Episode 4: Rebellion and betrayal

Эйгон Таргариен

      В своих просторных покоях Красного замка, Эйгон сидел в резном кресле из чёрного дуба. Его глаза, мерцающие в свете свечей, следили за происходящим с ленивой, но хищной улыбкой. Вино в золотом кубке блестело, отражая пламя, а на столе рядом с ним стояла чаша с ветками зелёного винограда, ягоды которого он отрывал одну за другой, смакуя их сладость. В комнате царила атмосфера порочного веселья, и Эйгон, расслабленно развалившись в кресле, чувствовал себя королём не только Вестероса, но и собственных желаний.       Служанки, три молодые девушки с бледными лицами и дрожащими руками, стояли перед ним. Их глаза были опущены, страх и покорность читались в каждом их движении. Эйгон, чьи короткие белокурые волосы спадали до плеч, откинулся назад, его смех эхом разносился по комнате, когда он отдавал очередной приказ.       — Медленнее, — говорил он, его голос был пропитан вином и насмешкой. — Я хочу видеть каждую деталь.       Он оторвал очередную виноградину, поднёс её к губам и раздавил зубами, наслаждаясь вкусом, пока его взгляд не отрывался от зрелища.       Девушки, не смея ослушаться, начали выполнять его волю. Их движения были скованными, но под взглядом короля они не могли остановиться. Одна из них, с длинными каштановыми волосами, медленно развязала шнуровку на своём платье. Ткань соскользнула с её плеч, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками от холодного воздуха и страха. Эйгон хмыкнул, его пальцы лениво крутили кубок, пока он наблюдал, как вторая служанка, с короткими чёрными кудрями, подчинилась его следующему приказу. Она нерешительно протянула руку к другой девушке, касаясь её обнажённого плеча. Её пальцы дрожали, но она знала, что ослушаться — значит навлечь на себя гнев короля.       — Продолжайте, — сказал Эйгон, его голос был мягким, но с оттенком угрозы. — Вы же не хотите, чтобы я рассердился, верно?       Он рассмеялся, отрывая ещё одну виноградину, и бросил её в воздух, ловко поймав ртом. Его смех был заразительным, но в нём чувствовалась жестокость, которая заставляла девушек вздрагивать. Они знали, что их король не терпит скуки, а его развлечения редко обходились без унижений.       Одна из служанок, самая младшая, с рыжими волосами, схватила кувшин с вином, стоявший на столе. Её руки дрожали так сильно, что она едва не уронила его.       Эйгон наклонился вперёд, его глаза блестели от предвкушения.       — Облей её, — приказал он, указывая на девушку с каштановыми волосами. — Пусть вино стекает по её коже. Я хочу видеть, как оно блестит на ней.       Рыжеволосая девушка застыла, её лицо побледнело, но она знала, что выбора нет. Под пристальным взглядом короля она подняла кувшин и медленно вылила рубиновую жидкость на свою подругу. Вино стекало по шее, груди и животу девушки, оставляя липкие следы, которые заблестели в свете факелов.       Эйгон захлопал в ладоши, его смех стал громче.       — Прекрасно! — воскликнул он. — Теперь ты, — он указал на черноволосую девушку. — Слизни его с неё.       Служанки замерли, их лица исказились от ужаса, но Эйгон лишь откинулся назад, наслаждаясь их замешательством.       — Ну же, — подтолкнул он нетерпеливо, — или мне позвать стражу, чтобы они вас подбодрили вместо меня?       Его тон был игривым, но угроза была реальной. Девушки, переглядываясь, подчинились. Черноволосая служанка, сдерживая слёзы, наклонилась и коснулась губами кожи своей подруги, там, где вино оставило свои следы.       Эйгон захохотал, хлопнув себя по бедру.       — Вот так! — воскликнул он. — Вы почти заставляете меня гордиться вами!       Он оторвал ещё одну виноградину, но на этот раз не стал её есть, а бросил в сторону девушек, целясь в ту, что стояла ближе. Ягода попала ей в плечо, и она вздрогнула, но всё так же не посмела поднять взгляд.       Эйгон наслаждался этой властью. Здесь, в своих покоях, он был свободен от всех ограничений. Хелейна сбежала, оставив его одного, и теперь он мог делать всё, что пожелает. Когда-то её присутствие заставляло его сдерживаться, притворяться, что он способен на добродетель, но теперь, без её укоризненных взглядов, он мог утолять свои желания, не боясь осуждения. Он мог спать с кем хотел, когда хотел и сколько хотел. И в этот вечер его выбор пал на этих трёх служанок, которые, как марионетки, исполняли его прихоти.       Он встал с кресла, его движения были ленивыми. Подойдя к столу, он взял ещё один кувшин с вином и сам плеснул его на пол, создавая лужу.       — Танцуйте, — приказал он, указывая на мокрый пол. — Танцуйте в вине, пока я не скажу остановиться.       Девушки, уже измождённые его приказами, начали двигаться, их босые ноги скользили по липкому полу. Эйгон вернулся в кресло, его улыбка стала шире. Он любил, когда они пытались угодить ему, их неуклюжие движения вызывали у него смех.       — Быстрее! — крикнул он, хлопая в ладоши. — Или я заскучаю.       Вечер тянулся медленно, но для Эйгона время словно остановилось. Он был в своей стихии, окружённый покорностью и страхом. Каждая виноградина, которую он отправлял в рот, была словно символ его власти — сладкая, сочная, полностью в его распоряжении. Он не спешил, наслаждаясь каждым мгновением, каждым взглядом, полным ужаса, каждым неловким движением. Его смех разносился по покоям, заглушая тихие всхлипы служанок.       Когда ночь стала глубже, а вино в кувшине почти закончилось, Эйгон откинулся в кресле, удовлетворённый. Его глаза, затуманенные вином и удовольствием, всё ещё следили за девушками, которые, измученные, продолжали выполнять его приказы. Он знал, что завтра найдёт новых жертв для своих развлечений, новые способы утолить свою скуку. Хелейна ушла, и с ней ушли все ограничения. Теперь он был свободен, и Красный замок стал его личной игровой площадкой, где он мог править так, как ему заблагорассудится.       — Продолжайте, — сказал он напоследок, его голос был почти ласковым. — Я еще не закончил с вами.       Оторвав последнюю виноградину, он отправил ее в рот, закрыл глаза и улыбнулся, наслаждаясь своим триумфом.       Он чувствовал, как его настроение меняется, как сладость винограда и блеск вина на коже девушек перестают его забавлять. Внутри него росло что-то тёмное, требующее большего, чем просто зрелище. Он встал, его шаги были тяжёлыми, а глаза горели лихорадочным огнем. Девушки замерли, их лица побледнели еще сильнее, когда он приблизился к той, что стояла ближе всех, — рыжеволосой служанке, чьи руки всё ещё дрожали от пролитого вина.       — Ты, — сказал он, указывая на неё пальцем, его голос был низким и угрожающим. — Подойди.       Она сделала шаг вперёд, её глаза наполнились слезами, но она не посмела ослушаться. Две другие служанки, стоявшие позади, переглянулись, их дыхание стало прерывистым. Эйгон схватил рыжеволосую за запястье, его пальцы сжались так сильно, что она вскрикнула. Он не обратил на это внимания, его лицо исказилось в жестокой ухмылке.       — Разве я не король? — прорычал он, его голос эхом отразился от стен. — Разве я не могу взять то, что хочу?       Не давая ей времени ответить, он швырнул её на кровать, застеленную шёлковыми простынями. Она попыталась отползти, но Эйгон был быстрее. Его руки грубо сорвали остатки её одежды, и комната наполнилась её приглушенными криками. Две другие служанки, окаменев от ужаса, стояли неподвижно, их глаза были прикованы к полу, но они не могли не слышать. Эйгон, не обращая внимания на их присутствие, утолил своё желание с жестокостью, которая казалась ему естественным продолжением его власти. Его смех, который раньше звучал весело, теперь был хриплым и злобным. Когда он закончил, он оттолкнул девушку, и она, дрожа, свернулась в комок на краю кровати, закрывая лицо руками.       — Убирайтесь! — рявкнул он, махнув рукой на двух других служанок. — И заберите её с собой.       Они поспешили поднять свою подругу, поддерживая её под руки, и, не поднимая глаз, быстро покинули покои.       Эйгон, тяжело дыша, рухнул на кровать, его тело было покрыто потом, а разум — затуманен вином и усталостью. Он закрыл глаза, чувствуя, как комната кружится вокруг него. Свобода, которую он ощущал после ухода Хелейны, казалась бесконечной: он был королём, и никто не смел ему перечить. С этой мыслью он погрузился в тяжёлый, беспокойный сон.       На следующее утро тишина, к которой он привык, была нарушена. Вместо привычного спокойствия за дверью его покоев раздавались странные звуки: приглушённая возня, лязг стали и сдавленные крики. Эйгон нахмурился, его голова пульсировала от похмелья, а воспоминания о прошлой ночи казались размытыми, словно сон. Он потянулся, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения, и с неохотой поднялся с кровати. Натянув мятую рубаху и штаны, он подошёл к тяжёлой дубовой двери, приоткрыл её и выглянул в коридор, готовый рявкнуть на стражу за беспорядок.       — Какого чёрта вы там… — начал он, но его голос оборвался.       Коридор, который должен был быть пустым и безупречно чистым, был залит кровью. Два стражника, обычно стоявшие у его покоев, лежали на полу, их тела были изуродованы, а доспехи — пробиты. Кровь стекала по каменным плитам, образуя лужи. Эйгон замер, его похмелье и остатки веселья начали растворяться, уступая место холодному, липкому страху. Его рука инстинктивно потянулась к поясу, но меча там не было — он не носил оружия в своих покоях.       Осторожно, стараясь не наступить в кровь, он сделал шаг вперёд, оглядываясь по сторонам. Коридор, обычно оживлённый шагами слуг и стражи, был пугающе пуст. Только эхо далеких звуков — лязга металла и приглушённых голосов — доносилось откуда-то из глубины замка. Эйгон чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, а разум лихорадочно пытается понять, что происходит. Нападение? Мятеж? Его мысли путались, но он заставил себя двигаться дальше, прижимаясь к стене, чтобы оставаться незамеченным.       Внезапно он заметил движение в конце коридора. Тени шевельнулись, и из полумрака выступили фигуры в чёрных балахонах, их лица были скрыты капюшонами. В руках они сжимали мечи, ножи и кинжалы. Эйгон замер, его дыхание стало прерывистым. Он видел, как они двигались, медленно и уверенно, словно хищники, загоняющие добычу. Их было пятеро, и каждый шаг, который они делали, приближал их к нему.       — Кто вы такие?! — выкрикнул Эйгон, его голос дрожал от смеси гнева и страха. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе королевский вид, но его босые ноги и мятая рубаха делали его скорее жалким, чем величественным.       Фигуры в балахонах остановились на мгновение, и один из них, тот, что шёл впереди, поднял голову. Его лицо оставалось скрытым, а голос, холодный и резкий, разрезал тишину:       — Мы драконья погибель, — сказал он, и его слова прозвучали как приговор.       Остальные фигуры молча двинулись вперёд, их оружие было наготове. Эйгон почувствовал, как его горло сжалось, а ноги отказывались двигаться. Его разум кричал, требуя бежать, но он знал, что бежать некуда. Красный замок, его крепость, его дом, внезапно стал ловушкой.       Эйгон прижался к холодной каменной стене, его сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвётся. Фигуры в чёрных балахонах надвигались, их оружие блестело в тусклом свете факелов, а слова «Драконья погибель» эхом звучали в его голове. Он был один, безоружен, и впервые за долгое время чувствовал себя не королём, а добычей. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, готовясь к отчаянной, пусть и бесполезной попытке защищаться. Он оглянулся в поисках чего-то, что могло бы стать оружием, — подсвечника, осколка стекла, чего угодно, — но коридор был пуст, лишь кровь убитых стражников растекалась по полу.       Внезапно из-за угла с яростным криком выскочил Кристон Коль, его меч сверкнул, рассекая воздух. Лорд-командующий Королевской гвардии врезался в ближайшего из людей в балахонах, его клинок с хрустом вошёл в плечо нападавшего. Кровь брызнула на стены, и фигура в чёрном рухнула с глухим стоном. Эйгон замер, его глаза расширились, наблюдая за тем, как Кристон, словно вихрь, рубил второго нападавшего. Его движения были точными и беспощадными, но врагов было слишком много, и они быстро окружили его, их кинжалы мелькали, словно змеиные жала.       Прежде чем Эйгон успел что-то сделать, чья-то рука крепко схватила его за запястье и потянула назад. Он обернулся и увидел свою мать. Её лицо было бледнее мела, губы дрожали, а глаза, обычно такие властные, теперь были полны ужаса. Её пальцы, вцепившиеся в его руку, тряслись, но хватка была железной.       — Эйгон, — произнесла она, её голос дрожал от паники, — нам нужно уходить. Сейчас же!       Эйгон, всё ещё ошеломлённый, уставился на неё.       — Что… что происходит? Кто эти люди? — его голос был хриплым, а разум отказывался воспринимать хаос вокруг.       Алисента, не отпуская его руки, потянула его за собой, её шаги были быстрыми и решительными, несмотря на страх, который она едва сдерживала.       — Это люди Пастыря, — сказала она, её голос был полон горечи. — Они захватили замок. Город тоже под их контролем. Мы должны бежать, Эйгон, или нас убьют!       В этот момент Кристон Коль, сражавшийся в нескольких шагах от них, издал яростный крик, отбивая очередной удар. Его белый плащ был запятнан кровью — его собственной или врагов, Эйгон не мог разобрать.       — Бегите, Ваше величество! — рявкнул Кристон.       Его меч с лязгом столкнулся с кинжалом одного из нападавших, но в этот миг он пропустил удар: один из людей в балахонах, низкорослый и быстрый, вонзил нож ему в бок. Кристон пошатнулся, но не упал, его меч снова взметнулся, срубая голову нападавшему.       Эйгон замер, его ноги словно приросли к полу.       — Этого не может быть, — пробормотал Эйгон, его голос дрожал от неверия. — Простые люди… восстали против меня? Против Таргариенов? Это неслыханно!       Его разум отказывался принимать мысль, что чернь, которую он всегда презирал, могла бросить вызов его власти. Он был драконом, потомком Завоевателей, а они — всего лишь грязью под его ногами. Но кровь на полу и лязг стали говорили о другом.       Алисента резко развернула его к себе, её глаза пылали. Не говоря ни слова, она влепила ему звонкую пощечину, от которой его голова дёрнулась в сторону.       — Хватит! — воскликнула она, её голос дрожал от ярости и страха. — Мы не должны терять время! Если ты хочешь жить, беги за мной! — Она снова схватила его за руку и потащила по коридору.       Эйгон, всё ещё оглушённый пощёчиной и хаосом, побежал за ней. Коридор, казалось, тянулся бесконечно, а звуки битвы за их спиной становились всё тише. Алисента вела его уверенно, словно знала, куда идти, но Эйгон не мог избавиться от чувства, что все это — кошмар, от которого он вот-вот проснётся. Его разум цеплялся за обрывки прошлой ночи, за вино, за служанок, за его безграничную власть. Как могло всё так быстро рухнуть? Он споткнулся, но мать тут же подхватила его, не позволяя упасть.       — Где Эймонд? — вырвалось у него, когда они свернули в очередной коридор, который вёл вниз, к тёмным и сырым подземельям Красного замка. Его младший брат, всегда такой дерзкий и непобедимый, должен был быть здесь, сражаться, защищать их династию.       Вопрос заставил Алисенту вздрогнуть, её шаги на мгновение замедлились, но она не обернулась.       Эйгон почувствовал, как его сердце сжалось от дурного предчувствия. Он повторил вопрос, его голос стал резче:       — Матушка, где Эймонд?       Алисента остановилась, её рука, всё ещё сжимавшая его запястье, задрожала сильнее. Она медленно повернулась к нему, и Эйгон увидел в её глазах нечто, чего никогда раньше не видел, — полное отчаяние. Её губы шевельнулись, но голос был глухим, словно слова вырывались против ее воли:       — Эймонд мёртв, — сказала она, и каждое слово упало, как камень, в тишину подземелья.       Эйгон замер, его дыхание остановилось. Эймонд, его брат, всадник Вхагар, человек, который казался неуязвимым, мёртв? Это было невозможно. Его разум отказывался принимать эту правду, но боль в глазах матери была слишком реальной. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.       Алисента не дала ему времени на размышления, снова потянув его за собой.       — Идём, — прошептала она, её голос был полон решимости. — Мы должны выбраться из Королевской Гавани.       Они спускались всё глубже в подземелья, где воздух был холодным и влажным, а свет факелов едва пробивался сквозь мрак. Эйгон чувствовал, как его ноги становятся тяжелее, словно само его тело сопротивлялось бегству. Он был королём, он должен был сражаться, вернуть свой трон, но вместо этого бежал, как крыса, по тёмным туннелям. Звуки битвы остались далеко позади, но эхо слов матери продолжало звучать в его голове, разрывая изнутри. Он не знал, куда они идут, но чувствовал, что каждый шаг уводит его дальше от того, кем он был — королём, драконом, Таргариеном.       