна. Мы с твоим дедушкой, Эймондом и Дейроном сделаем всё, чтобы защитить нас от опасности. Ты не одна в этом.       — Ты бы могла всё изменить, — Хелейна покачала головой, её голос стал ещё тише, почти шёпотом, пропитанным грустью. Она смотрела на мать так, словно видела сквозь неё.       Алисента вымученно улыбнулась, её губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки. Поднявшись со стула, она подошла к ковру, где играли близнецы. Джейхейрис с энтузиазмом сталкивал деревянного дракона с игрушечным рыцарем, а Джейхейра смеялась, хлопая в ладоши. Их беззаботность тронула её, но лишь на мгновение — слишком много было на кону, чтобы позволить себе слабость.       — Именно этим я и занята, — сказала она, оборачиваясь к дочери. — Я делаю всё ради нашего светлого будущего. Ради них, — она кивнула на внуков, — и ради тебя. А теперь послушай меня внимательно. Позови служанок, пусть помогут тебе подготовиться к коронации. Люди должны увидеть в тебе не только добрую, но и красивую королеву. Ты поедешь вместе с Эймондом и Дейроном. И никаких возражений.       Хелейна опустила взгляд на свои руки, всё ещё лежавшие на коленях. Её пальцы теребили край платья, а губы шевелились, будто она хотела что-то добавить, но передумала. Алисента ждала ещё мгновение, надеясь услышать хоть слово согласия, но дочь молчала. С тяжёлым вздохом она направилась к двери, её шаги были твёрдыми, но в груди шевельнулось смутное беспокойство.       Слова Хелейны: «Скоро вспыхнет пламя», — эхом звучали в её голове, как предостережение, которое она не могла расшифровать. Но отступать было поздно. Коронация Эйгона должна была произойти, и Алисента не позволила бы ничему — ни сомнениям, ни пророчествам — встать на её пути.       Покидая её комнату, Алисента направилась к себе в покои, куда уже должны были немедленно привести сбежавшего Эйгона. Отворив двери, она увидела своего старшего сына за столом, безразлично смотрящим в окно. Его короткие серебряно-золотые и немного волнистые волосы длиной до плеч были взлохмаченными, бледные губы плотно сжаты, на левой щеке красовался небольшой порез. Он даже не удосужился снять с себя плащ, под которым хотел скрыться из Королевской Гавани. Алисента видела, что её сын не испытывал ни капли нетерпения, волнения или восхищения. Ему было плевать на то, как много людей хотело видеть его на троне.       — Поговорим по пути в Септу, — сухо бросает ему Алисента и впускает служанок, чтобы те привели Эйгона в порядочный вид и подготовили к предстоящей коронации. Она осталась следить за ним, боясь оставить хоть на минуту.       Его облачили в костюм из блестящего чёрного сукна с вышивкой в ​​виде ромба. На груди вышили золотого трёхглавого дракона, на воротнике блестели золотые броши, а сзади крепился длинный плащ. Последней деталью были чёрные кожаные перчатки с золотыми застёжками. В его характере было долго смотреть на себя в зеркале, любуясь внешностью, но в этот раз он этого не сделал. Всё это богатство казалось ему пустой оболочкой. Покидая Красный замок и садясь в экипаж, Эйгон не проронил ни слова, что было так на него не похоже. Он рухнул на мягкое сиденье, обитое тёмно-красным бархатом, и отвернулся к окну, уставившись на проплывающие мимо улицы Королевской Гавани. Его взгляд, пустой и рассеянный, скользил по серым стенам домов, по спешащим горожанам, закутанным в плащи, но ничего не замечал.       Алисента, устроившись на противоположном конце сиденья, расправила складки своего платья — глубокого изумрудного цвета. Её поза была прямой, как у статуи в септе, но голос, когда она заговорила, дрожал от натянутого терпения:       — Сделай хотя бы вид, что благодарен, Эйгон. Ты хоть понимаешь, сколько сил было потрачено, чтобы этот день настал? — Она замолчала, ожидая реакции, но сын даже не шевельнулся, продолжая смотреть в окно. Его молчание резало её, как нож, и она добавила, повысив голос: — Через час ты станешь королём! Это ли не повод поднять голову?       