Episode 8: New Riders

      Дом Таргариенов правил Драконьим Камнем с тех самых пор, как лорд Эйнар Таргариен прибыл туда со своей семьёй и драконами, спасаясь от гибели Валирии. С тех пор минуло более двух столетий, и за это время остров стал не только их твердыней, но и живым продолжением их древней крови. Величественные чертоги, высеченные в чёрном камне, стояли, словно отблеск далёкого и мрачного величия Старой Валирии, а подданные — рыбаки, крестьяне, слуги, кузнецы — смотрели на своих владык не просто с почтением, но почти с религиозным трепетом.       Браки между близкими родственниками — братьями и сёстрами, дядями и племянницами — были у Таргариенов обычной практикой. Так они хранили в чистоте драконью кровь. Но кровь эта была не только чистой, но и горячей. Слишком горячей, чтобы подчиняться одним лишь родословным договорам. Часто лорды и принцы Таргариенов, особенно в молодости, искали утех за пределами великих залов — в объятиях простых девушек: дочерей рыбаков, служанок при дворе, крестьянок из прибрежных деревень. И не всегда эти связи были по любви.       Нельзя забывать, что на Драконьем Камне долгое время сохранялось один из самых мрачных и унизительных обычаев — Право первой ночи. Оно было распространено в некоторых уголках Вестероса, но нигде не применялось с такой регулярностью и почти ритуальной торжественностью, как на этом мрачном острове. До тех пор, пока король Джейхейрис не запретил этот обычай по настоянию своей жены, мудрой королевы Алисанны, лорды Драконьего Камня пользовались им без стеснения.       Королева Алисанна, путешествуя по королевству и слушая голоса женщин, слышала множество историй о том, как в других землях народ вставал против господского произвола. Но на Драконьем Камне этого не случалось. Здесь власть Таргариенов воспринималась не как земное правление, а как проявление божественного порядка. Их кровь была божественной, их драконы — воплощением силы древнего мира, а прикосновение лорда в брачную ночь — не позором, а, в глазах некоторых, почти благословением.       Молодым невестам, которых удостаивали «чести» провести первую ночь не с мужем, а с одним из Таргариенов, порой даже завидовали. Их матери хвастались этим среди соседок, мужья терпели, втайне надеясь, что за близость с благородной кровью последует награда. И чаще всего так и было: женщины, подарившие бастардов с серебряными волосами, получали от лордов щедрые дары — кошели с золотом, отрезы заморских шелков, крохотные наделы земли или даже место при дворе. Таких детей в народе прозвали драконьим семенем, как память о силе, что передаётся даже через случайное соитие. Таких детей не прятали, не изгоняли, а наоборот, к ним часто относились с почтением, особенно если бастард проявлял в себе какую-то искру — ум, красоту, силу, или, что случалось реже, способность чувствовать драконов.       Даже после отмены Права первой ночи огонь страсти в Таргариенах не угас. Они продолжали искать утешения у простолюдинок — порой тайно, порой без стеснения. А остров продолжал рождать их потомков с белыми волосами, бледной кожей и острыми, словно резьба, чертами. Семени Таргариенов на Драконьем Камне было столько, что старухи на базарах в шутку говорили: «Каждый третий мальчишка тут — либо рыбак, либо бастард дракона».       И хотя бастарды не могли претендовать на трон, они всё равно оставались частью истории этого места. Их кровь, пусть и разбавленная, всё же принадлежала древнему роду. И в дни, когда снова начинали говорить о драконах, некоторые начинали шептать: может, и среди них найдётся тот, кого примет зверь.

