Episode 6: He was always watching

Ларис Стронг

      В просторных залах Харренхолла Ларис Стронг родился под покровом грозовой ночи. Замок, этот исполинский монстр из чёрного камня, возведённый безумным Харреном Чёрным, как говорили, всё ещё хранил в своих стенах проклятие — тени, что шевелились в углах, и ветер, что стонал в башнях, словно до сих пор оплакивая павших. Лорд Лионель Стронг, хозяин этих земель, принял рождение ещё одного сына с радостью, но когда повитуха вынесла младенца, его лицо омрачилось. Ножка мальчика, тонкая и искривлённая, как ветвь, сломанная бурей, сразу выдала приговор.       «Косолапый», — прошептали слуги, и это прозвище накрепко прилипло к нему.       Лионель, мужчина с лицом, изборождённым морщинами размышлений, а не шрамами битв, не позволил отчаянию взять верх. В юности он сам тянулся к знаниям, а не к мечу: в цитадели Староместа он выковал шесть звеньев цепи. Шесть! Он видел в сыне отражение себя.       — Мир полон путей, Ларис, — говорил он ему. — Не все они ведут через поле битвы.       Харренхолл, лабиринт из пяти огромных башен, был одновременно тюрьмой и убежищем для юного Лариса. Его детство прошло в тени старшего брата, Харвина. Он был воплощением всего, чем Ларис не мог быть: высокий, широкоплечий и главное — устойчиво стоящий на двух ногах. С четырёх лет он уже сидел на деревянном коне в конюшне, размахивая бутафорским мечом, а к десяти — сражался на тренировочном дворе с оруженосцами с такой лёгкостью, будто рубил спелые яблоки.       — Смотри, брат! — кричал он, отряхивая пот с лица после очередной схватки. — Когда-нибудь я буду служить королю так же, как наш предок, лорд Осмунд!       Ларис помнил, как сидел на каменной скамье у стены, под навесом из плюща, и наблюдал за этими играми. Его собственная нога, укороченная и искривлённая, не позволяла даже встать без костыля — грубой дубовой трости, вырезанной старым кузнецом. Каждый шаг отзывался болью, но он быстро научился прятать гримасы за улыбкой.       — Расскажи о нём, — просил он Харвина, когда тот, запыхавшийся и сияющий, подбегал к нему. — О лорде Осмунде.       Харвин, не жалея слов, живописал Осмунда Стронга, десницу самого Эйгона Завоевателя, что всегда стоял подле него, неся верную службу. Именно он начертал планы постройки крепостных стен вокруг Королевской Гавани.       — Он был великим, Ларис! — восклицал Харвин, размахивая руками. — А ты… ты сидишь здесь, как старая надутая сова!       Слова жалили, но Ларис не отвечал. Если так старший брат хотел его расшевелить, то это в какой-то степени помогало. Он ковылял в библиотеку Харренхолла — скромный зал по меркам Красного замка, но сокровищницу для него. Полки, забитые свитками и фолиантами, пахли пылью и чернилами, а свет из узких окон падал на страницы, как благословение Семерых. Отец ввёл его в этот мир рано: ещё в пять лет Лионель сажал сына на колени и читал хроники андалов, объясняя, как знания связывают эпохи.       — Видишь, сын? — говорил он, проводя пальцем по строкам. — Осмунд не просто махал мечом. Он знал, как строить мосты через реки, как укреплять стены от тарана. Знания — это сильное оружие.       Ларис впитывал каждое слово, как губка воду. Пока Харвин учился держать щит, он осваивал разные языки, даже осколки валирийского из древних трактатов.       Братья были разными, как день и ночь, но связаны неразрывно. Харвин защищал Лариса от насмешек оруженосцев.       — Косолапый? Зато он умнее всех вас вместе взятых, глупые идиоты!       