Эйгон наконец повернулся к ней, его бледное лицо исказилось лёгкой гримасой, словно слова матери вызвали у него физическую боль. Его серебристые волосы, растрёпанные и слегка влажные от утреннего тумана, спадали на лоб, а серые глаза, унаследованные от Таргариенов, смотрели на неё с усталым упрёком.       — Отец никогда этого не хотел, — произнёс он тихо, но твёрдо, поморщившись, будто проглотил что-то горькое.       У него никогда не было иллюзий насчёт Визериса. С детства он чувствовал холод этого человека, его равнодушие, что ранило глубже любых слов. Первый долгожданный сын, а в ответ — лишь пустота вместо отцовской любви.       — Это неправда, — возразила Алисента.       Эйгон откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди. Его губы скривились в горькой усмешке.       — За столько лет он ни разу не назвал меня своим наследником, — сказал он, глядя куда-то мимо неё. — Упорно держался за Рейниру, даже когда все вокруг шептались, что сын должен быть первым. Он не видел во мне ничего, кроме разочарования.       — Он передумал, — отрезала Алисента, её тон стал твёрже, как сталь.       Эйгон внезапно рассмеялся — коротким, почти истерическим смехом, что эхом отразился в тесном пространстве экипажа. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть абсурдность этого момента.       — Нет, нет, матушка. Он мог бы, но не стал. Он не любил меня. И ты это знаешь не хуже меня.       Алисента поджала губы, её пальцы сжали подол платья так, что ткань смялась. Она не могла отрицать правду в его словах: Визерис всегда отдавал своё сердце дочерям от первого брака, оставляя их детей в тени. Но сейчас это не имело значения. Она наклонилась чуть ближе, её голос стал мягче, но в нём звенела непреклонность:       — И всё же… с последним вздохом он прошептал, что ты должен сесть на трон. Он верил, что ты станешь надеждой для всех нас.       — Неужели? Так и сказал? — Эйгон снова усмехнулся, но теперь в его смехе было больше сарказма, чем веселья. — «Я передумал и называю наследником своего забытого сына Эйгона!» Не находишь, что это звучит как сказка для дураков? Не надо играть со мной, матушка. Я не такой уж глупец, каким могу казаться.       — Я и не играю. — Алисента выпрямилась, её глаза сузились.       Она чувствовала, как его недоверие ускользает из-под её контроля, словно песок сквозь пальцы. Слова были недостаточно убедительны, и она знала это. Нужно было что-то большее, что-то осязаемое. Её рука скользнула к небольшой деревянной шкатулке, лежавшей рядом на сиденье. Открыв крышку с тихим щелчком, она извлекла кинжал — изящный, выкованный из валирийской стали. Лезвие отливало холодным блеском.       Эйгон опустил взгляд на клинок. Он медленно наклонился, изучая оружие, будто видел его впервые. Свет из решётчатого окна экипажа падал на сталь, заставляя её мерцать, и он провёл взглядом по тонким узорам, выгравированным на лезвии, словно искал в них ответы.       — Как ты знаешь, этот кинжал принадлежал твоему отцу, — начала Алисента, её голос стал глубже, почти торжественным. — А до него — Джейхейрису Миротворцу и самому Эйгону Завоевателю. Перед смертью Визерис отдал его мне и рассказал о пророчестве.       — И что за бредовые сказки он тебе поведал? — Эйгон фыркнул, скрестив руки, но в его тоне уже мелькнула тень любопытства.       — О своём сыне, который объединит всех против мрака и холода, — ответила она, внимательно следя за его реакцией. — О защитнике Семи Королевств. Он говорил о тебе, Эйгон. Ты тот Обещанный Принц, которого он видел в своих снах, мальчик, что будет носить корону Завоевателя. Теперь ты понимаешь, почему он назвал тебя? Это твоя судьба.       