Episode 10: The ominous whispers of the future

Эйгон Таргариен

      Свет в покоях был тусклым, словно свечи устали гореть, отдавая дань ночи, что наконец отступила. Эйгон лежал на широкой кровати, застеленной шелками, которые пахли вином, потом и чем-то ещё, что он не стал бы называть. Его рука лениво скользила по простыням, пока взгляд блуждал по резным узорам потолка. Вчерашний вечер был… занятным. Служанка, лиссенийка с глазами, что напоминали море, и волосами, словно вытканными из лунного света, оказалась на удивление покладистой. Она не задавала вопросов, не противилась, не пыталась заговорить о чём-то, что могло бы испортить момент. Эйгон ценил это. Он устал от разговоров, от бесконечных споров в Совете, от взглядов, которые его мать и дед бросали на него, будто он всё ещё мальчишка, играющий в короля.       Ночь была его. В это время он чувствовал себя свободным. Никто не посмел бы войти в его покои без стука, никто не посмел бы осудить его за то, что он делает. Он был королём, в конце концов. Королём, чья корона выкована из железа и крови, а не из пустых обещаний и лести. Лиссенийка была лишь частью этого вечера, приятным дополнением к вину и музыке, что играла в его голове, пока он пил и смеялся. Она не была валирийкой, хотя её внешность могла бы обмануть кого угодно. Эйгон знал разницу. В её крови не текла древняя кровь Дракона, и всё же она была достаточно красива, чтобы ненадолго отвлечь его от мыслей о войне, сестре и предательстве.       Утро пришло слишком быстро. Солнечный свет пробивался сквозь тяжёлые занавеси, и Эйгон поморщился, когда лёгкий голос служанки разбудил его. Она стояла у кровати, уже одетая, её волосы были аккуратно заплетены, а глаза смотрели на него с едва уловимой смесью страха и покорности.       — Мой господин, уже утро, — её голос был мягким и немного дрожащим. Она знала своё место и что её присутствие здесь — привилегия, которая может исчезнуть в любой момент.       Эйгон приподнялся на локте, глядя на неё с раздражением. Его голова гудела от вчерашнего вина, а её голос казался слишком громким для этого часа. Он не ответил сразу, лишь протянул руку к кубку на прикроватном столике, где ещё оставалось немного красного. Один глоток, и мир стал чуть менее раздражающим. Он посмотрел на неё снова, и в его глазах мелькнула искра желания. Она была здесь, и он всё ещё был королём. Почему бы не воспользоваться этим ещё раз?       — Подойди, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым.       Она повиновалась, как и всегда. Эйгон не был груб, но и не был нежен. Это была не любовь, не страсть, а просто право, которое он взял себе, потому что мог. Когда всё закончилось, он оттолкнул её, не глядя в её сторону.       — Уходи, — бросил он, уже поднимаясь с кровати. — И не возвращайся, пока я не позову.       Она не сказала ни слова, лишь быстро собрала свои вещи и исчезла за дверью. Эйгон не смотрел ей вслед. Его мысли уже были где-то ещё. Он потянулся к одежде, небрежно разбросанной по полу, и начал одеваться. Зелёный дублет, расшитый золотыми нитями, был тяжёлым, но он привык к этому весу. Как и к весу короны, что лежала на столе, поблёскивая в утреннем свете. Он налил себе ещё вина, сделал глоток, чувствуя, как тепло растекается по груди. Сегодня было слишком тихо. Никто не стучал в дверь, никто не требовал его присутствия. Это было странно. Обычно его утро начиналось с докладов, жалоб, споров. Но сегодня… ничего.       Эйгон нахмурился, глядя в кубок. Тишина была опасной. Она могла означать, что его советники решили, будто могут обойтись без него. Или хуже — что они что-то замышляют. Он не был глупцом. Он видел, как его мать, Алисента, смотрит на него, словно всё ещё видит мальчика, который цепляется за её юбки. Его дед, Отто, был и того ужаснее — его глаза всегда были полны расчёта, как будто он прикидывал, сколько ещё времени Эйгон сможет удержать трон. А Эймонд… его брат был загадкой. Иногда Эйгон чувствовал, что Эймонд поддерживает его, но в другие моменты он замечал в его взгляде что-то, что заставляло его держать руку ближе к кинжалу.       Он доказал им всем, что он не марионетка. Он сражался, он отдавал приказы, он проливал кровь. Он был королём, чёрт возьми, а не куклой, которую можно дёргать за ниточки. Но они всё равно сомневались. Он видел это в их глазах, в их осторожных словах, в их попытках «посоветовать» ему, как будто он не способен сам принять решение. Это приводило в бешенство. Злило его до такой степени, что он сжал кубок так сильно, что пальцы побелели.       Единственный способ заставить их замолчать — это уничтожить всех, кто осмеливался сомневаться в нём. В первую очередь, Вэйнис. Его старшая сестра, его враг. Она была причиной всего этого хаоса, этой войны, этих бесконечных интриг. Она и её драконьи ублюдки, её верные псы, которые лаяли на каждом углу, называя её королевой. Эйгон усмехнулся, но в его смехе не было веселья. Королева? Она была всего лишь женщиной, которая думала, что может украсть то, что по праву принадлежит ему. Он убьёт её. Он убьёт их всех. И тогда никто не посмеет смотреть на него так, как будто он недостоин.       