И таскал ему яблоки из сада, а Ларис в обмен делился историями. Вечерами, у камина в малом зале, он с гордостью рассказывал о Байвине Стронге, их известном предке, чья верность королю Эйгону принесла Харренхолл роду Стронгов. Лионель поощрял интерес сына к истории. Он сам проводил уроки в башне-библиотеке, где воздух был густым от аромата сушёных трав и чернил. Целительство научило Лариса бинтовать раны, хотя его собственную ногу спасти не удалось, лишь облегчать боль мазями.       — Ты не можешь бежать, как твой брат, — говорил отец мягко, когда Ларис морщился от боли после долгого чтения. — Но ты можешь летать на крыльях разума.       Ларису было двенадцать, когда знания впервые пригодились по-настоящему. Осень принесла лихорадку — ту самую, про которую говорили «проклятие Харрена». Слуги падали как мухи: кашель рвал грудь, кожа покрывалась язвами, а глаза мутнели. Харвин, всегда неунывающий, слег первым — его сильное тело предавало его, сжигая изнутри. Ларис ковылял по замку, опираясь на посох, собирая травы по советам отца: корень валерианы от жара, сок ивняка от боли. В библиотеке он перерыл фолианты, выискивая упоминания о похожих хворях в хрониках.       — Это не просто лихорадка, — бормотал он, водя пальцем по пожелтевшей странице. — Это как та чума в Ланниспорте, отравленная вода из колодцев.       И правда: колодец у Башни Плача, забытый и заросший, источал гнилой запах. С костылём в одной руке и свитком в другой Ларис спустился в подвалы — место, куда даже Харвин не совался. Темнота обволакивала, как паутина, но он помнил уроки: уклон труб, как вода стекает в озеро. У колодца он нашёл причину — мёртвую рыбу, плавающую в чёрной жиже, и налёт зелёной плесени на стенах.       — Яд, — прошептал он. — От спор, что растут в тени.       С помощью двух верных слуг — старого конюха и кухарки — он велел выжечь колодец: огонь и уксус, как писал мейстер в трактате о ядах.       Харвин поправился первым, его силачье тело прогнало хворь, как буря тучи. Он обнял брата так крепко, что Ларис едва не выронил трость.       — Ты герой, брат мой! — прогремел он с улыбкой. — Расскажи отцу, как ты дрался с этой заразой!       Ларис улыбнулся, но в глазах его мелькнула тень. Герой? В Харренхолле герои умирали молодыми: от проклятия, от драконов, от своих же мечей. Он не жаждал славы предков, той, что измерялась шрамами и трофеями. Его слава была тихой: в строках, что он выводил пером по ночам, в картах, что чертил для отца, в рецептах, что спасали жизни. Но иногда, глядя на Харвина, скачущего на коне по равнинам Речных земель, Ларис завидовал. Что, если бы его нога была целой? Стал бы он как Осмунд? Или просто ещё одним мертвецом в этих стенах?       Лионель заметил эту тень. Однажды вечером, когда замок затих под снегом ранней зимы, он позвал сына в свой кабинет.       — Твои предки строили и помогали удержать империи, Ларис, — сказал он, наливая вина в свой кубок. — Но империи рушатся без фундамента. Когда Харвин унаследует замок, ты будешь его правой рукой не по крови, а по уму. Станешь фундаментом, который ему необходим.       Прошли луны, и лихорадка ушла, оставив лишь шрамы на душах. Харвин вернулся к тренировкам, мечтая о турнирах в Королевской Гавани, а Ларис — к книгам. Он редко покидал библиотеку или свои покои, но слухи о странностях замка доходили даже до него. Среди них была история об Алис Риверс, женщине, что жила в Харренхолле с тех пор, как он себя помнил, а, по шепоткам слуг, гораздо дольше. Ей не дашь и тридцати: кожа гладкая, как речной камень, глаза яркие, как изумруды, волосы чернее ночи. Болтали разное: одни говорили, что она бастард его отца, тайный плод от какой-то девы, который он держал при себе из жалости или вины. Другие шептали, что она его любовница, спрятанная в тенях, чтобы не позорить дом Стронгов, или того страшнее — ведьма. Ларис не знал, что думать. Отец никогда не упоминал её, а Харвин лишь отмахивался: «Бабьи сказки, брат. Замок полон теней, но не ведьм».       