Эйгон резко сжал ладонь в кулак, кожа его чёрных перчаток натянулась с едва слышным скрипом. Его дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась, а на лице проступила смесь ярости и отчаяния, как у зверя, загнанного в угол.       — Я этого не просил! — выкрикнул он, ударив кулаком по сиденью. Экипаж качнулся от движения, и лошади снаружи недовольно заржали. — Я не хочу этой проклятой короны, этого бремени!       Алисента подалась вперёд, её лицо окаменело, но в глазах мелькнула тень боли.       — Многие из нас ни о чём не просили, — сказала она, её голос стал твёрд, как гранит. — Но есть такая вещь, как долг, Эйгон. Здесь нет места юношеским капризам. Ты обязан его выполнить — так же, как это делаю я, твой дед, твоя сестра и братья. Это цена власти, и мы все её платим.       — Кого из нас эта власть осчастливила? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала настоящая тоска.       Он смотрел на неё, ожидая ответа, но Алисента молчала, чувствуя, как его вопрос повисает в воздухе, тяжёлый и острый. Она наклонилась к нему, обхватив его плечи руками. Её пальцы, холодные и тонкие, сжали ткань его костюма, и она заглянула ему в глаза, стараясь пробить стену его сопротивления.       — Просто своим существованием ты угрожаешь Рейнире и всем, кто ей верен, — сказала она, её голос стал ниже, почти шёпотом. — Потому что ты живёшь и дышишь! Не взойди ты на трон, твоя жизнь, наши жизни окажутся на волоске от смерти. Скажи мне, разве в истории Таргариенов не было войн за трон? Разве брат не шёл против брата? Пойми, никакого мирного договора быть не может. Это не просто угроза — это суровая, беспощадная правда.       Она видела, как её слова наконец достигли его, пробивая брешь в его недоверии. Не давая ему опомниться, Алисента взяла его сжатую руку, осторожно разжала пальцы, всё ещё дрожащие от гнева, и вложила в них кинжал. Металл холодил кожу, но рукоять легла в ладонь так естественно, словно была создана для него.       — Послушай меня, Эйгон, — продолжила она, её голос стал твёрже, но в нём звенела материнская мольба. — Как только на тебя наденут корону, Рейнира узнает об этом. Мы не знаем, как она отреагирует, что сделает. Но если появится хоть малейшая опасность для нас, её придётся предать мечу. Как и всех, кто пойдёт за ней. Мы не должны жалеть врагов — время для жалости прошло.       Эйгон опустил взгляд на кинжал, его пальцы сомкнулись вокруг рукояти. Свет из окна падал на лезвие, отражаясь в его глазах, и Алисента заметила, как выражение его лица начало меняться. В серых глазах мелькнула тень страха, но она быстро растворилась, уступив место чему-то новому — холодной, почти болезненной решимости. Он молчал, но его рука крепче сжала оружие, и она поняла: он начинает принимать свою судьбу, пусть и против воли.       Прибыв к месту коронации, Алисента оставила Эйгона в окружении лучших рыцарей Королевской гвардии и начала подниматься по ступеням Септы, приподнимая ткань своего зелёного платья. В зале уже собрались представители Малого совета, верховный септон, сир Кристон Коль, десница и её дети — Эймонд, Хелейна и Дейрон. Эймонд выглядел безупречно, стоя, сцепив руки за спиной. Его единственный глаз пристально осматривал всё вокруг, словно ожидая нападения в любую минуту. Рядом с ним были Хелейна и Дейрон, терпеливо ожидающие начала. Если на лице дочери Алисента наблюдала привычную отстранённость и погружённость в себя, то Дейрон выглядел чем-то недовольным, выражение его лица было хмурым и мрачным.       Отто Хайтауэр стоял около постамента, о чём-то переговариваясь с Ларисом Стронгом, опирающимся на трость. Она могла лишь предположить, какова была тема их беседы. После нелепой смерти лорда Лимана Бисбери, его место в Совете кто-то должен был занять. Ларис Стронг — отличный выбор. Алисента и сама думала о его кандидатуре. Никто лучше него не разбирается в теневой политике, он станет ценным и преданным союзником, если знать, как им управлять.       