19. О клубнике, шлюхах и честности

      Аня шмыгает носом, растирая покрасневшие от холода щеки. Морозный ветер ноябрьской ночи иголочками вонзается в кожу, раздувая распущенные кудри. Она дрожит и стучит поочередно ножками, пытаясь хоть немного согреться. Сколько сейчас времени, Аня не знает. Тучи плотно занавесили небо, и лишь редкие одинокие огоньки в окнах домов пробиваются сквозь мрак. Она внимательно всматривается в темноту, выискивая среди проезжающих машин знакомую. Прислушивается к каждому шороху, скрипу, свисту ветра, внутри трясется тревога: а вдруг Валера не приедет, вдруг у него нашлись дела куда более важные, несмотря на его обещания?       Как только из-за поворота появляется знакомая машина, Аня выдыхает, сбрасывая напряжение с плеч. Непонятное сомнение наконец отступает. Едва Валера тормозит на обочине, Аня стремительно прыгает на переднее сиденье, ныряя в обволакивающее тепло автомобильной печки. Валера смотрит на нее без стеснения, прямо, безотрывно. Его взгляд прожигает насквозь, и уголки губ Ани рефлекторно тянутся вверх. Она поправляет волосы, пытаясь пригладить непослушные пряди, и опускает козырек, чтобы украдкой посмотреть на свое отражение в крошечном зеркальце. Она хочет выглядеть безупречно. Перед Валерой без исключений.       — Все идеально, Ань, — говорит Валера с мягкой улыбкой, его взгляд по-прежнему не отрывается от нее. — Куда ехать?       Аня пожимает плечами и едва слышно отвечает:       — Не знаю. Меня нигде не ждут.       Валера кивает и плавно жмет педаль газа, выруливая на проспект. Ночной город предстает перед ними в своей завораживающей красоте. Улица, по которой они едут, будто обрамлена дорогими темными бархатными шторами и погружена в таинственную атмосферу, окутанную вуалью ночи. Районы замерли — дома стоят неподвижно, в некоторых не отражается ни жизнь, ни движение, лишь редкие огоньки в окнах, как рассеянные звезды, слабо освещают. Скрытые от чужих глаз эмоции становятся ярче, как лепестки цветов, распускающиеся в темноте.       — Я тебя отвлекла? Думаю, та девушка была крайне недовольна, что ты так… — начинает Аня, но Валера обрывает на полуслове:       — Это был просто секс, — говорит он прямо, без лишних эмоций. — Никаких чувств.       И Аня не злится. Не имеет права. На протяжении уже полугода она позволяет себе ложиться в одну постель с Живым. И ревность, неприятное жжение в груди после слов Туркина, Аня пытается отогнать от себя, подавить. Поджав губы, она смотрит куда-то вдаль, но ощущает на себе взгляд Валеры. Пушкина боится встретиться с ним глазами, думает, что не сдержит своих чувств. Владеть собой рядом с Валерой у Ани получается отвратительно.       — Имеешь право, — негромко произносит она.       — Да, имею, — соглашается Валера. — Но ты ведь не об этом хотела поговорить. У тебя что-то случилось?       Аня отрицательно качает головой.       — Нет. Соскучилась… — шепчет она.       Валера резко бьет по тормозам, настолько неожиданно, что Аню с силой бросает вперед. Ухватившись за ручку двери, она с трудом удерживается на месте. Валера не моргает, его взгляд застыл в одной точке, лицо хмурое.       — Туркин, это что за…       — Соскучилась? Так давай сойдемся, и все будет заебись, — резко и раздраженно перебивает Валера. — А то цирк уже какой-то, Ань. Мы любим друг друга, но ты живешь с этим пидорасом, а мне приходится трахать другую, потому что яйца уже по полу тащатся. Это полная хуйня, Анечка.       — Ты сам виноват в этом, — иронично подмечает Пушкина. — Зачем надо было так издеваться над Живым? Он ведь не пальцем деланный мальчик. Ты прекрасно знал, кто его отец. Как можно было подумать, что зажать его в углу и накачать героином — отличная идея, Валер?       Аня тычет Валеру в его ошибки, как котенка, который нагадил не в том месте. В машине повисает тишина, прерываемая лишь глухим биением сердец в унисон.       — Я сделал хуйню, Анечка, — будто признаваясь в чем-то сокровенном, соглашается Туркин. Устало трет лицо, оставляя на коже следы от пальцев. — Я давно понял это. И не потому, что Живой попал в больницу или меня могли посадить. А потому, что ты ушла от меня. Хуево было мне, Ань. Сильно. Я думал, подохну без тебя, — признает свое поражение Валера.       — Ты сделал хуйню, Валерочка, — спокойно, но без привычного тепла констатирует Аня. — И вот куда нас это привело. Я сделала тогда все, чтобы он забрал заявление. И делаю это до сих пор. Он в любой момент может пойти в милицию… Ты был просто пацаном без связей, нормальных денег. Тебя бы быстренько закрыли, чтобы обелить имя Живых. А теперь с этим справляюсь я.       — Теперь у меня есть связи и деньги, ты можешь уйти от него. Я не могу без тебя, Ань…       — Можешь, — печально улыбается Аня. — От подобного еще никто не умирал. Я-то знаю.       Валера роняет голову на руль, прикрывая глаза. Он делает тяжелый вздох, плечи опускаются, как будто он выдохнул весь остаток сил. Аня видит, что этот разговор дается Валере нелегко. Он сжимает кулаки, костяшки белеют, но тут же разжимает их, боясь проявить лишние эмоции.       — Зачем мучить себя? — не понимает Валера. — Давай начнем все сначала, Анечка. Я постараюсь…       — Ты ведь не изменишься, — усмехается Аня, отвернувшись к окну. — Ты в этом говне уже тонешь. И мне либо тонуть вместе с тобой, либо жить своей ужасной жизнью.       Они смотрят друг другу в глаза. Ане кажется, что голова идет кругом от нахлынувших чувств, от этой близости, которую она так долго избегала. Машина полна невысказанными словами, незабываемыми чувствами. Внезапное легкое касание заставляет замереть. Пушкина аккуратно рисует пальцем по щеке Валеры, чувствуя жар его кожи, ощущая биение его сердца. «Ты такой дурак, Валер», — тихо выдыхает Аня с нежностью, болью, любовью и собственной беспомощностью. Прежде чем коснуться своими губами его, Аня наслаждается этим мгновением, близостью, которая исцеляет и разрушает одновременно. Поцелуй становится ответом на все невысказанные слова.       Решение принято. Аня тонет.       И в этом нет ни капли сожаления. С ужасающей ясностью она понимает, что не может и не хочет больше держаться от Валеры на расстоянии. Его притяжение — это не влечение, а непреодолимая сила, магнит, манящий с неумолимой мощью. Она видит его отражение в каждом мужчине, но ни один из них не может сравниться с Валерой. Даже его запах — особый, уникальный, знакомый до мельчайших молекул. Руки сами тянутся к его волосам, пальцы просто нуждаются в том, чтобы запутаться в густых прядях. Аня жмется ближе, ища защиты и тепла. Крепкая рука на ее спине — это то, чего так не хватало все эти месяцы. Цветы, поцелуи, объятия — она получала все это, но каждый раз ощущала лишь пустоту, потому что было не от того человека. А сейчас, в этом мгновении, бабочки снова трепещут крыльями.       Валера только усиливает это напряжение. Аня, сбросив тяжелые сапоги и пальто, ловко оказывается у него на коленях, прижавшись спиной к холодному рулю. Туркин обнимает настолько крепко, что сбежать невозможно ни при каких условиях. И Аня даже не хочет. Она только сильнее прижимается к нему, позволяя себе погрузиться в этот вихрь эмоций. Руки Валеры быстро оказываются под ее одеждой, а пальцы легко скользят по коже, выводя незамысловатые узоры на спине. Эти прикосновения заставляют дрожать. Аня первая стягивает с него рубашку, бросая ее куда-то на заднее сиденье. Вместе с тканью исчезают последние остатки сомнений. Все превращается в единый поток желаний.       Брюки Анины стягиваются с трудом, цепляются, но Валера не разрывает поцелуй. Аня ощущает, как сильно он нуждается в этом. Его язык скользит по ее губам, пробуждая новые волны желания. Аня в ответ спускается влажной дорожкой поцелуев по его шее, оставляя легкие, невесомые следы своих прикосновений. Валера, борясь с брюками девушки, матерится сквозь стиснутые зубы, пытаясь одновременно наслаждаться поцелуями и освободить застежку. Наконец, когда штаны оказываются на соседнем сиденье, он быстро расстегивает ремень и пуговицу на своих. Его движения осторожные, нежные, полные любви и заботы. Он аккуратно входит в Аню, стараясь не причинить какой-либо боли, боясь нарушить хрупкую гармонию этого момента.       