А Хелейна… Его сестра-жена, его королева, которая должна была стоять рядом с ним, поддерживать его, как того требовал долг… Вместо этого она смотрела на него как на ничтожество, ненавидела его. Её глаза, эти бледные, почти прозрачные глаза, были полны разочарования, и однажды она даже осмелилась сказать это вслух:       «Ты не тот король, которого заслуживает Вестерос», — её слова резали, как кинжал, и Эйгон до сих пор чувствовал их жало. Она не пыталась смягчить свои слова, не пыталась скрыть презрение. Хелейна, его собственная жена, осмелилась назвать его недостойным.       И что она сделала потом? Сбежала. Сбежала, как трусливая девчонка вместе с Дейроном, присоединившись к предателям. Она думала, что может спрятаться, что он не найдёт её. Но она ошибалась. Где бы Хелейна и Дейрон ни скрывались, он их найдёт. Его шпионы рыщут по всему Вестеросу. Он не мог обещать, что пощадит их, даже если они его семья. Хелейна предала его, предала их детей, предала их дом. Дейрон… он был молод, но он последовал за ней, и это делало его таким же виновным. Матушка, конечно, будет умолять о милосердии. Алисента всегда была слишком мягкой, слишком привязанной к своим детям. Но Эйгон не она. Он знал, что с предателями нужно разбираться, даже если они часть семьи. Пощадить их — значит показать слабость, а он не слаб. Больше нет. У него были Джейхейрис и Джейхейра, его наследники, его будущее. Он сделает всё, чтобы они выросли в мире, где никто не посмеет бросить вызов их отцу. Хелейна могла бежать, могла прятаться, но она не заберёт у него его детей. Он найдёт её, и она заплатит за свои слова и за своё предательство.       Эйгон никогда не считал свои похождения чем-то ужасным. Даже когда Хелейна ещё была в замке, он не видел ничего дурного в том, чтобы проводить время со служанками или шлюхами из борделей Королевской Гавани. Его брак с сестрой был лишь политическим союзом, холодным и лишённым страсти, как и многие браки в их роду. Хелейна была его сестрой и королевой, но на этом всё. Она тоже знала это. Их союз был заключён ради династии, ради укрепления власти Таргариенов, а не ради чувств. Эйгон не искал у неё тепла или понимания, и она не предлагала ему этого. Её холодные взгляды и редкие слова лишь подчёркивали пропасть между ними. Так почему он должен был отказывать себе в удовольствиях? Служанки были покорны, шлюхи — умелы, и ни одна из них не смотрела на него так, будто он был недостоин трона.       Он находил утешение в их объятиях, в их смехе, в их готовности угождать. В борделях он был не королём, а просто мужчиной, который мог забыть о тяжести короны, о бесконечных интригах и о сестре, которая видела в нём лишь слабость. Эти женщины не судили его, не требовали от него величия. Они давали ему то, чего не могла дать Хелейна. Он возвращался в замок с запахом их духов на одежде, и если Хелейна и замечала, то никогда не говорила об этом. Её молчание было ещё одним доказательством того, что их брак был лишь формальностью. Она выполняла свой долг, рожая ему наследников, а он брал своё там, где хотел. Эйгон не чувствовал вины. Он был королём, а короли берут то, что желают. Служанки и шлюхи были частью его мира, его права, его способа отвлечься от бесконечного давления. Хелейна могла смотреть на него с презрением, но он не собирался жить ради её одобрения. Она сбежала, бросив его, и это лишь укрепило его уверенность в том, что он не обязан был хранить ей верность. Она предала его, и он не станет жалеть о своих поступках, как она не жалела о своём бегстве.       Он допил вино и поставил кубок на стол с такой силой, что тот звякнул. Пора было выходить. Он не собирался сидеть в своих покоях, пока его советники шепчутся за его спиной. Он хотел видеть их лица, слышать их отчёты, убедиться, что они не забыли, кто здесь король. Эйгон надел сапоги, поправил кинжал на поясе и бросил взгляд на корону. Он не стал её надевать, хоть и любил покрасоваться в ней. Сегодня он хотел, чтобы они видели его как человека, а не как символ. Человека, который может быть милостивым, но может и убить.       Он вышел из покоев, и стража тут же вытянулась по стойке смирно. Их лица были непроницаемы, но Эйгон знал, что они боятся. И правильно делают. Он направился к залу Малого совета, его шаги эхом отдавались в каменных коридорах. Мысли его были ясны, как никогда. Он не позволит никому сомневаться в нём. Не матери, не деду, не брату. И уж точно не Вэйнис. Он сожжёт их всех, если потребуется. Его дракон, Солнечный Огонь, был готов сделать это в любой момент по его приказу. И он тоже. Тишина, что царила этим утром, всё ещё беспокоила его. Она была словно затишьем перед бурей. Он не доверял тишине, как не доверял улыбкам своих советников. Они могли говорить о верности, но он знал, что за их словами скрываются расчёты, планы, интриги. Он не позволит им забыть, кто здесь правит.       