Алисента поприветствовала всех и подошла к Дейрону. Она склонилась чуть ближе, чтобы их разговор не стал достоянием всех. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась искренняя тревога, смешанная с привычной строгостью:       — В чём дело, Дейрон? — спросила она, внимательно всматриваясь в его лицо. — Вы хорошо добрались сюда? Ничего не случилось в пути?       Она бросила беглый взгляд на Хелейну, стоявшую рядом с братом. Та казалась спокойной, её бледные руки нервно теребили край светло-голубого платья, а взгляд был рассеянным, как всегда, когда она погружалась в свои мысли. Ничего необычного — Хелейна выглядела здоровой, хоть и слегка встревоженной. Рядом с ними высокая фигура Эймонда, чей единственный глаз внимательно смотрел по сторонам. Алисента знала: с Эймондом они в безопасности. Он умел постоять за себя и за других, его острый ум и клинок были надёжнее любой стражи.       Дейрон медленно поднял голову, и его тёмно-карие глаза — зеркало её собственных — встретились с её взглядом. В этом сходстве было что-то тревожное, почти пугающее. Иногда, глядя на него, она чувствовала, будто смотрит в прошлое, на себя юную, полную надежд и страхов. Эйгон унаследовал от её внешности тот же овал лица, хоть и омрачённый ленью и разгульным нравом, а Дейрон взял от неё глаза и остроту ума. В остальном он был Таргариеном до мозга костей: бледная кожа, серебристые волосы, изящная осанка. Такие тёмные глаза не встречались в их роду, где обычно преобладали светлые, почти прозрачные оттенки серого и голубого.       — Не притворяйтесь, матушка, что вас это волнует, — ответил он, как всегда вежливо, опустив взгляд.       Алисента поджала губы, её пальцы сжали край рукава, скрывая лёгкую дрожь. Эти слова задели её сильнее, чем она хотела показать. Её младший сын всегда был прямолинейным, но эта резкость всё ещё ранила.       — Не хочу слышать от тебя таких глупостей, — отрезала она, стараясь сохранить твёрдость в голосе. — Конечно, я волнуюсь о вас. Будь это не так, разве стала бы я рисковать всем ради этого? Ваша безопасность — моя главная цель. Ты хоть понимаешь, сколько я для вас сделала?       Дейрон слегка выпрямился, его брови нахмурились, а в глазах загорелся упрямый огонёк.       — Вы прекрасно знаете, что из Эйгона получится никудышный король, — сказал он, понизив голос, чтобы слова не долетели до дальних углов зала. — Для чего он вам нужен на троне? Как марионетка, которой можно управлять? Мой брат не хочет этой короны. Он сам говорил мне, что считает это неправильным, что трон принадлежит Рейнире по праву.       Хелейна, стоявшая рядом, встревоженно положила руку ему на плечо. Её тонкие пальцы слегка дрожали, а голос, когда она заговорила, был едва слышен, как шёпот ветра:       — Дей, не надо… Пожалуйста, остановись.       Но Дейрон лишь стряхнул её руку, его взгляд стал жёстче. Алисента почувствовала, как в груди закипает гнев, но она попыталась сдержаться.       — Эйгон… просто ещё не знает, что для него лучше, — возразила она, стараясь звучать уверенно. — А я и его союзники знаем. Мы ведём его к величию, даже если он пока этого не видит.       — Узурпация трона — это вы называете величием? — Дейрон повысил голос, его слова резанули воздух, как клинок. — Или убийства ради власти? Вы думаете, я слеп и не вижу, что вы творите?       Этого было достаточно. Гнев, что копился в Алисенте, вырвался наружу, как буря, сметающая всё на своём пути. Её рука взлетела вверх, и звук пощёчины разнёсся по залу, острый и внезапный. Все обернулись, замерев в изумлении. Красный след от ладони проступил на бледной щеке Дейрона, его голова чуть дёрнулась в сторону, но он не отступил, лишь сжал челюсти. Эймонд, стоявший чуть поодаль, прищурил свой единственный глаз, наблюдая за сценой с хищным интересом. Его губы дрогнули в лёгкой усмешке — он явно находил происходящее занимательным.       