Это казалось странным: он бывал во всех частях замка, знал каждый потайной ход, каждую трещину в стенах. «Где она прячется? — размышлял он ночами, лежа в своей комнате. — Или она часть проклятия Харрена, призрак, что оживает только по ночам?». Он не искал её нарочно — знания в книгах казались ему реальнее, чем сплетни, но судьба решила иначе.       Это произошло в один из серых дней ранней осени, когда Речные земли дышали туманом, а Божье Око у подножия замка блестело, как чёрное зеркало. Ларис сидел во внутреннем дворе, под сухим старым деревом, его листья давно опали, а ветви корчились, как пальцы мертвеца. Дерево не цвело, не плодоносило, слуги обходили его стороной. Ларис выбрал это место за тишину: двор был заброшенным, окружённым стенами с плющом, где ветер не тревожил страницы. Он читал трактат по истории — «Завоевания Эйгона», опираясь на трость. Слова о драконах и огне уносили его от боли в ноге, от насмешек окружающих.       Внезапно над головой что-то пролетело — тень, быстрая и бесшумная, издав уханье. Ларис вздрогнул, сердце подпрыгнуло, как у зайца в ловушке. Неуклюже он повалился назад и рухнул на землю, выронив книгу и трость. Земля была холодной, мох под ладонями — влажным, а ногу пронзила острая боль.       — Что это? — прошептал он, морщась, и поднял голову.       На ветке дерева над ним сидела белая сова — редкая гостья в этих землях. Её перья сияли, как снег под луной, а глаза, жёлтые и пронизывающие, уставились прямо на него. Ларис никогда не видел, чтобы эти птицы залетали в замок: они предпочитали леса вдали от этого проклятого места. Сова ухнула снова, наклонив голову, будто изучая его.       Затем раздался голос, мягкий, как шёлк:       — Вы в порядке, маленький лорд Стронг?       Над ним нависла тень, и Ларис моргнул, щурясь от солнца. Женщина стояла перед ним: высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, что падали волнами до пояса, и зелёными глазами, что блестели, как листья после дождя. На ней было простое платье из серой шерсти, но с вышивкой у ворота — руны, что напоминали старые символы Первых людей. Она протянула руку — тонкую, но сильную, с пальцами, унизанными кольцами из серебра и камня. Ларис, краснея от неловкости, схватил её, и она легко подняла его, помогая устроиться обратно на скамье. Её прикосновение было прохладным, как речная вода, и на миг он почувствовал странное тепло в груди — не страх, а любопытство.       — Извините, маленький лорд, — сказала она, улыбаясь уголком рта. — Моя птица любит делать неожиданные вещи, от которых стыдно становится мне, но не ей. Ведь она всего лишь птица. Хотя и я когда-то такой была. Но то дела давние, забытые даже богами.       Сова на ветке ухнула в ответ, будто соглашаясь, и женщина рассмеялась тихо, таким смехом, напоминающим шелест листьев. Ларис, отряхивая пыль с туники, склонил голову набок, пристально разглядывая незнакомку. Она не была похожа на слуг — слишком гордая осанка и слова без тени лести.       — Кто вы? — спросил он, голос его дрогнул от удивления. — Я… я не видел вас раньше.       Она села рядом, не ближе локтя, и подобрала его трость, вручая обратно.       — Меня зовут Алис, — ответила она просто. — Алис Риверс. А вы Ларис Стронг, младший сын лорда Лионеля, тот, кого зовут Косолапым. Но прозвища — как тени: они следуют за нами, но не определяют, кто мы на самом деле.       