Они спускались всё глубже в подземелья Красного замка, где холодный воздух пропитался сыростью, а свет факелов отбрасывал длинные, зловещие тени на каменные стены. Их шаги гулко отдавались в тишине, смешиваясь с далёким эхом битвы, доносившимся сверху. Эйгон, всё ещё ошеломлённый, едва поспевал за матерью, чья решимость, казалось, была единственным, что удерживало её от полного отчаяния. Они миновали узкие коридоры и вышли в огромный зал, где на массивных постаментах покоились черепа древних драконов — символы могущества дома Таргариенов.       Череп Балериона, Чёрного Ужаса, возвышался над всеми, его пустые глазницы, казалось, следили за каждым движением Эйгона. Рядом покоились черепа Мераксес и других драконов, чьи имена когда-то внушали страх всему Вестеросу. В полумраке их кости казались призраками прошлого, напоминая о том, что даже драконы не вечны. Эйгон остановился, его взгляд скользил по этим реликвиям, и в его груди зашевелилось что-то тяжёлое, почти болезненное. Он чувствовал себя маленьким, ничтожным перед этими гигантами, которые когда-то подчиняли мир огнём и кровью.       — Как мы выберемся из столицы, если весь город под контролем этого отребья? — спросил он, его голос дрожал от смеси гнева и растерянности.       Он повернулся к Алисенте, которая остановилась у одного из постаментов, её пальцы нервно теребили край плаща. Её лицо, освещённое мерцающим светом факела, было напряжённым, но она ответила быстро, словно заранее знала, что он спросит:       — Отсюда есть тайный ход, — сказала она, её голос был тихим и твёрдым. — Он выведет нас за стены замка. Там нас должен встретить Гвейн. Он поможет нам добраться до Драконьего Логова. Твой дракон должен быть там. Мы все улетим, Эйгон, и будем в безопасности.       Эйгон нахмурился, его разум всё ещё цеплялся за обрывки реальности, пытаясь осмыслить происходящее.       — А как же дедушка?       Губы матери сжались в тонкую линию.       — Он решил остаться, — наконец ответила она, её голос был почти бесстрастным, но в нём чувствовалась боль. — Он будет командовать армией, чтобы отвлечь внимание от нас. Это даст нам время.       Эйгон медленно кивнул, и его взгляд вернулся к черепу Балериона. В его голове вихрем кружились мысли, тяжёлые и горькие. Он вспомнил слова Эймонда, сказанные несколько месяцев назад, когда они сидели за кубком вина. Его брат, всегда такой резкий и проницательный, предупреждал его о мрачных настроениях в народе. «Они стали ненавидеть нас, — сказал тогда Эймонд, его единственный глаз горел холодным огнём. — Если мы не будем осторожны, их недовольство вспыхнет так же стремительно, как пожар». Эйгон отмахнулся от этих слов, погружённый в свои удовольствия — вино, женщины, бесконечные пиры. Он был королём, он был драконом, он считал себя непобедимым. Теперь, стоя перед черепами драконов, на которых летали его предки, он чувствовал, как вина сжимает его грудь. Если бы он прислушался к Эймонду, если бы он обратил внимание на эти предупреждения, мог ли он предотвратить этот хаос? Мог ли он спасти своего брата?       — Матушка, — его голос был хриплым, почти надломленным, — кто убил Эймонда? Что случилось? Мы виделись с ним всего пару дней назад.       Алисента остановилась, её рука, всё ещё державшая его за запястье, сжалась сильнее. Она не смотрела на него, её взгляд был устремлён куда-то в темноту подземелья.       — Новости быстро разлетелись по Вестеросу, — сказала она, её голос был глухим, словно она пыталась отгородиться от боли. — Эймонд полетел сразиться с Вэйнис у Харренхолла. Они сражались в небе, и оба… оба погибли. — Она замолчала, её плечи слегка дрожали, но она быстро взяла себя в руки. — Никто не знает, что будут делать Чёрные теперь. Но если они решат двинуться на Королевскую Гавань всеми оставшимися силами, они возьмут город без труда. Поэтому мы должны бежать, Эйгон. Мы должны спрятаться и решить, что делать дальше.       Он хотел закричать, ударить кулаком по стене, но вместо этого лишь молча следовал за матерью, его разум был затуманен горем и виной. Подземелья казались бесконечными, их тёмные коридоры сжимались вокруг него, словно пытаясь задушить. Черепа драконов остались позади, но их тени, казалось, преследовали его, напоминая о том, что он потерял не только брата, но и трон, власть, саму суть того, кем он был.       Алисента вела его через узкий проход, который становился всё теснее. Каменные стены были покрыты мхом, а воздух пах сыростью и плесенью. Эйгон не спрашивал, куда они идут — он доверял матери, хотя часть его хотела остановиться, развернуться и встретить врагов лицом к лицу. Но он знал, что это было бы глупо. Он был безоружен, слаб, всё ещё опьянён вином и горем. Бегство сейчас было их единственным шансом.       — Гвейн найдёт нас, — тихо сказала Алисента, словно пытаясь убедить саму себя. — Он не подведёт, — её голос был едва слышен, но в нём чувствовалась надежда, тонкая, как нить.       Эйгон не ответил, его мысли были далеко. Он чувствовал, как его корона, его титул, его гордость растворяются в этом мраке, оставляя лишь пустоту. Они должны были добраться до Драконьего Логова, до Солнечного Огня, но даже мысль о бегстве казалась ему предательством и трусостью. Он был Таргариеном, а Таргариены не бегут. И всё же он шёл, шаг за шагом, следуя за матерью. Наконец, после бесконечного спуска, они достигли низкой каменной двери, за которой чувствовался свежий воздух.       Алисента осторожно толкнула дверь, и та со скрипом отворилась, открывая вид на узкую тропу, ведущую к подножию холма, на котором стоял Красный замок. Они вышли наружу, и холодный воздух ударил Эйгону в лицо, заставив его вздрогнуть. Он остановился, оглядываясь по сторонам, его глаза отвыкали от темноты. Вдалеке, над городом, поднимались столбы дыма, подсвеченные оранжевым заревом пожаров. Крики, полные боли и ярости, доносились с улиц Королевской Гавани, смешиваясь с лязгом стали и топотом копыт. Город, который он считал своим, теперь был охвачен хаосом, и Эйгон почувствовал, как его сердце сжимается от ужаса и бессилия.       