Когда Эйгон вошёл в зал Малого совета, его взгляд сразу упал на собравшихся. Алисента сидела за столом, её руки были сложены перед ней, но в её позе чувствовалась напряжённость, как будто она готовилась к неприятному разговору. Рядом с ней восседал Отто Хайтауэр, его дед, чьё лицо, как всегда, было маской холодного расчёта. Эймонд стоял у окна, заложив руки за спину, его единственный глаз был устремлён на горизонт, где облака лениво плыли над Королевской Гаванью. Кристон Коль, верный пёс его матери, стоял у стены, его рука покоилась на рукояти меча, а взгляд был твёрд и непроницаем.       Эйгон остановился у входа, оглядывая их всех. Тишина в зале была почти осязаемой, и это только усилило его раздражение. Он шагнул к столу, небрежно опёрся на спинку стула и спросил, не скрывая сарказма:       — И что это за сборище? Почему меня не позвали? Или вы решили, что король не нужен для ваших планов?       Алисента подняла взгляд, её карие глаза встретились с его, и на мгновение Эйгон заметил в них что-то, похожее на усталость. Она переглянулась с Отто, и этот обмен взглядами не укрылся от него. Это разозлило его ещё больше. Они опять что-то скрывают. Всегда скрывают.       — Эйгон, — начала Алисента, её голос был ровным, но в нём чувствовалась осторожность. — Нашим войскам в Тамблтоне понадобилась помощь. Вэйнис послала туда троих драконов. Эймонд вылетел вовремя, чтобы сразиться с ними. Двое из драконов, как мы выяснили, принадлежат незаконнорождённым бастардам.       Эйгон нахмурился, его пальцы сжали спинку стула. Бастарды? Драконы? Он не сразу понял, о чём она говорит, и это только усилило его злость. Он ненавидел, когда его заставляли чувствовать себя глупцом.       — Что это значит? — резко спросил он, переводя взгляд с матери на деда. — Какие ещё бастарды? Объясните, чёрт возьми, чтобы я понял!       Отто кашлянул, его тон был спокойным, но Эйгон знал, что за этой сдержанностью скрывается привычка поучать.       — Ваше величество, — начал он, — эти бастарды, о которых говорит ваша матушка, — потомки дома Таргариенов. В их жилах течёт кровь Дракона, пусть и разбавленная. Именно поэтому им удалось приручить драконов. Вэйнис, по своей глупости, дала им силу, которой они не заслуживают. И это делает их опасными.       Эйгон прищурился, его мысли закружились. Бастарды с драконами. Вэйнис, его проклятая сестра, действительно пошла на всё, чтобы укрепить свою армию. Но это означало, что Тамблтон потерян, не так ли? Он открыл было рот, чтобы спросить, но его опередил голос Эймонда, холодный и резкий, как лезвие.       — Нет, дорогой братец, — сказал Эймонд, поворачиваясь от окна. Его единственный глаз был полон смесью высокомерия и триумфа. — Тамблтон не потерян. Мы его захватили. А один из всадников Вэйнис, бастард по имени Ульф, предал её. Он теперь с нами.       Эйгон замер, а затем запрокинул голову и расхохотался. Его смех эхом разнёсся по залу, заставив Алисенту нахмуриться, а Кристона слегка напрячься. Отто, как всегда, остался невозмутим, но Эйгон заметил, как уголок его губ дёрнулся. Они не ожидали такой реакции, но ему было плевать. Это были хорошие новости. Нет, это были великолепные новости!       — Какие прекрасные вести! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. — Эта дура Вэйнис сама создала себе проблемы! Дала драконов бастардам, а теперь они кусают её в спину! О, как же я хотел бы увидеть её лицо, когда она узнает об этом!       Он всё ещё смеялся, представляя, как его сестра, эта самопровозглашённая королева, теряет всё, что так тщательно строила. Ульф, бастард, перешёл на их сторону. Это был удар, которого Вэйнис не ожидала. Эйгон чувствовал, как в груди разгорается жар, не от вина, а от предвкушения. Его враг слабел, и это означало, что его собственная власть укреплялась. Он посмотрел на Эймонда, который всё ещё стоял у окна, и впервые за долгое время почувствовал к брату что-то вроде признательности. Эймонд сделал это. Он повернул ход войны в их пользу.       — Расскажи мне всё, — потребовал Эйгон, усаживаясь во главе стола. — Как это произошло? Что сделал этот Ульф? И что мы будем делать дальше?       Эймонд слегка улыбнулся, но его улыбка была холодной, почти хищной. Он подошёл к столу, его сапоги тихо стучали по каменному полу, и начал говорить:       — Ульф хитрец. Он понял, что Вэйнис не сможет удержать трон, и решил, что с нами ему будет лучше. В Тамблтоне он повернул своего дракона против её сил в решающий момент. Благодаря ему мы не только удержали город, но и нанесли серьёзный удар её армии. Но…       Эймонд сделал паузу. Его глаз внимательно изучал Эйгона, и тот вопросительно вскинул бровь:       — Но что?       — Он требует награды за свою службу. Титул лорда и земли. Он хочет быть не просто всадником дракона, но и человеком с положением.       