Они поговорили немного. Алис знала многое: она говорила о Завоевании Эйгона так, будто видела те события своими глазами. Ларис, обычно молчаливый, разговорился: рассказал о боли в ноге, о зависти к Харвину, о мечтах стать действительно полезным. Она слушала, кивая, её зеленые глаза не отрывались от его лица. Затем, когда солнце склонилось ниже, напомнив о времени, она посерьёзнела.       — Маленький лорд, — сказала она, голос её стал ниже: — Послушай, что я тебе скажу. Вас может ждать великая судьба или же позорная смерть. Только вы в праве выбрать, что предпочтительнее.       — Но как выбрать правильно?       — Нет правильного или неправильного пути. Есть только выборы, которые формируют нас, как река формирует берега. Ты стоишь на распутье, Ларис Стронг, и тени твоих предков шепчут тебе советы, но слушаешь ли ты их? Или слышишь только эхо собственной боли? Будь осторожен, маленький лорд. Опасный путь требует жертв. Твоя нога — лишь начало. Готов ли ты пожертвовать душой?       Затем она встала, сова слетела на её плечо, и Алис ушла — просто растворилась в арке двора, как дым. Ларис остался один на один с мыслями.       — Великая судьба или позорная смерть… — повторял он, ковыляя в свою комнату.       Он пытался найти её потом: обыскивал коридоры, расспрашивал слуг, спускался в подземелья. Алис Риверс исчезла, как призрак. Ларис не встретил её больше, как ни старался, но слова её остались семенем, что проросло в его разуме, сделав его тем, кем он стал.       В те годы, когда Харренхолл ещё дышал зимним покоем, а Речные земли шептали о грядущих бурях, его разум, некогда утончённый, начал точиться на наковальне амбиций. Боль в ноге, что когда-то гнала его к книгам, теперь казалась цепью, которую он мог перековать в корону. Отец и брат, слепые к изменениям, что происходили с ним, сами подали ему ключ к его тюрьме: в один из серых дней, когда в подземельях замка стонали пойманные разбойники — шайка, грабившая таверны, — Лионель позвал сына в темницу.       — Ты не воин, Ларис, но твой язык острее клинка Харвина. Выведай у них, где находится их главарь.       Они не ведали, что сеют семя. Ларис, ковыляя по сырым ступеням, вошёл в камеру, где воздух был пропитан страхом и солью пота. Первый бандит, коренастый тип с лицом, изрытым оспой, зарычал при виде хромого юноши.       — Косолапый пришел милостыню просить? — сплюнул он со смешком. — Должно быть, дела у вас совсем хреновые, раз послали калеку.       Ларис улыбнулся той улыбкой, что прятала клинок. Он сел на табурет, не ближе трёх шагов, и начал говорить. Не криком, не угрозами, а шёпотом, что проникал в душу, как дым в щель.       — Расскажи мне о реке, — сказал он мягко. — О воде, что несёт сокровища. Ты ведь рыбачил в юности, верно? На тихих заводях у Старого Камня?       Бандит моргнул, удивлённый: откуда хромому знать о его детстве? Ларис не знал — он угадывал, будучи внимательным к деталям. Слабое место: ностальгия, трещинка в броне. За час мужчина выложил всё: тропы, тайники, даже имя главаря. Когда стражники уволокли его, Ларис вышел бледным, но с блеском в глазах.       — Готово, — бросил он отцу, и Лионель хлопнул сына по плечу.       Это было началом. Преступники шли вереницей: воры из деревень, дезертиры с войн, даже шпионы из-за Узкого моря. Ларис совершенствовался, как мастер-оружейник. Он изучал не тела, а души. В библиотеке, под светом свечей, он перечитывал трактаты по ядам, но теперь не для исцеления: «Яд слов — самый смертоносный», — понял он. С каждым допросом его вопросы становились хитрее: он сыпал воспоминаниями, которых не было, обещал милость, которой не даст, и ломал волю, как сухую ветку.       