Алисента, стоя рядом, тоже замерла. В другой руке она сжимала факел, который тут же затушила о землю, чтобы не привлекать внимания.       — Осторожно. Мы не должны попасться.       Она указала на заросли кустов неподалёку, где они могли укрыться, пока не убедятся, что путь безопасен. Эйгон кивнул, его взгляд метался по окрестностям, выискивая любое движение. Он чувствовал себя загнанным зверем, и это ощущение было новым, унизительным. Он был королём, Таргариеном, а теперь прятался, словно вор.       Внезапно издалека послышался стук копыт, и Эйгон напрягся, его рука инстинктивно потянулась к поясу, где не было меча. Алисента схватила его за руку, её пальцы впились в его кожу, и они оба затаились за кустами, вглядываясь вперёд. Двое всадников приближались, их силуэты становились всё чётче. Один из них ехал на белом коне, его фигура казалась знакомой, и Эйгон почувствовал, как напряжение в его груди слегка ослабло. Приглядевшись, он с облегчением узнал Гвейна Хайтауэра, своего дядю. Его рыжевато-медные волосы были растрёпаны, а зелёный плащ с белой башней был изодран и запятнан кровью. Лицо Гвейна было покрыто грязью и кровью, а голубые глаза — прищурены, внимательно оглядывая окрестности. Рядом с ним, кажется, скакал сир Аррик, чей брат-близнец был на стороне врага, такой же измученный, в помятых и покрытых кровью доспехах.       Гвейн спешился первым, его движения были быстрыми и уверенными. Он подошёл к кустам, где прятались Эйгон и Алисента, и, заметив их, окинул сестру и племянника взглядом, проверяя, не ранены ли они. Его лицо смягчилось, но лишь на мгновение.       — Слава Семерым, вы целы, — сказал он хрипловато с облегчением. Алисента шагнула к нему, её бледное лицо озарилось искренней радостью.       — Гвейн, — сказала она, её голос дрогнул, — я так рада, что с тобой всё в порядке!       Гвейн кивнул, его взгляд оставался серьёзным. Он повернулся к Эйгону, который всё ещё стоял, ошеломлённый, пытаясь осмыслить происходящее.       — Ситуация в городе хуже, чем мы думали, — начал Гвейн, его слова были быстрыми, но чёткими. — Люди Пастыря окружили Драконье Логово. Драконоблюстители закрыли все входы и выходы, держа оборону. Они знают, что Солнечный Огонь наш единственный шанс выбраться, и делают всё, чтобы не дать нам до него добраться. Пока они боятся подходить слишком близко к дракону, но их число растёт. Нам нужно спешить, пока они не решились штурмовать Логово.       Эйгон слушал, но его разум всё ещё цеплялся за образ горящего города, за слова матери о смерти Эймонда. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как всё, что он считал постоянным, быстро рушится.       — Эйгон, садись с Гвейном, — сказала матушка, указывая на белого коня. — Он сможет тебя защитить.       Эйгон нахмурился, его гордость взбунтовалась.       — Я не буду прятаться за спиной дяди, как трус! — огрызнулся он, его голос был полон раздражения. — Я король, я должен…       Гвейн, не говоря ни слова, снял свой зелёный плащ, покрытый кровью и грязью, и бросил его Эйгону, который инстинктивно его поймал.       — Надевай, — сказал он. — Если ты пойдёшь в этой рубахе, то нас схватят, не проедем и пары футов. Они ищут короля, а так ты будешь выглядеть как пьяница из Блошиного Конца.       Эйгон поймал плащ, его пальцы сжали грубую ткань. Он хотел возразить и крикнуть, что он Таргариен, что его не должны видеть в таком виде, но взгляды Гвейна и матери были непреклонными, а крики из города становились всё ближе. Он накинул плащ на плечи, чувствуя, как липкая кровь на ткани пристаёт к его коже. Это было унизительно, но он понимал, что выбора нет. Гвейн помог Алисенте сесть на коня своего товарища, а затем сел сам и протянул руку Эйгону, помогая ему взобраться на белого скакуна.       — Держись крепче, — сказал он. Несмотря на то, что его голос был суровым, в нём чувствовалась забота. — Мы не можем позволить себе потерять тебя.       Эйгон молча кивнул, его горло сжалось от смеси стыда и страха. Гвейн вскочил в седло перед ним, и конь рванул вперёд, унося их прочь от замка, прочь от всего, что Эйгон знал. Товарищ Гвейна скакал рядом, внимательно следя за дорогой. Они мчались через тёмные улицы, избегая главных дорог, где толпы мятежников уже хозяйничали, размахивая факелами и оружием. Эйгон чувствовал, как ветер хлещет его по лицу, а запах дыма и крови наполняет лёгкие.       Город, некогда верный Таргариенам, теперь кипел яростью, словно рана, разорванная после долгого гниения. Из переулков и с крыш доносились крики, эхом отскакивающие от стен, а над всем этим витал ритм — грубый, неумолимый, как барабан войны. Толпы, собравшиеся из нищих кварталов Блошиного Конца и портовых таверн, маршировали к Красному замку, их шаги сливались в единый гул, а голоса сплетались в песню, родившуюся из отчаяния и голода. Это была не баллада менестрелей, а гимн бунта, пропитанный желчью и проклятиями, и Эйгон слышал, как она набирает силу, перекатываясь волнами по улицам.       Сначала это были разрозненные голоса — хриплый рев пьяных рыбаков, визгливые выкрики уличных девок, — но вскоре они слились в хор, подхваченный тысячами глоток. Толпа текла по улицам, размахивая вилами, факелами и обломками мебели, выволоченными из разграбленных домов. Впереди шли здоровяки с дубинами, за ними — женщины с детьми на руках, а позади — старики, едва ковыляющие. Они пели, не жалея голосов, и слова их песни эхом отражались от стен домов, где когда-то висели знамёна с трёхглавым драконом.