Хелейна ахнула, её руки взлетели к лицу, закрывая рот, а в широко распахнутых глазах мелькнул страх.       — Чтобы я больше не слышала от тебя таких слов, — голос Алисенты был ледяным, каждое слово падало, как камень. Она смотрела на Дейрона сверху вниз, её взгляд требовал полного подчинения. — Никогда. Ты меня понял? Та девчонка на ужине, должно быть, совсем вскружила тебе голову. Решил, что сможешь жениться на дочери нашего врага? Этому не бывать! После церемонии ты немедленно отправишься обратно в Старомест. Там у тебя будет время подумать над своим поведением и вспомнить, кому ты обязан верностью.       Дейрон молчал, его грудь тяжело вздымалась, но он не отвёл глаз, встречая её ярость с молчаливым вызовом. Алисента выдержала его взгляд ещё мгновение, чувствуя, как внутри борются гнев и боль. Она не хотела этого — не хотела бить его, не хотела видеть в его глазах эту смесь обиды и упрямства. Но он должен был понять. Ради их семьи, ради трона, ради всего, что она строила годами, он должен был подчиниться.       Оторвавшись от него, она выпрямилась, расправила плечи и натянула на лицо привычную улыбку — холодную, вымученную, но безупречную. Её руки сложились на животе, пальцы слегка дрожали, но она скрыла это движением ткани.       Двери Септы распахнулись, раскрывая объятия для народа. Через них начала стекаться толпа, в которой люди не понимали, зачем их здесь всех собрали. Времени пышно украшать зал не было, поэтому можно было увидеть лишь флаги с новой геральдикой,золотым трёхглавым драконом на зелёном фоне — символом новой надежды, пробивающейся сквозь пепел прошлого. Отныне этот герб означал новое начало в истории Семи Королевств. Но, как и любое начало, оно было омрачено тенью утраты.       После того, как народ был собран, протрубили в рог, звук которого, казалось, эхом отдавался в каждом сердце, пронзая его. Десница, чьё лицо было печальным, но взгляд излучал твёрдую решимость, взял слово. Его голос разнёсся по всему залу:       — Приветствуем всех вас, жители Королевской Гавани! Вы могли догадаться, что сегодня мы вас собрали здесь не просто так. Этот день омрачнён скорбью, той самой, что окутывает сейчас каждое сердце. Наш возлюбленный король, Визерис Мирный, скончался. Его сердце, бившееся в унисон с сердцами его подданных, умолкло навеки. Мы все скорбим о потере такого мудрого и доброго правителя.       В толпе раздались неверящие восклицания, затем послышались всхлипы. Многие годы народ не знал горестей, благодаря королю, и теперь они не знали, как жить дальше. Хайтауэр замолчал, сделав многозначительную паузу, и продолжил:       — Но это и счастливейший из всех дней! Когда его дух покидал нас, он прошептал своё последнее желание. Сделать своего первого сына Эйгона своим преемником.       В толпе послышался шепот: «Эйгона? А как же принцесса Рейнира? Ведь король Визерис назначил её своей наследницей!». Другие отвечали им: «Принц Эйгон — мужчина! Правильно, что король передумал!». Некоторые, кто был лоялен принцессе Рейнире, с подозрением смотрели на Хайтауэра, а другие, приверженцы королевы Алисенты, воспринимали новость с радостью. Толпа разделилась во мнении.       Отто Хайтауэр, не давая людям разжечь пламя угрозы, поспешил вернуть к себе их внимание:       — Вам выпала огромная честь быть свидетелями этого события, которое войдёт в историю! Новый день для державы настал! Новый король, что возглавит нас! — говорил Отто Хайтауэр, обращаясь к столпившемуся народу.       Вошли рыцари гвардии Таргариенов. Они выстроились в два ряда, вытащив мечи и скрестив их, образовав коридор. Люди оглянулись на вход, где по ступеням поднялся принц Эйгон. Алисента видела, как нервничал её сын, но верила, что тот сделает всё, как надо. Он медленно проходил под мечами, которые рыцари опускали, стоило ему пройти мимо них.       