***

      Вэйнис стояла у высокого стрельчатого окна, за которым струился утренний туман. С берега едва уловимо доносился крик чаек. Драконий Камень дышал безмолвием, словно выжидал.       Айрис вошла неслышно. Её глаза, спокойные, но внимательные, уловили в лице госпожи ту едва заметную тень, которую та прятала за достоинством. Она склонила голову:       — Вы звали меня, моя госпожа?       Вэйнис обернулась. На ней было строгое, но богатое чёрное платье с красной вышивкой по подолу — драконьи крылья, горящие огнём. Волосы были заплетены в две косы, что спадали по плечам.       — Да, Айрис, — произнесла она негромко, но ясно.       Айрис не задала ни одного лишнего вопроса. Последние несколько дней её госпожа часто молчала, подолгу стояла у карт и свитков, а драконов всё чаще уводили на отдалённые склоны, прочь от посторонних глаз. Что-то зрело. И теперь оно раскрылось.       — Я сделаю для вас всё, о чём вы ни попросите.       Вэйнис подошла ближе.       — Ты отправишься в Королевскую Гавань. Не одна. Ты возьмёшь с собой троих — Гаррена, молчаливого и верного, Ларену, что знает все улицы, и Нейлора, сына портового сборщика, — произнесла Вэйнис. — Вы должны стать ветром. Незаметными. Проникнуть в толпу, в трактиры, к ремесленникам, в бордели, если нужно. Пусть слух разлетится.       — Что именно мы должны сказать?       Голос Вэйнис стал тверже, как сталь, в которую вливали драконий огонь:       — Скажи им, что я зову их. Скажи, что на Драконьем Камне, через пять дней, им будет дарована возможность сесть на спину дракона и укротить его. Но не всем. Только тем, в ком есть родство. Бастарды Таргариенов. Боковые ветви домов, в чьих хрониках замолчали неудобные браки. Те, кого забыли, но кровь не забыла их. Им будут предложены земли и рыцарство. Сыновья такого человека также будут причислены к благородному сословию, дочерей выдадут замуж в благородные дома, а сам он удостоится чести сражаться вместе со мной против моего брата, самозванца Эйгона, и своры его приспешников.       Айрис кивнула. Её сердце забилось быстрее, но на лице не дрогнул ни один мускул. Она знала, это будет опасно, но в её груди пылала беспрекословная преданность и подвести свою госпожу равносильно смерти для неё.       — Отправляйтесь до заката. Через лесные тропы.       Вэйнис подошла ближе, положив ладонь на плечо служанки. Это был не просто жест приказа — жест доверия. Её благословение.       — Будь, пожалуйста, осторожна. Я больше никому не могу доверить эту миссию, кроме тебя.       К вечеру Драконий Камень снова погрузился в непроглядный туман. Айрис и трое избранных слуг исчезли во мраке, оседлав чёрных лошадей. Они двинулись через старые дороги, уводившие их вдоль берега, мимо заброшенных каменных башен. Путь был долгим и тревожным. Сбивчивые голоса ветра нашёптывали об опасностях, притаившихся в лесах и ущельях. Иногда они ехали молча, вслушиваясь в ночные шорохи, словно сама земля знала — их миссия не для чужих ушей. Айрис держалась прямо, сжав поводья, ведь она вела всех за собой не только телом, но и волей. Она знала: у неё нет права на ошибку.       Добравшись, Айрис спешилась на холме и долго смотрела вперёд. Перед ней лежал не город, в котором она провела юность, а чудовище, обглоданное войной и жадностью. В нём не было света, ни звона, ни благородства.       Королевская Гавань больше не пела.       Когда-то на рассвете по улицам разносились крики торговцев, звон кузнецов, песни прачек и даже смех детей, сбегающих к докам глядеть, как разгружают корабли. Теперь всё это утонуло в тишине. В глухом ворчании голодных животов. В шорохе пустых карманов. В злобном шепоте тех, кто вспоминал дни, когда хоть хлеб стоил по чести, а не по крови.       С тех пор, как на Железном троне укрепился Эйгон, а его мать и советники, Зелёные, взяли власть в свои руки, город стал истощаться. Сначала медленно, потом стремительно, как тело, подхватившее чахотку. Цены на хлеб и рыбу взлетели вдвое. Потом втрое. Затем хлеб и вовсе исчез с прилавков, а рыбу можно было достать только с черного рынка, если у тебя имелась пара серебряных монет или дочь на продажу. Причин было много, но одна из главных — блокада. В заливе, как тени с синими парусами, стояли корабли Веларионов. Мощный флот, ещё недавно — гордость короны, теперь под флагом Чёрных. Они не позволяли ни одному судну войти в город без проверки, а торговые корабли, заподозренные в связях с Зелёными, попросту тонули. Иногда вместе с экипажем. Иногда нет.       — Они душат нас, как удав, — говорил хриплым голосом трактирщик Таррен, вытирая пустые кружки. — Но не только те, что в море. Те, что в замке, душат сильнее.       Налоги росли ежемесячно. Сборщики ходили по лавкам, по домам, по конюшням, по рынкам. Смотрели в котлы, в сундуки, в постели. Забирали всё: муку, вино, шерсть, мясо, даже мыло. И если кто жаловался, того забирали тоже. Иногда в тюрьму. Другим везло меньше.       — Всё это ради войны, — говорили на улицах. — Им нужны деньги.       А народ? Народ гнил. Мёрз и голодал. Старики умирали в углах. Матери выносили мёртвых младенцев в гавань и отпускали тела в воду, в надежде, что море примет, если земля уже не хочет. Улицы в бедных кварталах покрылись трупами, которых никто не хоронил — слишком опасно выходить ночью, когда стража ловит кого угодно, лишь бы показать рвение перед лордом-командующим.       Бывало в город выходил и сам принц Эймонд — в чёрном плаще, на чёрном коне, словно сама смерть. Его сопровождала личная гвардия. Когда старая Вхагар ревела, в домах зажигались свечи и шептали молитвы. Эймонд редко говорил, но если говорил, он приказывал без колебаний. В городе то и дело вспыхивали бунты — не из желания свергнуть власть, а от отчаяния, и если кто-то решался украсть, поднять руку на солдата, или просто слишком громко выразить недовольство — это становилось поводом.       На площади перед Великой септой снова и снова собирались люди. Их приводили туда: по пятеро, по десять, иногда целыми семьями. Воры, мятежники, те, кто скрывал хлеб у себя в доме, кто жаловался на сборщиков податей, кто прокричал в лицо солдату: «Чудовища!». Их выстраивали в ряд, лицом к толпе, и на площади лилась кровь. Эймонд делал это хладнокровно, будто не замечая, как у детей в толпе срывался голос от крика, как женщины теряли сознание. Он верил, что страх держит власть. Он выжигал пламя мятежа в зародыше. И когда над городом ревела Вхагар, никто не решался ни на что.       Никто, кроме отчаявшихся. Их становилось всё больше.       — Это не король, это пиявка, — бросил однажды уличный певец, у которого отобрали лютню и сломали пальцы за то, что тот пел про то, как они раньше жили лучше.       Люди стали бояться говорить даже в четырёх стенах. Потому что стены слышали. Слухи — быстрая смерть. Слова — причина исчезнуть. Даже дети перестали шептать о «королеве на острове». Слишком опасно. Но и молчание не спасало от голода. Пекари разводили хлеб водой. Мясники торговали крысами. Шлюхи — расплатой за еду, а не за серебро. Горожане проклинали всё: и короля, и советников, и Веларионов в заливе, и драконов, и небо, и саму столицу, ставшую железной клеткой.       — Пусть бы сгорела и столица, и Драконий Камень! — плевал один старик в землю. — Я ни за кого из них не хочу воевать. Ни за Эйгона, ни за Вэйнис. У них есть кони, мечи и драконы. А у меня — один сапог, и тот с дыркой.       Да, были и те, кто ненавидел обе стороны в равной степени.       — Чёрные, Зелёные — какая разница? — говорил кузнец Брим. — Все хотят власти. Идут по трупам. Говорят: «Это ради светлого будущего и мира». А мы что? Мы удобрение для их будущего. Мы зола.       Но среди этой злобы и голода, слух о том, что Вэйнис Таргариен ищет новых драконьих всадников, пробивался, как трава сквозь камень. И хотя многие не доверяли, некоторые всё же слушали. О послании стали шептать на рынках, в борделях и тёмных переулках. Везде.       — Вэйнис Таргариен ищет драконьих всадников, — сказал кто-то.       — Кто? Та королева, что трусливо прячется на Драконьем Камне? — фыркнул старик у прилавка с рыбой.       — Она самая, — поддакнула прачка, выжимая мокрую простыню. — Которая вторая дочь умершего короля Визериса.       — Она не королева, — резко вставила молодая жена торговца. — Король у нас один. Эйгон. Ему присягнули Великие дома, ему по праву принадлежит Железный трон.       — Да, на троне он сидит, а драконов-то у него нет, — пробормотал кто-то из тени. — А у неё… у неё есть.       Слухи начали сталкиваться, как волны в бурю. Одни называли её безумной, другие произносили её имя с надеждой.       — Она даст бастардам шанс. Те, кого держат в черни, вдруг смогут стать всадниками…       — Да глупости всё это! — выкрикнул пьяный рыцарь в трактире «Кабанья Голова». — Так и вижу, как они драконов кличут, будто это гончие! Вы думаете, это так работает?       И тем не менее… слухи росли, распространялись всё дальше. В каждом дворе, где кто-то когда-то утверждал, что его прабабка была служанкой при Бейлоне Таргариене; в каждом семействе, где хранили под замком кольцо с трёхглавым драконом; в каждом бастарде, рождённом в грехе, зрела надежда и решимость.       На четвёртый день слухов толпа в Блошином Конце почти устроила драку. Старуха, едва передвигающаяся и слепая на один глаз, выкрикнула:       — Королева зовёт! Та, что не боится крови и огня! Идите, люди! Идите к ней!       Несмотря на свой преклонный возраст, она ещё помнила, как столица и всё королевство жило мирно при короле Визерисе, и как он выбрал своей наследницей принцессу Рейниру, которая в свою очередь передала власть своей сестре.       — Это предательство! — заорал солдат в кожаных доспехах. — Поддерживать её — значит предать Эйгона! Его имя назвал король Визерис перед смертью! Он хотел видеть его на троне!       — Назвал, говоришь?! — хохотнул бродяга. — А ты сам видел хоть раз, как он выбирает, или только слышал?       И пусть схватка кончилась быстро, а стража разогнала спорящих, зерно уже упало в землю. Вэйнис не только звала всадников — она бросила вызов порядку. Не словами, не армией. За её призывом пойдут не только те, кто мечтает о небе, но и те, кто хочет использовать пламя как щит или меч. Но она также знала: драконы сами выберут достойного. Вот тогда всё станет ясно. А пока — слух летел по дорогам, как искра по сухому полю. Те, кто верил в неё, шли. Те, кто боялся, начинали готовиться к войне.       На пятый день, ещё до рассвета, Вэйнис вновь стояла у того же окна высокого зала, откуда открывался вид на море. Туман лёг над водами плотным одеялом, а волны лениво перекатывались, словно дышали. Воздух был насыщен солью, угольной пылью с кузниц и чем-то другим. Неуловимым. Как запах грозы перед ударом молнии. Это был запах ожидания.       За прошедшие дни она почти не спала. Каждый шаг, каждый всхлип ветра за каменными стенами отдавался в ней как глухой набат. Она видела их — мрачные силуэты людей, что могли прийти, а могли и не прийти. Вспоминала свои слова, отпущенные в мир, как семена в бесплодную землю. А вдруг не взойдут? А вдруг народ отвернётся от неё так же, как когда-то отвернулся от её сестры? Она знала цену страха, знала цену надежде. И всё же ждала.       Позади раздались шаги. Один из стражников сира Гаррольда Вестерлинга остановился у дверей, поклонился, и, опустив глаза, произнёс:       — Королева. У замковых ворот появились люди. И они всё продолжают прибывать. Из леса, с дорог, с моря… Местные, чужаки. Многие. Что прикажете?       Вэйнис закрыла глаза. В груди что-то сжалось и разжалось. Она не осознавала, насколько сильно была напряжена, пока не позволила себе вдохнуть по-настоящему. Они пришли. Услышали её. Из тьмы, из бедности, из страха — пришли.       — Впусти их, — сказала она. — Пусть идут к загонам.       Ветер перемен начал дуть.       Люди шли и шли. К вечеру у загонов толпилось уже больше сотни. Они были разные: по лицам, и по голосам, и по запаху кожи. Кто-то носил обрывки старых рыцарских плащей, кто-то — изношенные кожаные куртки, в которых некогда солили рыбу. Домашние рыцари, оруженосцы, пажи. Кузнецы с обожжёнными руками, слуги, шуты, бастарды торговцев, кухаркины сыновья, скоморохи, которых недавно прогнали из столицы. Некоторые молчали, другие выкрикивали: «Я сын принца Бейлона!» или: «У моего деда были серебряные волосы!» Сотни версий, сотни претензий, и среди них — несколько крупиц истины.       