Всего лишь шанс добраться к трону.

Ваш ублюдок якобы дракон?

Нам плевать на ваши легионы,

Ваш главный — всего лишь остолоп!

      Эйгон сжался в седле, когда первый куплет донёсся до них из-за угла. Гвейн бросил быстрый взгляд назад, его лицо напряглось под шлемом.       — Быстрее! — прошипел он, подгоняя коня, но песня уже настигала, как пожар, перекинувшийся на соседние крыши.       Толпа выплеснулась на площадь, где золотые плащи давно разбежались или перешли на сторону мятежников. Здесь пение стало громче, подкреплённое боем импровизированных барабанов — пустых бочек и щитов. Мужчины в рваных плащах подхватывали припев, топая ногами, а женщины добавляли визгливые нотки, полные ярости за годы нищеты и болезней:

Эй, чума! Их блядская жизнь теперь твоя.

Эй, тиф! Пожри их оттраханные туши!

Пленных не берём, устали от вранья!

Наш огонь спалит ваши души!

      Факелы отбрасывали тени на лица поющих — измождённые, чёрные от копоти, с глазами, горящими безумием. Один из мятежников, здоровяк с татуировкой дракона на шее — ирония, от которой Эйгон содрогнулся, — взобрался на статую Завоевателя и дирижировал толпой, размахивая окровавленным мечом. Дети повторяли слова, не понимая их полностью, но чувствуя общий порыв, а старики хрипели, кашляя кровью от той самой чумы, о которой пели. Песня неслась вперёд, к подножию холма Эйгона, где Красный замок возвышался как раненый зверь, его башни озарены заревом пожаров. Толпа росла, вбирая в себя всех — от дезертиров до жрецов Семерых.

Не желаем жить, заживо гния!

Так вместе прокричим:

«Долой короля!»