Харвин хохотал:       — Ты хуже дракона, брат! Они поют, как соловьи после твоих бесед.       Отец кивал, гордый. Они не видели, как Ларис меняется: улыбка его заострялась, взгляд холодел, хромота казалась теперь не слабостью, а заставляла в страхе закрывать уши, чтобы не слышать стука трости по камням.       Но Харренхолл душил. Стены, что шептали проклятия Харрена, стены, где каждый камень помнил кровь, стали клеткой. Ларису исполнилось восемнадцать, когда он понял: слава предков — в Королевской Гавани, не в тенях Речных земель. Его знания — ключ к трону. Он знал астрономию, чтобы читать звезды; инженерию, чтобы укреплять стены Красного замка; историю. И речи — о, речи его могли усыпить любого. Пора было войти в круг близкий к королевскому, где ум ценили выше меча.       В те годы на Железном троне восседал король Визерис, а Красный замок гудел от разлада. Принцесса Рейнира поссорилась с подругой детства — Алисентой Хайтауэр, что стала королевой, выйдя замуж за её отца. Их дружба увяла, как роза в мороз: шепотки о наследнике, о том, чей сын сядет на трон. Народ негласно делился на партии — Чёрных, верных Рейнире Таргариен, и Зелёных, сторонников Алисенты Хайтауэр.       Ларис прибыл в столицу под осень, с рекомендательным письмом от отца и сундуком фолиантов. Он поселился в скромном доме, ковыляя по улицам, где вонь рыбы мешалась с ароматом специй. Сначала он наблюдал. В тавернах, где менестрели пели, Ларис прислушивался. Его выбор пал на Алисенту не из верности, а из отражения. В её глазах он видел себя: хрупкую силу, что бьёт не кулаком, а умом. «Она — как я», — думал он. Открыто он не склонился ни к одной стороне: ни к Чёрным с их буйством, ни к Зелёным с их хитростью. Он был тенью — слушал, кивал, давал советы там, где просили.       Между тем события набирили обороты. Танец Драконов разгорелся не в один миг, как пламя от драконьего дыхания, а тлел годами, подпитываемый страхом, предательствами и амбициями. Когда король Визерис испустил дух, его тело ещё не остыло, Зелёный совет уже провозгласил Эйгона королём, узурпируя права Рейниры, наследницы по воле отца. Так началась война — не с битв, а с вестников: вороны несли проклятия, лорды меняли цвета знамён, а Семь Королевств раскололись.       Ларис научился подстраиваться, как вода под камень. Он видел выгоду: Зелёные открывали дверь в Малый совет. Там, за столом, где решались судьбы, его ум расцветёт.       «Я могу стать десницей короля», — решил он, и взгляд его изменился: из любопытного — в волчий.       Ларис получил титул лорда-дознавателя в первые дни после коронации Эйгона. Королева Алисента, с глазами, полными расчётливости, видела в нём инструмент. «Твои речи ломают души, лорд Стронг, — сказала она, вручая ему пергамент с королевской печатью. — Дознавайся правды у тех, кто шепчет за нашими спинами». Он принял титул с поклоном, скрывая улыбку: подземелья Королевской Гавани, сырые и пропитанные стонами, стали его новым Харренхоллом. Там, опираясь на трость, он выпытывал секреты у пойманных шпионов Чёрных и дезертиров. Не пытками, как варвар, а словами. Секреты вываливались, как монеты из кошелька.       Война уже шла, но истинная черта, что превратила конфликт в ад, была пересечена над Штормовыми землями, когда принц Эймонд Таргариен, оседлавший Вхагар, напал на Люцеру Веларион. Маленькая девчушка, внучка Корлиса и принцессы Рейнис, летела на Арраксе, своём юном драконе, неся послание от матери, но Эймонд, с его единственным глазом, пылающим ненавистью, увидел лишь добычу. Вихрь крыльев, рев пламени, и Арракс пал, разорванный в клочья, а Люцера утонула в волнах, её тело унесло в пучину. «Она заплатила мне за глаз своей жизнью», — сказал Эймонд, возвратившись в Королевскую Гавань. Это убийство разожгло ярость Чёрных до предела.       