Но драконам было всё равно. Драконы не слушали оправданий. Драконы чувствовали силу.       Первыми повели к загонам тех, кто выглядел наиболее уверенными. Их проверяли по спискам: есть ли хоть намёк на валирийскую кровь, нет ли открытой лжи. Но даже тех, кто был просто смел или дерзок, допускали. Вэйнис стояла на расстоянии и наблюдала. Не вмешивалась. Просто смотрела. Драконы — не лошади: их нельзя оседлать с лаской или побить шпорами, они не терпят чужую волю. Если чувствуют страх, разрывают. Если чувствуют ложь, сжигают. Если чувствуют родство, позволяют прикоснуться. Иногда.       В первый же день Среброкрылая поднялась на лапы и с рёвом оторвала от земли неосторожного рыцаря, который подошёл к ней слишком близко. Склонившись, она разорвала его пополам и сжевала без всякой спешки. Никто не бросился на помощь. Все стояли и смотрели с ужасом. На второй день был Вермитор. Он почти не двигался, наблюдая. Только изредка вздыхал — и в этом вздохе было больше угрозы, чем в крике тысячи воинов.       Среди тех, кто рискнул, был некий мужчина, представившийся Серебряным Деннисом. У него были серебряные волосы, серые яркие глаза и громкий голос. Он кричал, что он потомок самого Мейгора Жестокого, что в нём течёт огонь, и что Вермитор узнает в нём хозяина. Он шагнул к дракону с поднятыми руками и зычной речью. Вермитор действительно повернул голову. Подошёл. Молча. И… оторвал ему руку одним резким движением пасти. Пока сыновья Денниса, едва достигшие двенадцати лет, пытались остановить кровь, Вермитор рванулся вперёд и сжёг их всех одной струёй пламени. Пепел осыпался на траву, не оставив от них даже костей. И никто не произнёс ни слова.       На третий день появился кузнец. Крупный, огромного роста, с кожей, покрытой копотью, потом и шрамами, словно выкован был из того же металла, с которым всю жизнь работал. Его звали Хью, но среди местных он был известен как Молот — не только за силу рук, но и за характер: прямой, тяжёлый, сокрушающий. Говорили, что когда-то он перековывал мечи для Королевской гвардии, пока не ушёл со службы после загадочной ссоры с одним из рыцарей. Сам он не подтверждал, но и не опровергал.       — Не просто кузнец я. Мать моя была дочерью королевской крови, Сейрой, блудницей из Лисса, что рожала бастардов десятками. Мне всё равно, верите вы или нет. Но кровь во мне пылает. Она тянет меня к дракону. Я не могу не попытаться.       Имя Сейры Таргариен было до сих пор произносимо с осторожностью. Дочь великого Джейхейриса и мудрой Алисанны, она опозорила семью своей распутной жизнью и была сослана, но слухи о её детях, бастардах, рождённых в изгнании, бродили по королевству. Кто-то считал это домыслами. Кто-то знал точнее.       Он не просил ничего, не выдвигал притязаний. Просто приблизился к Вермитору. Тот издал глубокий, вибрирующий гул — не рык, не предупреждение. Что-то другое. И спустя несколько минут тяжёлой тишины, дракон… опустил голову. Хью прикоснулся к шершавой чешуе, как к раскаленному железу. Трепетно, впервые. Никто не знал, что он чувствовал в тот миг, но глаза у него были такие, будто он заново увидел весь мир. Через день он поднялся на спину Вермитора, и тот не скинул его. Надежда родилась в тот самый миг.       Следом за ним пришёл другой — в ободранных обносках, с белыми сальными волосами и лицом, испещрённым следами разгульной жизни. Его звали Ульф. Ульф Белый. Но за спиной чаще звучало другое имя — Ульф Пропойца. Он никогда не скрывал свою страсть к вину и пришёл, будучи едва трезв. Его провожали, смеясь, но Среброкрылая, к удивлению, встретила его иначе. Она шагнула к нему задумчиво, с достоинством, и не сожгла. Позволила подойти. Через час он уже сидел на её спине, отпивая из фляги и глядя на всех с такой ленивой усмешкой, как будто он просто забрался на крышу таверны.       Вэйнис стояла на балконе, глядя на это зрелище. Её сердце билось часто, но ровно. Она держалась за холодный камень парапета, ощущая усталость не только физическую, но и какую-то глубинную, впитавшуюся в кости. Внизу перед ней раскинулись тела — обугленные, изувеченные, сломанные.       