      Он всё ещё не мог поверить, что это происходит на самом деле. Если бы он слушал, если бы не утопал в вине и развлечениях, смог бы предотвратить это? Город, который должен был склониться перед истинным драконом, теперь пел о его падении, и в этом хоре не было места для милосердия.       Его мысли прервал резкий голос Гвейна:       — Мы почти на месте!       Драконье Логово было уже близко. Сердце Эйгона колотилось в груди. Он должен был добраться до Солнечного Огня, должен был выжить, чтобы затем вернуть себе всё, что принадлежало ему по праву, но чем ближе они подъезжали, тем яснее становилось, что путь не будет лёгким. Впереди, у главных ворот, собралась толпа — десятки людей, вооружённых вилами, факелами и украденными мечами. Их голоса, полные ярости, сливались в единый гул, а свет факелов отражался в их глазах, горящих ненавистью. Эйгон почувствовал, как его горло сжимается.       Гвейн натянул поводья, останавливая коня в тени полуразрушенной стены, где их пока не могли заметить. Аррик остановился рядом, его рука лежала на рукояти меча. Гвейн повернулся к Алисенте и Эйгону, его лицо, покрытое кровью и грязью, было суровым.       — Без боя нам не пробраться, — сказал он. — Аррик и я возьмём их на себя. Вы с Эйгоном должны пробраться внутрь и улететь на Солнечном Огне.       Алисента резко повернулась к брату.       — Гвейн, нет! — воскликнула она, её голос дрожал от отчаяния. — Мы не можем оставить вас здесь! Ты не должен…       Она замолчала, её глаза наполнились слезами, но Гвейн лишь покачал головой, его глаза были полны решимости.       — Кому-то нужно пожертвовать собой, Алисента. Если мы все пойдём внутрь, они последуют за нами, и тогда никто не уйдёт живым. Я обещал защищать наш дом, и я сделаю это. — Он спешился и подошёл к сестре, его рука мягко легла на её плечо. — Ты должна защитить Эйгона. Он наш король и надежда.       Алисента покачала головой, её губы дрожали.       — Гвейн, пожалуйста, — прошептала она, но он лишь улыбнулся, его улыбка была горькой, но тёплой. Он обнял её, крепко прижав к себе, а потом отстранился и повернулся к Эйгону: — Будь сильным, племянник. Ты Таргариен. Не забывай этого.       Затем он кивнул Аррику, который уже вытащил меч, готовясь к бою.       — Идём, — шепнула Алисента, схватив Эйгона за руку и потянув его к боковому входу в Драконье Логово, который был скрыт в тени стены.       Эйгон бросил последний взгляд на Гвейна и Аррика, которые, не теряя времени, бросились к толпе, их мечи сверкнули в свете факелов. Крики и лязг стали разорвали ночную тишину. Он знал, что это, возможно, последний раз, когда он видит своего дядю.       Они с Алисентой пробрались к узкой двери, ведущей внутрь Логова. Дверь была старой, покрытой ржавчиной, но всё же поддалась и открылась с глухим скрипом. Внутри их встретил запах серы и жара, знакомый Эйгону с детства. Драконье Логово было огромным, его своды терялись в темноте, а где-то в глубине раздался низкий, раскатистый рёв.       Снаружи доносились звуки боя — крики, стоны, лязг металла. Эйгон и Алисента бежали по длинному коридору, их шаги эхом отдавались от каменных стен. Рёв дракона становился громче, и Эйгон чувствовал, как в нём пробуждается что-то первобытное — связь с его зверем, которая всегда делала его сильнее. Он почти видел золотистую чешую Солнечного Огня, готового испепелить любого, кто встанет на их пути, но внезапно звуки боя снаружи затихли. Крики оборвались, лязг стали смолк, и воцарилась пугающая тишина. Эйгон замер, его дыхание стало тяжёлым. Он знал, что это значит. Кто-то был мёртв — либо Гвейн и Аррик, либо их враги. Инстинкт подсказывал ему, что надежда на победу его дяди была призрачной.       Алисента, не останавливаясь, потянула его дальше.       — Не смотри назад, — прошептала она, её голос дрожал. — Мы почти у цели.       Они выбежали в главный зал Драконьего Логова, где Солнечный Огонь лежал, свернувшись среди цепей и камней. Его золотистая чешуя блестела в тусклом свете факелов, а глаза, горящие, как раскалённые угли, повернулись к Эйгону. Дракон издал низкий рёв, полный нетерпения, словно чувствуя опасность. Эйгон шагнул к нему, его страх начал уступать место знакомому чувству силы. Он был Таргариеном, и это был его дракон. Вместе они могли сжечь всех.       