Эйгон скривился, его хорошее настроение мгновенно испарилось. Он откинулся на спинку стула, его пальцы сжали подлокотники.       — Как он смеет? — прорычал он, его голос был полон презрения. — Бастард, низкорождённый выскочка, осмеливается требовать титул и земли? Да он должен быть благодарен, что мы вообще приняли его на свою сторону! Зная своё происхождение, он смеет просить у меня, короля, что-то большее, чем жизнь?       Эймонд не ответил, его лицо осталось непроницаемым, но Эйгон заметил, как Алисента и Отто снова переглянулись. Это разозлило его ещё больше. Они опять собирались поучать его, он чувствовал это. И, как он и ожидал, Отто заговорил, его голос был спокойным, но твёрдым, как всегда, когда он пытался убедить своего внука:       — Ваше величество, — произнёс Отто, слегка наклоняясь вперёд, — я понимаю ваше негодование, но подумайте. Наградить Ульфа — это не просто плата за его предательство. Это возможность показать народу вашу милость, вашу благосклонность. Если вы поднимете бастарда до лорда, это продемонстрирует, что вы цените тех, кто верен вам, независимо от их происхождения. Это привлечёт на вашу сторону больше людей, тех, кто сомневается, поддерживать ли Вэйнис. Они увидят, что вы вознаграждаете верность, и это укрепит ваше положение.       Эйгон стиснул зубы, его взгляд метнулся от деда к матери. Алисента кивнула, её глаза были полны того же осторожного убеждения.       — Он прав, Эйгон, — сказала она. — Ульф доказал свою полезность. Если мы хотим удержать его и его дракона, мы должны дать ему то, что он просит. Это не слабость, это стратегия.       Эйгон молчал, его пальцы барабанили по подлокотнику стула. Он ненавидел, когда его заставляли соглашаться с чем-то, что ему не нравилось. Ульф был бастардом, грязным выскочкой, который осмелился требовать то, что принадлежит только благородным. Но он не мог отрицать, что этот бастард был им нужен. Дракон Ульфа, его предательство Вэйнис, его вклад в победу в Тамблтоне — всё это было слишком ценным, чтобы просто отмахнуться. Эйгон ненавидел это, но он знал, что Отто и Алисента правы. Он не мог позволить себе потерять такого союзника из-за гордости.       — Хорошо, — наконец выдавил он, его голос был полон неохоты. — Пусть будет так. Но не думайте, что я рад этому. Этот Ульф получит свои земли и титул, но я не забуду, кто он. И если он хоть раз осмелится перечить мне, я скормлю его Солнечному Огню.       Эймонд, всё ещё стоя у стола, слегка кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, но в его глазу мелькнула искра удовлетворения.       — Мудрое решение, брат, — сказал он. — Я предлагаю наделить его небольшими землями на северо-западе Простора, недалеко от Тамблтона. Пусть станет лордом Горького Моста. Это скромное владение, но оно покажет, что мы ценим его службу, не давая ему слишком много власти.       Эйгон фыркнул, но не стал возражать. Горький Мост. Название подходило этому бастарду — горькое напоминание о его низком происхождении, несмотря на новый титул. Он посмотрел на Алисенту и Отто, ожидая их реакции. Его мать кивнула, её лицо смягчилось, как будто она была довольна, что он согласился. Отто, как всегда, был сдержан, но его лёгкая улыбка говорила о том, что он тоже доволен исходом.       — Горький Мост — подходящий выбор, — сказал Отто. — Это укрепит наше положение в Просторе и покажет, что мы умеем быть щедрыми к тем, кто нам верен.       — Я согласна, — добавила Алисента. — Это разумный шаг, Эйгон. Ульф будет доволен, и это привяжет его к нам ещё сильнее.       Эйгон откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по лицам собравшихся. Он всё ещё злился, но понимал, что это было необходимо. Ульф и его дракон были слишком важны, чтобы рисковать их потерей. Но он не собирался забывать, кто такой этот Ульф. Бастард останется бастардом, независимо от титулов и земель. Эйгон сделает всё, чтобы напомнить ему об этом, если тот вдруг решит, что может требовать больше.       — Я прослежу за ним, — сказал Эймонд. — Он будет знать, что его титул — это дар, а не право.       Эйгон посмотрел на брата, затем на мать и деда. Они все были согласны, и это, по крайней мере, давало ему чувство контроля. Он всё ещё был королём, и даже если ему приходилось идти на уступки, он делал это на своих условиях. Война продолжалась, и с Ульфом на их стороне они были на шаг ближе к победе. Вэйнис совершила ошибку, доверившись бастардам, и она заплатит за это. Тамблтон был их, а с ним — и преимущество в этой войне. Эйгон сжал кулак, представляя, как его дракон, Солнечный Огонь, сжигает всё, что осталось от армии его сестры и, в конце концов, её саму. Он не позволит ей уйти. Не теперь, когда удача наконец повернулась к нему лицом. Он уже представлял, как его сестра узнает о предательстве, как её лицо искажается от ярости и отчаяния. Это было почти так же приятно, как вино, которое он пил этим утром.