Вэйнис Таргариен, сестра Рейниры, всегда была её тенью — тихой, наблюдательной, с драконом Мираксом, чьё пламя могло спалить города, но смерть Люцеры, любимой племянницы, сломала её сдержанность. В ярости она взмыла в небо на своём драконе и направилась к Староместу, где располагалась Цитадель мейстеров, что хранила множество знаний. Башня Староместа, символ мудрости, вспыхнула под её огнем: книги корчились в пламени, рыцари кричали, падая с высоты, а город внизу задыхался от дыма. Старомест пал, лишив Зелёных части их армии, но Вэйнис на этом не остановилась: на Драконьем Камне она собрала верных им лордов и приняла присягу, объявив себя королевой, вместо своей сестры. Лорды склонили колени перед ней: её сила, один из самых опасных драконов и ярость — всё это сделало её истинной наследницей в их глазах.       Это удивило Лариса больше всего. Вэйнис была как он в юности: тенью за спиной брата или сестры, впитывающей знания, ждущей момента. «Тот, кто был в тени, возвысился так высоко, — подумал он, трогая искривлённую ногу. — Она взяла корону, пока Рейнира оплакивала дочь». Вэйнис умела вести войну: её приказы летели быстрее воронов, морской флот подчинялся её воле, а драконов у их партии было больше, чем у Зелёных. Она подходила на роль наследницы Железного трона лучше, чем Рейнира — та была королевой в шелках, а Вэйнис — в доспехах, с мечом в руке и стратегией в уме.       Эйгон же был марионеткой в руках других. Он ничего не делал сам: пил вино, спал с девками и кивал на советах, когда дед его, Отто Хайтауэр, или мать Алисента строили планы. Это ставило под вопрос его правление: в Малом совете лорды переглядывались, шепча о слабости. Ларис, теперь и мастер над шептунами, — титул пришёл после пожара в Староместе, когда Зелёные нуждались в новой сети ушей, — ясно видел трещины. Его шпионы тянулись от таверн Королевской Гавани до лагерей Чёрных. Он докладывал Алисенте: «Ваш сын не способен править, Ваша милость. Совет сомневается».       Вдовствующая королева задумывалась о переменах. Она признавалась Ларису во многих своих мыслях. Эймонд, по её мнению, мог бы стать королём, но страх держал её: Эймонд был неуравновешен. «Он сожжёт нас всех, получив власть, — вздыхала она, теребя в руках зелёный платок. — Лучше править через Эйгона: безвольного, но послушного. С моим отцом мы дергаем нити, а он не признает своей глупости». Ларис кивал, но мысли его вились: Алисента была пауком, но паутина имела свойство рваться.       Отец и брат стали преградой. Они держали его в тени, не давая взлететь. Единственным лордом Стронгом и главой их дома должен стать он. Пожар подстроил он мастерски. Огонь взвился жадно, но Семеро — или Старые боги? — вмешались. Харвин проснулся от дыма и выволок отца. Они выбрались, кашляя от дыма, с обожжёнными плащами и покрытые сажей. Им ничего не оставалось делать, как бежать на Драконий Камень, ведь в Королевской Гавани больше не было безопасно. Весточка дошла до Лариса через ворона. Он пришёл в ярость из-за того, что его план провалился, однако это ничего не изменило — он всё равно стал главой их дома, остальных же членов его семьи причислили к предателям.       