В этот момент двери Логова с грохотом распахнулись, и в зал хлынула толпа. Свет факелов отбрасывал длинные дрожащие тени на стены, и казалось, сами камни слушают и ждут развязки. Алисента стояла прямо, словно каменная статуя, хотя сердце её билось так сильно, что гул его отдавался в висках. Она видела, как в глаза её сына прокрадывался ужас, как дрожали его губы, словно он уже готов был признать поражение, пасть ниц и умолять о пощаде. Но не для того она растила его.       — Уходи! — её голос, сорвавшийся на крик, эхом прокатился по залу.       Эйгон вздрогнул, как от удара. Он выглядел потерянным мальчиком, окружённым ревущей ордой врагов. Алисента, не дав себе ни мгновения на сомнение, сунула руку в складки плаща. Холод стали обжёг пальцы. Кинжал — простой, без украшений, но острый, как истина, — лёг в её ладонь. Женщина выхватила его и взмахнула, полукругом отсекая пространство вокруг себя. Несколько шагов вперёд — толпа отхлынула, опасаясь её.       — Матушка! Нет! Мы должны улететь вместе! Вместе, слышишь?!       Её взгляд впился в сына, и в этих глазах не было ни капли слабости. Только боль и решимость, закалённые в десятилетиях борьбы при дворе, среди лжи и коварства.       — Ты важнее, чем я, — твёрдо ответила она. — Важнее даже моей жизни. Ты должен вернуть себе трон. Ты обязан сделать то, чего не смог ни твой дед, ни твой отец, ни твой брат. Избавься от Чёрных, сын мой. Ради нашей крови. Ради всех нас.       Эйгон сделал шаг вперёд, протягивая руки, словно маленький мальчик, ищущий защиты в объятиях матери, но Алисента отпрянула, занося кинжал и ещё шире размахивая им, удерживая толпу на расстоянии.       — Не смей приближаться! — закричала она уже не врагам, а ему. — Ты должен жить!       Толпа зашумела, выкрики и ругательства перемежались со свистом. Кто-то осмелился броситься ближе, но Алисента резко ударила воздух кинжалом, и человек отшатнулся, проклиная её. Женщина вскинула подбородок, и её голос, полный отчаяния и власти, прорезал шум:       — Вы не заберёте его жизнь! Никогда! Это мой сын, король, и я не позволю вам коснуться его!       Каждое её слово отдавалось ударом по гнилому, но всё же сердцу Эйгона. В груди его клокотала ярость, но она смешивалась с невыносимым страхом. Он хотел остаться, встать рядом с ней, сражаться и погибнуть вместе, если судьба того требует, но слова матери впивались в него, как нож:       «Ты должен жить».       Солнечный Огонь зашевелился, словно почувствовал смятение хозяина. Огромный дракон поднял голову, издав низкое, рокочущее рычание. Люди в толпе невольно шарахнулись назад. Даже самые смелые знали, что чудовище может в миг обернуть их кости в пепел. Эйгон стиснул зубы, едва удерживая себя от безумного поступка — броситься к матери, вонзиться в эту толпу, чтобы вырвать её и увезти, — но взгляд Алисенты, горящий фанатичной решимостью, удержал его.       Словно во сне, он взобрался в седло, вцепившись в наросты дракона. Солнечный Огонь напрягал мышцы, готовясь к прыжку. Толпа зашумела громче. Кто-то попытался преградить путь, кто-то метнул камень, но рёв дракона смёл все сомнения. Глухой, пронзительный звук пронёсся по сводам Логова, и в толпе посыпались визги ужаса.       — Эйгон! — донёсся голос Алисенты. Теперь в нём не было приказа. Это был зов матери, знавшей, что видит сына в последний раз.       Дракон рванулся вперёд, разбежавшись. Лапы, каждая размером с телегу, с гулким треском обрушились на каменный пол. Люди метались, спотыкались, пытались бежать, но от чудовища не было спасения. Одних смяло под лапой, других отбросило в сторону, словно тряпичных кукол. Эйгон вжимался в седло, зубы скрежетали, в глазах стояли слёзы. Мир вокруг растворился в хаосе, в криках, в рёве и топоте, но сквозь всё это он слышал голос матери, её последние слова, её требование, её любовь, спрятанную за железной маской.       Солнечный Огонь прыгнул, расправил громадные крылья. Воздух в зале взметнулся вихрями, сбивая факела и гасивший свет. И затем — рывок, полёт, прорыв к свободе. Королевская Гавань осталась внизу, с её узкими улочками и переполненными площадями, с её интригами и кровью. Над крышами домов дракон рванулся к небу, к облакам, к будущему, которое теперь лежало только на плечах короля.       Эйгон оглянулся вниз. Его сердце сжалось в безжалостный узел. Внизу, у входа в Логово, среди толпы он видел матушку. Её фигура, маленькая и хрупкая в этом море человеческой ярости, стояла прямо. Кинжал всё ещё блестел в её руке. Он знал: она будет драться до конца. Всё, что осталось, — горечь, боль и обещание. Обещание, что её жертва не будет напрасной.       «Любой ценой», — звучало в ушах.