Один мужчина лежал на спине, с руками, вывернутыми под неестественным углом, который пытался заслониться от пламени. У другого не было нижней челюсти, а кожа на шее висела, будто расплавленный воск. Женщина в заляпанном плаще бежала, видно было по положению ног и сгорбленной спине, но не успела. Её внутренности расплавились, превратив живот в пустую воронку, из которой шёл пар. Когда Вермитор хлопнул крыльями, поднялся ветер и огонь вспыхнул ярче. Один из мужчин, уже горящий, но ещё живой, бежал, всхлипывая, пока не рухнул на колени, издавая глухой, клокочущий крик — у него не было губ, и голос вырывался из расплавленного горла. Другой, почти мальчик, катался по земле, пока кто-то — оруженосец, что стоял слишком близко — не добил его мечом, вонзив тот прямо в затылок. Запах палёной кожи, волос и пота доходил до неё. Служанки бледнели, кого-то рвало прямо за колоннами.       Вэйнис перешагнула через жалость и сочувствие, чтобы получить желаемое. Другого пути не было. Много людей погибло, много женщин овдовело, многим предстояло жить с ожогами и увечьями до конца своих дней. Пусть она будет видеть их лица в кошмарах, пусть на её совести останутся обгоревшие дети, но у неё теперь есть два всадника. И это того стоило.       Большой пиршественный зал на Драконьем Камне в тот вечер сиял теплом факелов и отражением пламени в кубках из полированного серебра. Потолок терялся в полумраке, а стены, увешанные чёрными знаменами с трёхглавым алым драконом Таргариенов, казались живыми в пляске огня. Воздух был густ от запахов жареного мяса, пряностей, винных паров и корицы.       Длинный стол в центре зала ломился от яств: копчёные гуси с хрустящей кожицей, жирные ягнята, фаршированные инжиром и розмарином, жареные голуби в медово-пряной глазури, пироги с угрём, устрицы на морской соли, золотистые караваи, смазанные яичным желтком, горы фруктов и лепестков роз, рассыпанные по скатерти цвета вина. Между блюдами вились серебряные кувшины, полные вина с Дорна.       Во главе стола сидела Вэйнис, в бордовом платье с драконьим узором в виде чешуи, расшитом нитями тёмного золота по краю рукавов и подола. Её серебряные волосы были заплетены в два ряда кос, переплетённых мелкими рубинами. В её взгляде были спокойствие властительницы и стальная воля. Справа от неё сидел её муж, принц Деймон. Он был облачён в чёрный камзол, вышитый алыми нитями. Его глаза внимательно и цепко наблюдали за собравшимися, в уголках губ пряталась тонкая, чуть насмешливая улыбка. Он был в своей стихии — среди силы, власти и надвигающейся войны.       По левую руку от Вэйнис — её сестра, Рейнира, в лунно-белом платье с полупрозрачной накидкой, украшенной вышивкой в форме крыльев. Её глаза были задумчивы. Рядом с ней — Лейнор Веларион, её супруг, в одежде цвета морской пены, с застёжками в форме раковин. В кольцах на его пальцах поблёскивали сапфиры. Ниже по столу сидел лорд Корлис Веларион с величавой осанкой, но отстранённым взглядом. Его одежда была строга — глубокий синий кафтан, обрамлённый золотым шитьём, и колье, подобное рыбьей чешуе, напоминавшее о его морском величии. Он говорил редко, но когда говорил, замолкал весь зал.       Напротив лордов сидели двое новых всадников. Хью Молот, угрюмый, мускулистый, в простом кожаном дублете, покрытом пеплом и пылью, который он явно не считал нужным сменить даже для пира. Он ел с уважением и вежливостью. Рядом с ним — Ульф Белый. Он уже основательно опьянел и болтал без умолку, с забавным акцентом.       — Ещё вина, пожалуйста! — закричал Ульф, держа пустой кубок вверх. — О, и этих маленьких птичек! — он указал пальцем на блюдо с фаршированными дроздами. — Никогда таких не ел. У нас на побережье только сардины, да и те тухлые!       Гости за столом неловко рассмеялись. Вэйнис подняла руку, и в зал вбежал виночерпий, ловко наполняя кубки. Она дождалась, пока шум стихнет, и встала. Её платье слегка шелестнуло по полу.       — Тост, — сказала она. Голос её не был громким, но его услышали все. — За наших новых всадников.       Она обвела взглядом Хью и Ульфа.       — Вы двое не из благородных домов, не носите на себе гербы, не родились в замках. Но вы совершили нечто удивительное: приручили драконов. Мои предки верили, что это дано лишь избранным прямым потомкам. Но вы показали, что не титул, а сердце определяет силу. Я наделила вас могуществом, подвластным немногим, и потому прошу от вас преданности и уважения. Служите мне верно, и я сделаю вас рыцарями.       — Что скажешь? — шепнул Ульф, ткнув Хью локтем. — Станем рыцарями. Раз — и всё! Ха! Мама бы обосралась со страха, если бы увидела, где я сижу!       Хью не ответил сразу. Он поднял кубок и сказал серьёзно:       — Мы не подведём вас, моя королева. Скажите, что нам нужно делать?       Вэйнис опустилась обратно в кресло и посмотрела на Деймона. Он кивнул ей.       — Я надеялась, — призналась она, — что само ваше появление на драконах остановит врага. Но мой муж прав. Мы должны ударить первыми, пока страх ещё свеж в их сердцах. — Она наклонилась вперёд, огонь от факелов играл в её глазах, и продолжила: — Знакомьтесь со своими драконами. Учите команды, запоминайте их повадки, еду, на что они злятся, от чего радуются. Через два дня — вылет.       — Куда летим, королева? — весело спросил Ульф, должно быть, ещё не понимая серьёзность происходящего.       — Мы возьмём оплоты узурпатора. Старомест и Штормовой Предел. А вместе с ними разобьём армии, что стоят за ними. Узурпаторы надеются на эти земли и стены. Лишив их этого, мы приблизим победу.       Ульф, шатаясь, вдруг встал, держа в руках пирог с мясом и нож.       — Слышь, Хью. Сначала станем рыцарями, а потом и лордами. Только представь, свой замок, слуги, куры на каждом углу! Ты женишься, и у тебя будет десяток сыновей, все такие же страшные, как ты!       Хью фыркнул.       — Лучше кур в замке не держать.       — Да-да, — закивал Ульф, отмахиваясь. — Ещё, я бы тоже, знаешь, женился на какой-нибудь знатной леди! Я же теперь всадник!       — Я говорила о рыцарстве… Если вы оправдаете моё доверие, если вы проявите храбрость, ум и верность, — Вэйнис сделала паузу, и даже пламя в факелах будто дрогнуло, — я не остановлюсь на этом.       — Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Хью, отставляя кубок.       — Я говорю о землях. О власти. О титуле. — Вэйнис выпрямилась, будто за её спиной расправил крылья сам дракон. — Утёс Кастерли пуст. Ланнистеры были предателями и поплатились за это. Штормовой Предел, если мы возьмём его, тоже лишится своих хозяев. Эти земли ждут тех, кто сможет удержать их. И если вы с честью пройдёте через это пламя, если вы окажетесь стойкими, они могут стать вашими.       Хью сжал кулак, его широкие плечи напряглись. Ульф побледнел и выронил кусок пирога обратно в тарелку.       — Лорд Ульф из Утёса… — пробормотал он с хрипотцой. — Ха! Да я же даже грамоте толком не учился!       Вэйнис скользнула взглядом по столу и чуть дольше, чем нужно, задержалась на лице своего мужа. Деймон лениво откидывался на спинку кресла, постукивая пальцами по подлокотнику, как он делал всякий раз, когда был раздражён, но не хотел это показывать открыто. Он почти не притрагивался к еде, только изредка поднимал кубок.       — Ты научишься, если придётся, — отозвался Деймон. — А если нет, нанимай писцов и советников, как это делал каждый второй бастард, ставший великим. Мозги можно купить. А храбрость либо есть, либо нет.       Вэйнис видела, как он смотрит на Ульфа, и не просто смотрит, а борется с тем, чтобы не скривиться при каждом новом выкрике всадника. Ульф вёл себя за столом так, как вёл бы себя пьяный наёмник в придорожной харчевне: он чавкал, ел руками, сыпал грубоватыми шутками, причмокивал, громко просил добавки. Но, несмотря на всё это, он не был злобным — в нём чувствовалась простота и какая-то дикая искренность. А может, именно она и раздражала Деймона больше всего.       