2. Иоганн Фауст VIII

      Впервые Иоганн Фауст увидел Элайзу, когда ему было пять и он возвращался домой из библиотеки со стопкой едва ли подходящих для ребенка книг по медицине; то, что в будущем он станет врачом, было для него столь же непоколебимой истиной, как восход солнца на востоке. Его отец был врачом, дед, прадед — все мужчины рода Фаустов на протяжении восьми поколений, начиная с легендарного Иоганна Фауста, продавшего душу Мефистофелю. Иоганн не особенно верил в Бога, ангелов и демонов, он уже в пять постиг многие научные истины — но в этот пасмурный день изменилось многое.       Изменилось все. Вся его жизнь перевернулась с ног на голову и обратно, обретая смысл.       Он увидел Элайзу.       В окне одного из домов показалась девочка, ее светлые волосы сияли в лучах солнца, но Иоганну почудилось, что она источает свет. Прекрасная, хрупкая, нежная — Фауст стоял посреди улицы, как дурак, забыв обо всем.       А потом она улыбнулась, заметив его, и помахала рукой, и в тот момент Иоганн поверил, что Бог и ангелы существуют, раз на свете может быть нечто настолько прекрасное.       Это была любовь с первого взгляда и навсегда.       Спустя некоторое время Фауст узнал, что девочку зовут Элайза, ей восемь лет (она была на три года его старше), и она неизлечимо больна; врачи отводили ей недолгий срок жизни.       Последнее стало ударом наотмашь, но не заставило Иоганна затосковать — наоборот. Его смысл жизни становился ярким и четко обрисованным, он знал, ради чего — кого — станет врачом; ради нее, чтобы однажды суметь ее вылечить.       Он закончил школу в десять лет, перепрыгивая с класса в класс, и блестяще сдал Абитур, в одиннадцать поступив в Гейдельбергский университет. Все дни Фауста были полны учебой, он не завел друзей, ему были не нужны друзья. Хватало Элайзы (они дружили, Иоганн не только любовался ею со стороны) и Вольфганга, или, как она говорила «Вольфи», ее друга детства.       Общаться с ней и не общаться с ним не получилось бы.       Когда Фауст учился на пятом курсе, мир снова сделал сальто — в Гейдельбергский университет поступила Элайза. Она изучала философию, но, несмотря на разные факультеты, каждый день Иоганн виделся с ней и мгновенно приходил на помощь, если неловкая девушка что-то роняла или спотыкалась. Она смущенно улыбалась и звала его «своим рыцарем», но иллюзий Фауст не питал — с ней рядом неизменно находился Вольфганг, и ровесник подходил ей куда больше шестнадцатилетнего мальчишки. Ревности не было, Иоганн хотел, только чтобы она была счастлива, и собирался ее вылечить не ради ее влюбленности в него за это. Ради нее, но и ради себя тоже, потому что не смог бы жить в мире без нее.       Но…

***

      — Она мне отказала, — сказал Вольфганг поздним вечером на мосту через Неккар. Фауст удивленно взглянул на него. Он думал, что Вольфганг пришел сюда, чтобы побольнее его уколоть, рассказав о своем признании Элайзе, но…       — Она сказала, что любит другого.       Фауст насторожился. Насколько он знал, Элайза не общалась ни с кем, кроме них двоих, и не хотел бы, чтобы она связалась с каким-то проходимцем.       — Признайся ей, — посоветовал Вольфганг. — Я признался, и, хотя она меня отвергла, мы остались друзьями. С твоей стороны нечестно любить ее и молчать об этом. Да благословит тебя Господь.       Признаться…       Тогда Фауст думал об этом целую неделю и даже похудел на три килограмма от нервов. Он не знал, стоит ли говорить Элайзе о своих чувствах, он боялся ее отказа и боялся, что, отказав ему, она расстроится, и тем самым он причинит ей боль. Долго промучившись, Иоганн все-таки решился — догнал Элайзу по пути на учебу, как младшеклассник.       — Я люблю тебя! Будь моей возлюбленной! — и остолбенел, не веря, потому что Элайза так же быстро выпалила в ответ:       — Да, с радостью!       Они поговорили, наконец-то за долгое время поговорили об этом. Элайза любила не кого-то постороннего, а его, Фауста, но тоже боялась открыться ему, боялась, что друг, привыкший потакать ей, согласится с ней встречаться, даже без любви, и, к тому же, она прекрасно знала, что срок ее жизни ограничен.       Фауст сжимал ее холодные руки и говорил, что вылечит ее, чего бы ему это ни стоило. Он найдет лекарство и спасет ее.       Не был известен даже ее диагноз.