Крыша едет, когда он слышит ее стон. Это звук настоящего рая, исполненного страстью.       Но Аня берет инициативу, и движения становятся быстрыми, резкими, жесткими, и Валера чувствует, как она полностью завладевает ситуацией, ведет. Она упирается руками в спинку сиденья, чувствуя себя сильной, уверенной, и дает Валере понять, что ей все очень нравится. Она кусает его за губу, когда целует, даря приятное жжение. Ногти мягко, но настойчиво царапают мужскую грудь, оставляя маленькие следы, а Валера в ответ ставит небольшое синее пятнышко в районе груди — отметина, которую увидит только тот, кто должен.       Валера чувствует, как приближается к разрядке. Тело напрягается, ожидая кульминации. Он уже собирается стянуть Аню с себя, когда стон наслаждения срывается с ее губ, а за ним следует опьяняющее «Любимый».       Аня сжимает бедра, и Валера зажмуривает глаза, считая секунды, ощущая приближающийся взрыв. Он чувствует, как напряжение накапливается, готовое вот-вот вырваться наружу. Когда Аня откидывает голову, а ноги обмякают, она быстро соскакивает с него, натягивая нижнее белье. Туркин кончает на собственные брюки, пачкая ткань, руки и даже чехол на руле.       Анька хохочет, поджимая ноги к себе, ее смех — это звук освобождения, радости и полного доверия. В этом хаосе, безудержном потоке чувств, они обретают друг друга снова. Ночь, город, машина — все лишь фон.       — Это было прекрасно, — не удерживается от комментария Туркин.       У Пушкиной глазки блестят. Хищный огонек. Улыбка — тонкая, едва заметная игра губ.       — Не обесценивай ту дурочку, которая сейчас, наверное, лежит и думает, когда вы снова с ней встретитесь, — говорит Аня. Она демонстрирует собственное превосходство. Туркин всегда будет выбирать Аню.       Валера шумно выдыхает. Достает из бардачка обычный носовой платок и вытирает все, куда попала сперма.       — Змея, — без упрека хмыкает Туркин. — Ты ведь знаешь, что теперь ты моя? Никаких других женщин.       Аня замечает, что Валера хочет сказать что-то еще, но молчит. Колеблется, и Пушкина хорошо знает его, чтобы понять это по бегающим глазкам, по тому, как он нервно покусывает губу. Ее взгляд становится более пристальным, она будто читает его мысли. Аня держит ситуацию под своим контролем, и Валера это прекрасно понимает. Она получает удовольствие от власти над ним. Туркин зависим от Ани, и она знает это. Она играет с ним, и ему это нравится.       — Клубники хочу, — вдруг игриво улыбается Аня, повернувшись к Валере. — Купишь?       — Хоть тонну, — без тени сомнений отвечает Валера. Он готов исполнить любое ее желание. Теперь он будет делать все, чтобы она была счастлива.       И Пушкина знает, что он не врет.       Валере достаточно сделать несколько звонков — коротких, резких, деловых, — покричать на кого-то по имени Артур, и уже через сорок минут, когда они подъезжают к какому-то неприметному частному дому, появляется мужичок кавказской национальности, держащий большой ящик с клубникой. Аня видит, как Туркин о чем-то быстро говорит с ним и они ударяют по рукам, а на заднем сиденье появляются ягоды. «На нашем рынке торгует», — отмахивается Валера, когда Пушкина интересуется, кто это такой. Он не хочет вдаваться в подробности, для него это неважно.       Еще через какое-то время Аня заходит в квартиру Туркина, а сам парень следует за ней, держа в руках ящик с клубникой. Квартира встречает их темнотой, пустотой и холодом. На кухне грязные тарелки. В ванной лежат только кусок мыла и банка почти пустого шампуня. В гостиной, на маленьком столике, пистолет и переполненная пепельница. Мурашки бегут по телу, когда Аня видит эту картину. Но по-настоящему плохо становится, когда она заходит в спальню и первым делом замечает их с Валерой общую фотографию, стоящую на прикроватной тумбочке.       Это фото — его верность, явная, нескрываемая. И ее сердце начинает биться быстрее. Этот парень поражает своей преданностью.       Они сидят в гостиной на диване. Аня с огромным удовольствием уплетает клубнику, закинув ноги на колени Туркина. Кудри раскиданы по подушке, а Валера аккуратно поглаживает ее. Валера рядом, одетый в свободные спортивные штаны, Аня же натянула его футболку. На экране телевизора транслируется какой-то боевик, но это всего лишь фон.       — Что между нами теперь? — почти шепотом спрашивает Аня. — Я не могу уйти от Левы, как бы ни хотела этого. Боюсь. Сейчас его отец хоть как-то поддерживает нашу больницу финансами, а Лев пока не пойдет писать заявление.       — Я решу это, — уверяет Туркин, поглаживая Аню по ноге. — Большие проблемы у больницы?       — Огромные, — тяжело вздыхает Пушкина. — Отец не знает, как деньги уже выпрашивать. Лечим водой, еда паршивая, стены холодные. Многие банкротятся, поставщики прогорают. Шприцы стерилизуем и по второму кругу пускаем. Это пиздец, Валер.       — Сколько бабла нужно? Чтобы хотя бы шприцы закупить и по хуйне.       — Много. Тысяч в десять только шприцы выйдут. Цены космические, порой приходится бегать в аптеку прям в разгар смены.       — Жопа, — не сдерживается в итоге Туркин. Он понимает весь масштаб проблемы. — Я помогу. Пока не знаю как, но не брошу.       Аня машет головой.       — Отец не примет от тебя никакой помощи. Он презирает тебя, Валер. Будет сидеть без денег, но от тебя ничего не возьмет.       Она знает своего отца.       — Посмотрим, — сдержанно отвечает Валера. И добавляет сразу с легкой, чуть заметной улыбкой: — У меня есть кое-что для тебя.       Валера удаляется в спальню, оставляя Аню одну в гостиной. Через несколько минут он возвращается, держа в руках две небольшие бархатные коробочки. Первая из белого, словно чистый снег, бархата, другая — из глубокого, насыщенного темно-синего цвета летней ночи. Они сидят напротив друг друга. Валера открывает светлую коробочку. Внутри, на мягкой подкладке, лежат те самые серьги, которые Аня когда-то отказалась принять. Золото, блеск, изящество.       — Хочу, чтобы ты их взяла, — просит Валера.       Аня кивает. Прохлада металла обжигает кончики пальцев. Аккуратно примеряет. Серьги прекрасны, хоть и слегка тяжелые, с изысканным ромбовидным узором.       Вторая коробочка, темно-синяя, кажется еще более таинственной. Аня с любопытством открывает ее. И тут же слышится тихий, восхищенный вздох. Внутри на подушечке сверкает кольцо из белого металла. В центре сияет большой желтый камень в несколько карат, который переливается всеми цветами радуги. Его блеск завораживает.       — Валер, это что такое? — Аня смотрит то на Валеру, его напряженное лицо, то на кольцо, не веря своим глазам. Голос дрожит от неожиданности.       — На день рождения.       Аня осторожно берет кольцо, и оно идеально садится на пальчик, точно создано специально для нее.

***

      Валера провожает Аню взглядом, пока она легкой, почти невесомой походкой удаляется по студенческому двору. Ее смех, искренний и звонкий, еще какое-то время витает вокруг. Девушка посылает Туркину воздушный поцелуй, подмигивает и скрывается за тяжелыми дубовыми дверями института. Ноябрьский ветер, пронизанный холодом, тут же обволакивает Валеру, принося с собой запахи сырости и выпавшего ночью снега.       Хозяйка его сердца.       Валера не задерживается на обочине. Выруливает на проспект, оставляя позади студенческую суету. Из магнитолы, настроенной на местную радиоволну, доносится приятный, немного монотонный голос диктора новостей. В салоне автомобиля аромат дорогой кожи смешивается с тонкой едкостью сигаретного дыма. Валера курит, с наслаждением вдыхая табачный никотин.       «Сегодня ночью во дворе по улице Маршалла Чуйкова сгорел автомобиль известного бизнесмена Шмидта Германа Рудольфовича. На место быстро прибыла милиция. От комментариев потерпевший отказался…» — ровным тоном изрекает мужской голос.       Не новость, а шедевр. Сутулый отработал на отлично. Валера улыбается, довольная усмешка играет на губах. Он щедро вознаградит Илью за выполненную миссию.       Валера давно перестал быть наивным мальчиком. Жизнь научила его правилам игры, по которым существует этот мир. Он познал их, прочувствовал на собственной шкуре и теперь сам следует им.       Если нужно ударить первым, чтобы защитить себя или получить желаемое, — он ударит.       