***

Эймонд Таргариен

      Ночь окутала Королевскую Гавань, скрывая её грязь и нищету под покровом тьмы. Эймонд, облачённый в простой тёмный плащ, чтобы скрыть свои серебристые волосы и валирийскую внешность, бесшумно двигался по узким коридорам Красного замка. Его единственный глаз внимательно следил за тенями, пока он пробирался к тайному ходу, известному лишь немногим. Каменные стены, холодные и влажные, казалось, шептались, но Эймонд не был тем, кто поддаётся страхам. Тайный проход вывел его за пределы замка, в лабиринт переулков, где запах нечистот и гниющей рыбы пропитал воздух.       Эймонд натянул капюшон ниже, скрывая лицо, и направился к Сапожной площади. Эта площадь, расположенная в северо-западной части города, к юго-востоку от Божьих ворот и к северу от холма Висеньи, была сердцем простонародной жизни Королевской Гавани. Хлебная улица, извиваясь, соединяла её с центром города, а к западу от площади высились западные казармы Городской стражи. Эймонд знал эти места, знал каждый переулок, каждый угол, где могли скрываться шпионы или предатели. Его волновали слухи, что доходили до него в последние дни. Настроения в столице становились всё напряжённее, как натянутая тетива лука, готовая лопнуть в любой момент. Люди голодали, их дома разрушались, а война, что раздирала Вестерос, не обещала скорого конца. Эйгон, чья корона сидела на голове так же неуверенно, как он сам на троне, не видел всей глубины этой угрозы. Но Эймонд видел. Он всегда видел больше, чем другие.       Сапожная площадь гудела, несмотря на поздний час. Эймонд остановился в тени, прислонившись к стене полуразрушенного дома, и наблюдал. В центре площади, окружённый толпой, стоял человек, которого звали Пастырем. Однорукий, в грязной рясе, но его голос, громкий и яростный, разносился над толпой, словно раскаты грома. Эймонд прищурился, вглядываясь в фигуру. Пастырь не знал усталости, его слова лились потоком, полным гнева и отчаяния. Он говорил о разорении, о погибели, что падёт на голову короля Эйгона, его брата. Он проклинал весь их род, называя Таргариенов грешниками, чья кровь отравлена инцестом и гордыней. Тех, кто приходил на площадь, чтобы слушать его проповеди, называли агнцами Пастыря — толпа последователей, что питалась его словами, как голодные псы — объедками.       — Проклятые драконы! — кричал Пастырь, воздевая свою единственную руку к небу. — Они сожгут нас всех своими войнами! Голод грядёт, смерть грядёт, и всё из-за их алчности! Эйгон, этот пьяница на троне, ведёт нас к погибели! И его сестра, Вэйнис, что называет себя королевой, не лучше! Они оба должны пасть, если мы хотим спастись!       Эймонд сжал кулак, чувствуя, как в груди закипает гнев. Этот однорукий проповедник осмеливался говорить о его семье, о его брате, о нём самом, как о проклятье. Но он не двинулся с места. Он пришёл сюда не для того, чтобы убивать — пока. Он хотел понять, насколько далеко зашло это безумие, насколько глубоко укоренился яд этого Пастыря в умах простолюдинов.       Толпа вокруг монаха росла с каждым часом. Когда Эймонд впервые заметил его, у Пастыря была едва ли дюжина слушателей — оборванные ремесленники, нищие, вдовы, потерявшие мужей в войне. Но теперь их были сотни, и с каждым словом проповедника их становилось всё больше. Люди толкались, стараясь расслышать его лучше, их лица были искажены смесью страха, гнева и надежды. Эймонд видел, как легко этот Пастырь манипулировал ими, как его слова разжигали в них огонь, который мог вспыхнуть в любой момент.       — Убить короля? — крикнул кто-то из толпы, и голос его дрожал от смеси страха и дерзости. — Ты призываешь убить Эйгона?       Пастырь повернулся к спрашивавшему, его глаза горели фанатичным огнём.       — Я призываю к свободе! — ответил он, и его голос разнёсся по площади. — Если Эйгон падёт, если Вэйнис явится в город и падёт вместе с ним, мы освободимся от гнёта их проклятого рода! Мы выберем нового правителя, того, кто будет заботиться о нас, а не о своих драконах и своей гордыне!       