***

      Они прошли долгий, очень долгий путь, полный боли и страданий для обоих. Иоганн выяснил, в чем состоит суть проблемы, и понял, как это лечить — нужна трансплантация стволовых клеток. Вольфганг морщился, он собирался стать пастором и был религиозен, а Церковь осуждала такие методы лечения, но не посмел сказать Элайзе ни слова о своих мыслях насчет этого, и тоже дежурил возле нее в больнице. Донором клеток стала ее мать.       Риски были огромны, кроме прочего, ей нельзя было даже покидать палату во избежание заражения (из-за ослабленного иммунитета она могла умереть от любой инфекции), а после операции Фауст возил ее в инвалидном кресле из-за слабости, и она носила темные очки вследствие слабой пигментации.       Но она выздоровела. Клетки прижились, не последовало никаких осложнений, и, как только Элайзе стало лучше, она поступила на курсы получения квалификации медсестер.       Чуть позже они завели собаку — она случайно нашла брошенного кем-то на улице щенка добермана, и начали жить вместе. Элайза назвала собаку Франкенштейни, и, несмотря на слабость, гуляла с ним несколько раз на дню.       А потом они поженились.       Фауст предпочел бы просто расписаться, чтобы не утомлять любимую церемонией, но она хотела венчаться — возможно, отчасти из-за Вольфганга, который до конца жизни упрекал бы друзей за то, что те не скрепили союз перед Господом. В любом случае, они устроили венчание в церкви, и, хотя Иоганн был открытым атеистом, Вольфганг, который тогда уже стал пастором, договорился, чтобы церковь, не одобряющая венчание нерелигиозных людей, согласилась на церемонию.       Увидев Элайзу в подвенечном платье, Фауст расплакался, как ребенок. Тогда он почувствовал себя абсолютно, безоговорочно счастливым.       «Я клянусь не перед Богом, а перед тобой, Элайза», — говорил он у алтаря.       Его Богом была она, неважно, что на это сказал бы Вольфганг. Значение имело только ее сияющее от того же незамутненного счастья лицо.       …но уже вечером после свадьбы…

***

      Элайза поехала домой первой, а Фауст остался собирать вещи — он работал в больнице шесть лет, но уволился, чтобы открыть собственную. После из-за проблем с машиной он пошел пешком, по пути купив цветы — он всегда покупал цветы, идя к Элайзе, неважно, на свидание или просто возвращаясь домой с работы. Цветы и что-то сладкое, что она любила.       Теперь они были семьей, настоящей, как он и обещал ей перед началом лечения: «мы всегда будем вместе». Они и Франкенштейни, и, кто знает, может, потом… о детях Иоганн даже думать не смел, боясь, что беременность может пагубно повлиять на организм Элайзы. Он с радостью остался бы бездетным, прервав линию Фаустов, и с такой же радостью стал бы отцом — если бы она захотела.       Когда Иоганн вошел в холл, в нос ударил запах крови.       Сначала он увидел мертвое тело Франкенштейни. Потом…       …этого просто не могло быть.       Элайза не могла быть мертва.       Не могла, не могла, не могла — хотя ее тело уже было холодным и твердым, сердце не билось, а во лбу зияла рана от пули. Ее можно было спасти.

***

      Вольфганг нашел Фауста, делающего мертвой Элайзе массаж сердца. Он хотел позвонить в полицию, но Иоганн запретил, а когда другу пришлось угрожать пистолетом (он исповедовал преступников и носил с собой оружие для самозащиты в случае непредвиденных обстоятельств), Фауст невозмутимо указал себе в центр лба:       — Целься сюда, чтобы точно убить. Жить без Элайзы все равно бессмысленно.       Вольфганг сдался — его друг свихнулся, но убивать его за это, беря грех на душу, было чересчур. Вольфганг сдался, но Иоганн — нет.       Когда-то он говорил Вольфгангу, что спасет Элайзу от Бога.       Теперь, читая записи своего предка, он думал о другом.       Для нее он был готов стать сильнее Бога.       Стать королем шаманов.       Иоганн Фауст I, кроме того, что был легендарным гениальным алхимиком — был шаманом. Эти способности унаследовал его потомок. Он вернул Элайзу — не вернул ее волю, ее тело двигалось, как его послушная марионетка, но любой, кто назвал бы ее так, горько бы поплатился.       Элайза была его духом-хранителем на турнире, но, хотя шаманы в большинстве своем относились к духам с дружеской теплотой, только один Фауст закрывал уже мертвую Элайзу своим телом, а когда в результате атаки Йо Асакура ее ноги были разрушены, он без колебаний пересадил ей свои кости.       Фауст не смог стать королем шаманов, но изначальной своей цели достиг — итако Анна вернула душу Элайзы в тело. Безо всякой некромантии, призвав ее звоном четок.       Она вернулась к жизни.       Его любимая Элайза.