Но дело было не только в манерах. Деймон был щепетилен к крови. Он был воином. Принцем. Он родился под криком драконов. А Ульф — под криком петухов на заднем дворе таверны, если не хуже. И теперь Вэйнис, его жена, его королева, вручала такому человеку силу, которая веками принадлежала дому Таргариен.       Она помнила их разговор два дня назад. Они стояли в Палате Расписного стола рядом с картой Вестероса, и голос Деймона был глух, почти угрожающий:       — Ты хочешь дать им титулы? — спросил он, будто слова обжигали ему язык.       — Если они выживут, — выделила Вэйнис. — В первую очередь, они должны заслужить это.       — Пусть держат замки от моего имени, от твоего, но не от себя. Пусть станут рыцарями, пусть будут вознаграждены золотом, но не делай из них лордов. Эти земли столетиями принадлежали древним домам.       — И почти все эти дома предали нас, — жёстко сказала она. — Ланнистеры, Баратеоны… Вся их «древность» — это трусость, прикрытая гербом. Если мы хотим мира, который будет жить после нас, мы должны начать с новых корней. Иначе всё это повторится.       — Ты играешь в опасную игру, Ниса.       — Я строю новую страну, — ответила она. — И для этого мне нужны не только мечи, но и те, кто готов умирать за моё имя. А такие не появляются сами, их нужно выковать. Из грязи, если придётся. Как кузнец кует клинок. Если кто-то сможет оседлать Среброкрылую и Вермитора, и они помогут нам выиграть войну, то мы будем им обязаны. Простой награды здесь недостаточно.       Деймон долго молчал, а затем сухо кивнул. Не потому что согласился, а потому что понял, что спорить бесполезно. И вот теперь он сидел за этим столом, слушая, как Ульф громко хохочет, подбрасывает оливки в рот и с восторгом кричит:       — Ну и пир! Такого я даже во снах не видел!       — А что насчёт принца Эймонда и Вхагар? — раздался низкий голос Хью.       Мгновенно вся атмосфера зала изменилась. Даже вино в кубках будто потемнело сильнее.       — Вот об этом я и хотела поговорить, — спокойно сказала Вэйнис. — Мы рассматриваем два возможных варианта. Либо наш удар будет настолько неожиданным, что враг не успеет подняться в небо. Либо кому-то из вас придётся отвлечь их. Вхагар не может быть в двух местах сразу. И Эйгон, как известно, никуда не летает без своего брата.       — То есть… — Хью поднял глаза, и в них мелькнуло понимание. — Либо одна Вхагар, либо Вхагар и дракон короля-узурпатора вместе?       — Возможно, — подтвердила Вэйнис. — Мы не можем предсказать всё.       — Тогда это верная смерть, королева, — тихо сказал Хью. — Если драться, то до конца. А с Вхагар не сравнится ни один из нас.       Вэйнис откинулась в кресле и впервые за вечер позволила себе улыбку. Лёгкую, опасную, как тень крыла над землёй.       — Вам не нужно побеждать, — сказала она. — Вам нужно отвлечь. Увести. Ударить и исчезнуть. Пока основная армия нанесёт удар там, где не ждут. Пока один из их оплотов не падёт.       — И всё же, — вновь вмешался Ульф, трезвея на глазах, — если мы погибнем…       — Даже если вы падёте, вы станете символами. Народ будет знать, что сражались не только знатные, но и простые, и кровь их принесла победу.       Корлис Веларион, молчавший весь вечер, наконец проговорил:       — Это игра с высокими ставками. Но такие ставки требуют таких же наград. И если вы действительно сможете удержать Штормовой Предел или Старомест… Вы будете не просто всадниками. А первыми из новой эпохи.       Вэйнис кивнула.       — Эпоха, где не родословная определяет судьбу, а отвага. В огне закаляются не только мечи, но и герои.       Хью поднял кубок, на миг помедлив, остальные последовали за ним.       — За королеву, — сказал он.       — За нас! — вторил Ульф, едва не опрокидывая вино на штаны.       И вновь зал наполнился гулом голосов и громким звоном. Но за всеми тостами, за смехом и пиршеством пряталась другая истина — через два дня двое простолюдинов, ставших драконьими всадниками, поднимутся в небо. И там, в пламени и ветре, решится их судьба и судьба всего Вестероса.