Были и другие дети, на которых делали ставки — Дейрон и Хелейна. Однако они удивили всех: в полнолуние, когда луна висела над замком как глаз бога, те сбежали. Не одни — умыкнули наследников Эйгона, близнецов Джейхейриса и Джейхейру вместе с маленьким Мейлором. Драконы их тоже исчезли. Малый совет взорвался от гнева и негодования. Ларис, с его сетью шептунов, искал следы: вороны летели, шпионы крались, но тени скрыли беглецов. Это ослабило Зелёных хуже, чем битва: без наследников их власть висела на тонкой нити. Танец набирал обороты. Война ревела, и Семь Королевств стонали под яростью драконов. В голове Лариса зрела мысль: в этом танце выживет не сильнейший, а хитрейший.       Ларис Стронг наблюдал закономерное. Танец драконов, вихрь огня и крови, пожирал сам себя, как дракон, кусающий собственный хвост. Драконьи владыки, горделивые Таргариены с их чешуйчатыми монстрами, уничтожали друг друга в небесах и на земле, оставляя после себя выжженные поля и руины замков. Все они падут, и в итоге останется он.       Смерть принцессы Рейнис пришла первой в этой цепи неизбежного. Она, известная как Почти Королева, оседлала Мелеис, своего красного дракона, и ринулась на помощь в Грачиный Приют. Эймонд и Эйгон ждали её со своими драконами: Вхагар, древней и огромной, как гора, и Солнечным Огнём, золотым и быстрым. Битва была апофеозом ярости — пламя пересекало небо, как молнии, крики драконов разносились эхом на многие лиги. Рейнис билась как львица, но численный перевес сломил её. Она упала с небес, разбившись вместе с Мелеис. Вскоре вороны принесли весть в Королевскую Гавань: «Рейнис Таргариен мертва. Чёрные в трауре». Ларис улыбнулся в тени: один дракон пал, одна владычица сгинула. Зелёные ликовали. Только вот радость была недолгой.       Затем пришёл черед других. Битва у Харренхолла, его собственного проклятого замка, стала кульминацией. Вэйнис и Эймонд встретились у Божьего Ока. Самые опасные драконы сплелись в смертельном танце. Они утонули вместе: драконы и всадники, в пучине, что поглотила их тела. Харренхолл, с его башнями, смотрел молча. Без Эймонда столица осталась без щита, и Ларис, который этого и ждал, начал приводить свой план в действие.       Давно Ларис вёл интриги за спиной тех, кто считал его преданным псом. Алисента доверяла ему, как своей тени, Отто Хайтауэр — как перу в руке, но Косолапый был волком в овечьей шкуре. Его шептуны не только ловили секреты Чёрных — они сеяли семена в народе Королевской Гавани. Голод, что пришёл с войной, пожирал улицы. Ларис подпитывал гнев: через подставных проповедников, через шёпот в тавернах. Он нашел однорукого монаха Пастыря, фанатика, чьи речи о «драконьем зле» зажигали толпу. Ларис помог ему тайно: дал денег, оружие. Народ восстанет против Таргариенов, и тогда он сам придёт к власти.       Пастырь, с его армией нищих и таких же фанатиков, поднялся в ночь: факелы осветили улицы, начали раздаваться крики: «Смерть драконам!». С улиц восстание перекинулось на Красный замок. Стража дрогнула, лорды бежали. Эйгон, король-марионетка, сбежал в хаосе: наверняка кто-то помог ему покинуть замок через потайные ходы. «Досадно, — вздохнул Ларис, узнав об этом от своего шептуна. — Но этот болван мне и не нужен». Алисенту и Отто бросили в подземелья — те самые, где Ларис когда-то дознавал шпионов по их приказам. Цепи звякнули, двери захлопнулись, и эхо их криков утонуло в сырости и темноте.       О, как долго он ждал этого момента! Годы в Харренхолле, годы в тени предков и своей семьи… Алисента считала его своим доверенным лицом, остальные кормили объедками с трона, но Ларис всё это время помнил, что может подняться ещё выше. Ожидание стоило того. Королевская Гавань горела, но Ларис был спокоен. Он разрушит империю, чтобы построить свою. Восстание Пастыря было лишь первым шагом. Ларис Стронг, Косолапый, наконец-то шагал прямо.