***

      Открыв глаза, Элайза обнаружила, что прошло семь лет (для нее это ощущалось минутой), что муж, ранее младше нее на три года, теперь старше, что все это время он изводил себя работой и морфием, похудел, осунулся и выглядел не лучше мертвеца, к тому же, как выяснилось, был шаманом — пока она не узнала от него все, не отстала, а он рассказывал, не в силах отказать ей ни в чем, хотя и боясь причинить боль правдой. Элайза слушала, изо всех сил стараясь не заплакать, чтобы, в свою очередь, не делать ему еще хуже.       Если могло быть хуже.       Она знала, что Фауст любит ее, знала, что любит сильно, но чтобы настолько — ей бы в голову не пришло. В представлении Элайзы бесконечно любящие своих половинок безутешные вдовцы в лучшем случае проводили жизнь в одиночестве, не способные любить других, в худшем — умирали следом, но ни разу не прикладывали все усилия, чтобы воскресить умерших. Это невозможно; только Бог способен воскрешать, равно как и отнимать жизни дозволено лишь ему, оттого самоубийцы и попадают в Ад.       Фауст, пройдя девять кругов Ада при жизни — смог.       Они не вернулись в больницу, которую открыли тогда — не смогли, да и причин не было, это стало бы шагом назад. Сняли квартиру; раньше Фауст жил, где придется, надолго нигде не задерживаясь, но после возвращения Элайзы стремился окружить ее максимальным комфортом. Они взяли паузу — он взял паузу, отдыхая после боев на Турнире, а Элайза изучала новый для нее мир, где за семь лет технический прогресс шагнул вперед, знакомилась с новыми людьми и в свою очередь окружала заботой измученного мужа.

***

      — Все в порядке, идите вперед, о Вас позаботятся. Я же обещал — если хоть один человек Вас любил, все пройдёт быстро и без мучений! Я слово держу, — тот, которого только что забранная душа три дня назад приняла за доктора, говорил как-то непохоже на себя — сдавленно и сипло. Куда только девались позавчерашняя развязность и цинизм! Как только новопреставленный убрался с глаз, Варден просто-таки рухнул на скамеечку под цветущим деревцем — и затрясся. В глазах щипало, в горле щекотало. Шинигами снял очки, отирая соленую влагу, непонятно откуда набежавшую и мешавшую ему видеть.       — «Что со мной, Багира, я умираю?» — сам у себя, передразнивая Киплинга, спросил Варден.       — Нет, это слезы, самые обычные человеческие слезы, — плеча «младшего менеджера некроотдела» коснулась рука — ни дать ни взять он сам полчаса назад, когда забирал-таки того бизнесмена.       — Ой, мистер Вайетт, разве же можно так пугать? — «Маугли» водрузил очки на место. — А человечности и слез нам не полагается по долгу службы. Нонсенс! Плачущая Смерть! Как раз все и помрут! От неудержимого хохота!       — Даже на нашей службе ничто человеческое не лишнее. Я бы сказал, особенно на ней, а не даже! — начальник их департамента просто-таки лучился жизнерадостностью — тоже парадокс, радующаяся Жизни Смерть!       — Это минутная слабость. Пройдет. Достаточно в отпуск сходить, — ворчливо пояснил подчиненный, пряча за бурчанием то, что рассиропился все-таки. Даже со своим здоровым (в смысле очень большим) цинизмом.       — А вот в отпуск Вам пока рановато. Утечка у нас. И пока ее не ликвидируете лично Вы — об отдыхе и разговора заводить не придется, — в руки Вардену легла какая-то бумага. Нет, вечно все дела и документы! Но от строчек в этой бумаге даже у измотанного шинигами волосы дыбом встали.       — Нет, опять развелось этих некромантов! Да и нужно ли кому-нибудь оных некромантов?