Толпа загудела, некоторые кричали в поддержку, другие перешёптывались, но никто не уходил. Эймонд чувствовал, как воздух становится тяжелее, словно сама ночь сгущалась от их гнева. К рассвету, он знал, на площади соберутся тысячи. Это уже не было просто сборищем зевак. Это была искра, которая могла разжечь пожар, способный поглотить весь город. Эймонд стиснул зубы, его рука невольно легла на рукоять кинжала под плащом. Он мог бы убить этого Пастыря прямо сейчас, одним быстрым движением, и никто бы не заметил в этой толпе. Но это не решило бы проблему. Убей он одного, появится другой. Народ был голоден, напуган, и этот монах лишь озвучивал их страхи.       Эймонд отступил глубже в тень, его мысли работали быстро. Пастырь был опасен, но не потому, что был силён сам по себе. Его сила была в толпе, в тех, кто слушал его, кто верил ему. Эймонд знал, что такие, как этот монах, процветают на хаосе. Война, что велась между Эйгоном и Вэйнис, истощила Вестерос, и Королевская Гавань не была исключением. Хлеб становился дороже, склады пустели, а драконы, что кружили над городом, пугали людей больше, чем внушали благоговение. Эймонд видел это в их глазах — страх перед огнём, перед силой, которой они не могли противостоять.       Эйгон, сидящий на своём троне, окружённый вином и женщинами, не понимал, насколько хрупкой стала его власть. Он смеялся над предательством Ульфа, радовался победе в Тамблтоне, но не видел, что происходит прямо под его носом. Народ начинал ненавидеть его, и не только его, но и весь их род. Эймонд не был слеп к этому. Он знал, что их власть держится на страхе перед драконами, на верности лордов. Пастырь был лишь симптомом, а не причиной. Но этот симптом мог стать смертельным, если его не остановить.       Эймонд повернулся, чтобы уйти, но остановился, услышав новый крик Пастыря:       — Драконы принесут нам смерть! — вопил он. — Их огонь сожжёт наши дома, наши поля, наших детей! Мы должны подняться, пока не поздно! Мы должны освободить Вестерос от их тирании!       Толпа взревела. Он ненавидел этого монаха, ненавидел его слова, но больше всего он ненавидел правду, что скрывалась за ними. Война не закончится, пока Вэйнис жива. Пастырь был прав в одном — народ страдал. Но Эймонд не собирался позволить этому выскочке разрушить всё, за что он сражался. Он был Таргариеном, и его долг — защитить свой дом, даже если это означало сжечь полгорода.       В этот момент Пастырь внезапно замолчал, и толпа затихла следом, словно в ожидании чего-то большего. Его единственная рука поднялась к небу, и он заговорил снова, но теперь его голос был торжественным.       — Дети мои, — обратился он ко всем его слушающим, — давайте же помолимся Семерым. Пусть Мать дарует нам милосердие, пусть Воин даст нам силу, пусть Старица укажет нам путь. Мы молимся за спасение, за свободу, за конец тирании драконов!       Он начал произносить молитву и слова эхом разнеслись по Сапожной площади. «О, Семеро, что взираете на нас с небес, услышьте нас, грешных, дайте нам свет в этой тьме, дайте нам надежду в этом отчаянии…» Его «агнцы» подхватили молитву, их голоса слились в неровный хор. Одни вставали на колени, прямо на грязные камни площади, другие воздевали руки к небу, их лица были полны благоговения и надежды. Эймонд смотрел на это зрелище, и его гнев смешался с чем-то новым — чувством тревоги. Эти люди, эти «агнцы Пастыря», не просто слушали. Они верили. Они молились с такой искренностью, что это пугало его больше, чем их крики о восстании. Их вера в слова этого однорукого монаха была сильнее, чем страх перед драконами.       Его мысли гудели, как рой пчёл. Пастырь должен умереть, но не сразу. Эймонд знал, что открытое убийство только сделает из него мученика. Нужно было действовать умнее. Разослать шпионов, подкупить кого-то из толпы, посеять сомнения в словах монаха. Разрушить эту веру изнутри. А если это не сработает… что ж, Вхагар всегда была готова. Один взмах крыльев, один всполох огня, и Сапожная площадь превратится в пепел. Эймонд не хотел этого, но он сделает всё, чтобы защитить своего никчёмного брата и семью.       