Эйгон остановился, вскинув голову, чтобы посмотреть на свою семью и людей, что были ему верны. Потратив на это пару секунд, он продолжил свой путь, поднимаясь по очередным ступеням вверх. Алисента приблизилась к нему, и с материнской любовью оставила поцелуй на его лбу, даря полное своё благословение. Десница глазами велел ему преклонить колено, отходя в сторону, и Эйгон подчинился.       — Пусть Воин даст ему смелость, — произнес септон, обмакнув палец в золотую чашу с маслами, чтобы помазать лоб Эйгона. — Пусть Кузнец даст крепость мечу его и щиту. Пусть Отец защитит его в час нужды. Пусть Старица поднимет свой фонарь и осветит ему путь к мудрости.       Закончив говорить, септон повернулся, оставляя чашу на постаменте, и взял корону, передавая её сиру Кристону Колю. Это была не просто корона для церемонии, сделанная специально для Эйгона. Она принадлежала самому Эйгону Завоевателю. Тёмный обруч из валирийской стали с большими рубинами квадратной огранки. На вид корона казалась маленькой и лёгкой, но Эйгон почувствовал её вес на голове, как тяжёлое бремя, которое ему предстояло нести. Он поднялся, будто с неверием глядя сначала на Алисенту, которая склонила перед ним голову, затем на сестру-жену, сделавшую то же самое, на братьев, деда. Все склонялись перед ним, признавая его власть.       Сир Кристон произнёс так громко, чтобы слышал каждый в этом зале и у него отпали любые сомнения:       — Да будут Семеро свидетелями. Эйгон Таргариен — истинный наследник Железного трона! Слава Его величеству, Эйгону, Второму своего имени. Королю андалов, ройнаров и Первых людей. Лорду Семи Королевств и Защитнику Государства!       В тот же момент, когда прозвучали слова Кристона, Алисента сделала шаг к своей дочери Хелейне, которая стояла рядом с Эйгоном. Алисента сняла с головы свою корону и возложила её на голову Хелейны.       — Моя королева, — прошептала она, её голос дрожал от эмоций, и в этих словах звучала гордость.       Хелейна, молодая, ещё неопытная, но красавица с светлыми глазами, в которых отражался странный блеск, в немом страхе смотрела на матушку. Она никогда не думала, что станет королевой, никогда этого не хотела. Но сейчас, ощущая тяжесть короны на своей голове, она понимала, что её жизнь изменилась навсегда, так же, как и жизнь Эйгона.       — Да будет благословенна наша новая королева Хелейна, — сказал Отто Хайтауэр, сделав учтиво наклон головы.       Толпа, ошеломлённая событиями, наблюдала за сценой, которая развёртывалась перед ними. Зазвенел колокол, и кто-то закричал, другие подхватили этот крик, восхваляя нового короля и королеву. Эйгон пребывал в неком замешательстве, но оно сменилось изумлением, а затем искренней радостью. Он всю жизнь считал себя недостойным сыном, братом и мужем. Ничтожеством, которого не любили ни отец, ни мать. Сейчас же он стал, наконец-то, важен. Он вытащил свой меч и поднял его высоко над головой, вызвав новый шквал криков и восхищения.       В этот момент, глядя на толпу, на лица, обращённые к нему, полные надежды и веры, Эйгон почувствовал, как в его сердце зарождается новая сила. Он был королём, воином и защитником своего народа. Он впервые почувствовал ответственность за то, что происходит вокруг него, и эта ответственность заставила его задуматься.       «Я не просил этой короны, — пронеслось в его мыслях. — Но теперь я не откажусь от неё. Я буду правителем, которым мой отец хотел меня видеть. Я буду сильным и справедливым королем. Я буду защищать своё королевство и свой народ. Я буду достоин этого трона. И сделаю всё, чтобы защитить тех, кто мне дорог. Если Рейнира пойдёт против меня, я убью её сам».       Он был готов к тому, что предстояло. Он был готов сражаться.