Эймонд покинул площадь, его шаги были быстрыми и бесшумными, когда он направился обратно к тайному ходу. Хлебная улица, ведущая от Сапожной площади к центру города, была почти пуста, лишь редкие фигуры бродили в тени, спеша по своим делам. Вдалеке, из какого-то переулка, доносились обрывки песен уличных бардов, чьи голоса, хриплые и надрывные, вплетались в ночной воздух. Один из них пел, и слова его были полны горечи:       «О, хлеб наш скуден, очаг наш пуст,       Голод нас душит, война нас ждёт,       Кто нас спасёт, когда пламя придёт?»       Эймонд замедлил шаг, прислушиваясь. Песня была простой, но в ней чувствовалась та же боль, что звучала в речах Пастыря. Другой голос, чуть дальше, подхватил другую мелодию, ещё более мрачную:       «Корона им мила, а нам — беда,       Кровь на полях течёт, как вода.       Драконы грызутся, их спор всё сильней,       В их войне за трон мы лишь пепла дым».       Эймонд стиснул зубы. Эти песни, эти слова, были такими же опасными, как проповеди Пастыря. Они сеяли отчаяние, подогревали гнев, и каждый, кто их слышал, становился ближе к тому, чтобы присоединиться к «агнцам». Он ускорил шаг, стараясь отгородиться от этих звуков, но они всё равно преследовали его, как эхо. Народ был измучен, и их песни были лишь отражением их страданий. Если ничего не сделать, эти песни и молитвы превратятся в крики восстания.       Он двигался вдоль стен, стараясь не привлекать внимания. Он уже почти достиг поворота к переулку, ведущему к замку, когда его остановил голос, резкий и уверенный.       — Мой принц, не хотите услышать о своём будущем?       Эймонд замер, его рука мгновенно легла на рукоять кинжала. Как его узнали? Он был уверен, что его плащ скрывает его валирийскую внешность. Он медленно повернулся, его единственный глаз прищурился, вглядываясь в фигуру, что стояла в нескольких шагах от него. Это была женщина с длинными чёрными волосами, струящимися, как ночь, и зелёными глазами, которые блестели при свете луны и факелов. Её чёрный плащ, отороченный белым мехом, выглядел слишком роскошным для этих грязных улиц, а на её плече сидела сова, чьи глаза светились, как два маленьких фонаря. Позади неё стояла повозка, прикрытая пологом, из-под которого разносился слабый запах трав и благовоний.       — Не желает ли принц узнать своё будущее? — повторила она, её губы изогнулись в улыбке, но в этой улыбке было что-то, что заставило Эймонда насторожиться. Она знала, кто он.       Его пальцы сжали рукоять кинжала, и он шагнул ближе.       — Я не верю в пророчества, — сказал он, его глаз сверкнул. — И тебе лучше проваливать, если хочешь жить.       Женщина рассмеялась, её смех был лёгким, но в нём чувствовалась странная сила, словно она не боялась его угрозы. Она наклонила голову и её сова тоже слегка повернула голову, следуя за её движением.       — Так тебя совсем не интересует, как ты закончишь свою жизнь? — спросила она. — Тебя ждёт погибель, мой принц, если продолжишь идти всё тем же путём мести. Ты жаждешь славы и победы, но всё, что получишь, — это морское дно вместе с рыбами.       Он стиснул зубы, подавляя желание выхватить кинжал и покончить с ней прямо здесь. Но убить её означало привлечь внимание, а он не мог позволить себе быть замеченным.       — Ты ничего не знаешь обо мне, — прорычал он, его голос был полон ярости. — И если ты ещё раз откроешь свой рот, я позабочусь, чтобы он больше никогда не открылся.       Женщина лишь улыбнулась шире, её глаза сверкнули, как у кошки, играющей с добычей.       — Ты можешь не верить, мой принц, — сказала она, отступая к своей повозке, — но судьба не спрашивает твоего разрешения. Иди своим путём, но помни мои слова, когда будешь тонуть.       Она повернулась и исчезла в тени повозки, её сова бесшумно взмахнула крыльями. Эймонд стоял, глядя ей вслед, его рука всё ещё сжимала кинжал. Он не верил ей, не хотел верить, но её слова засели в его голове, как заноза. Он покачал головой, отгоняя эти мысли, и поспешил к тайному ходу. Он не позволит какой-то уличной гадалке сбить его с пути. Он был Таргариеном, и его судьба — править, а не тонуть.       Вернувшись в Красный замок, он бросил плащ на стул, грубая ткань соскользнула на пол, и направился к столу, где стоял нетронутый кувшин с вином. Его разум бурлил от событий этой ночи: ядовитые слова Пастыря, пылкие молитвы его «агнцев», зловещее пророчество женщины с зелёными глазами. Он был Таргариеном, закалённым в огне, но тяжесть этих слов давила на него, создавая редкую трещину в его железной решимости.       Он налил себе кубок вина, намереваясь утопить беспокойство, когда его взгляд упал на что-то на столе, чего, как он помнил, не было перед уходом — сложенный пергамент, запечатанный красным воском с оттиском трёхглавого дракона. Его дыхание замерло. Герб их дома. Лишь немногие осмеливались использовать его, и ещё меньше тех, кто посмел бы оставить такое письмо в его личных покоях. Первой мыслью было, что это от одного из лордов, верных его брату, — возможно, дерзкое послание от союзника Эйгона или предателя, ищущего милости. Он поставил кубок. Пергамент казался тяжёлым в его руке, воск был тёплым и гладким. Он сломал печать, его единственный глаз пробежал по изящному почерку. Его сердце замерло, когда он добрался до подписи: «Вэйнис Таргариен».       Его сестра. Его враг. Женщина, называющая себя королевой, чьё притязание на Железный трон разожгло эту проклятую войну. Эймонд сжал пергамент, смяв его края. Как письмо попало в его покои? Но вот оно, шёпот змеи, проскользнувший сквозь щели.       Он прочёл слова, каждое из которых было как кинжал в его гордость:

«Кровопролитие между нами раздирает Вестерос, и ради чего? Ради короны, которую Эйгон не может удержать, трона, которого он не заслуживает? Ты считаешь себя сильным, Эймонд, но твоя сила — лишь тень моей. Народ отворачивается от вас, их сердца отравлены голодом и страхом. Я предлагаю тебе шанс положить конец этому безумию. Встретимся у Божьего Ока через два дня на закате, наедине, под знаменем перемирия. Давай поговорим как родные, а не как враги. Откажешься, и огонь моих драконов уничтожит всё, что тебе дорого».

      Кровь Эймонда загудела в ушах. Наглость её слов жгла сильнее пламени Вхагар. Перемирие? Скорее, ловушка. Вэйнис не была глупой, она знала, что ход войны повернулся против неё с предательством Ульфа и победой при Тамблтоне. Слова «поговорить как родные» насмехались над ним. Родство ничего не значило для неё — она выбрала бунт вместо семьи. Но мысль о встрече с ней пробудила в нём что-то: не надежду, а холодное любопытство. Чего она действительно хочет? Мир был ложью, она не миротворец. Это письмо было уловкой, отчаянной попыткой выманить его на открытое место, но точность доставки письма тревожила его. Кто-то внутри замка подложил его сюда, незаметно. Предатель среди них.       Он мерил шагами комнату, сжимая письмо в руке. Его мысли метались, возвращаясь к событиям ночи. Пророчество той женщины грызло его, хотя он отказывался это признавать. И теперь это. Слова Вэйнис были вызовом, насмешкой, и он не позволит себя запугать. Но опасность нельзя было игнорировать. Божье Око находилось далеко от Королевской Гавани — место, где драконы могли сойтись без свидетелей. Если она задумала сразиться с ним, это произойдёт там.       Он вызвал слугу, рявкнув, чтобы тот немедленно привёл Кристона Коля. Лорд-командующий явился быстро. Эймонд швырнул ему письмо.       — Прочти, — приказал он, его голос был острым.       Коль пробежал глазами по бумаге, его лицо потемнело.       — От Вэйнис, — сказал он, нахмурившись. — Как оно попало к тебе?       — Именно это я и хочу знать! — огрызнулся Эймонд. — Выясни. Кто-то из её шпионов проник в замок. Я хочу его голову.       Коль кивнул, его выражение лица было мрачным. Эймонд прищурился.       — Обыщи каждый угол этого замка. Все под подозрением.       Когда Коль ушёл выполнять приказ, Эймонд вернулся к окну. Город стал пороховой бочкой, и Вэйнис это знала. Её письмо было не просто приглашением — это был ход в их смертельной игре. Он отправится к Божьему Оку. Если Вэйнис хочет сразиться с ним, она узнает цену за то, что перешла дорогу истинному Таргариену.       Ночь тянулась, и мысли Эймонда обратились к стратегии. Нужно было сообщить Эйгону, хотя он боялся реакции брата — вероятно, пьяный гнев или безрассудная бравада. Алисента и Отто будут призывать к осторожности, но ей не место в войне. Божье Око станет полем битвы, словесной или огненной. Он подготовится к обоим. Когда придёт время, только один дракон поднимется из пепла.