Если нужно наказать того, кто посмел встать на его пути, — он накажет.       Если нужно подставить кого-то, чтобы достичь цели, — он подставит.       Совесть? Принципы?       Это слова, которые потеряли для него свой смысл. Он давно их нарушил, почти год назад, переступив ту незримую черту, из-за которой нет возврата. Говорить о них теперь — смешно, бессмысленно, глупо. Валера живет в своей реальности силы и бескомпромиссности. Его жизнь — это постоянная борьба, где он всегда стремится к победе. Валера знает, чего хочет. Сейчас — это быть вместе с Аней Пушкиной, чего бы ему это ни стоило.       Дорога от института до больницы, возглавляемой Ильей Макаровичем, занимает всего пятнадцать минут. Без пробок, конечно. Валера умело лавирует в потоке машин, уверенно чувствуя себя за рулем. Проезжает несколько красных светофоров. Время — деньги, сегодня с пацанами их ждет очередной визит к Герману.       Туркин едет по заснеженным улицам Казани, утопающим в предзимней серости. Здания, окутанные холодным туманом, проплывают за окном, сменяя друг друга. Валера вдыхает резкий морозный воздух, проникающий сквозь приоткрытое окно.       Стоянка у больницы почти пуста. Валера паркуется прямо у главных дверей, перегораживая проход. Внутри больницы его встречает тот самый, присущий только таким местам запах — смесь дезинфицирующих средств, лекарств и чего-то неопределенного, но тяжелого, вонь болезни и усталости.       Валера деловито складывает руки на стойке регистрации. За ней сидит полная женщина с седыми волосами, лицо усталое, искореженное морщинами. Белый халат, давно потерявший свою первоначальную белизну, висит на ней мешком. Глубокие синяки под глазами, тонкие потрескавшиеся губы, короткие редкие ресницы и большой нос картошкой. Ее лицо — первое, что видят посетители больницы.       — Вам че надо? — грубо и лениво спрашивает женщина.       — Главврача где найти?       Она недовольно цокает языком, закатывая глаза.       — Приемная на втором этаже. С правой стороны, — бурчит она, едва взглянув на него.       Валера даже не пытается сказать «спасибо». Он направляется к лестнице и поднимается.       Валера замечает многое. Больные, медленно бредущие по коридору, выглядят жалко. Их лица бледные, изможденные, глаза — потухшие. Они передвигаются с трудом, некоторые опираются на костыли или катятся на инвалидных колясках. Одежда простая, не новая, все одеты бедно.       Работники больницы — мужчины и женщины — выглядят так же устало, как и дама на ресепшене. Их движения медленные, лица — безжизненные. Они выполняют свои обязанности механически, без энтузиазма, будто роботы. В глазах — лишь отчаяние. Валера проходит мимо, не обращая на них особого внимания.       На втором этаже, следуя указаниям, он легко находит приемную главврача. Дверь — матовая, из дорогого дерева, немного потускневшего от времени. Валера стучит. Строгий голос Ильи Макаровича раздается почти сразу:       — Войдите.       И Туркин повинуется. Открывает дверь и попадает в небольшую, тесную комнату. У окна стоит пустой стол, покрытый тонким слоем пыли, а с правой стороны — раскрытый настежь кабинет. Все выглядит запущенно. Главврач обделен даже секретарем — видимо, экономия на всем.       Когда Илья Макарович, со взъерошенными от бессонных ночей волосами и усталым лицом, видит Валеру, его густые брови сходятся к переносице. Пушкин явно не ожидал его визита. В глазах — смесь недоверия и раздражения.       — Зачем пришел? — спрашивает Илья Макарович безо всяких приветствий, прелюдий.       — Поговорить. Тем для обсуждений завались, — хмыкает Валера.       — Мне с тобой говорить не о чем, — презрительно фыркает Пушкин. — Можешь идти откуда пришел. Дорога в эту больницу для тебя закрыта.       Валере плевать на слова, вылетающие изо рта Аниного отца. Он садится в кресло у двери, запрокидывая одну ногу на другую. Он приехал сюда не для пустой болтовни и выяснения отношений. Он не девочка, чтобы сюсюкаться.       — Слышал, бабок у больницы нет. Спонсоры есть? — спрашивает Валера, переходя к делу.       — Ты не понял, что я тебе сказал? Поднял свою задницу и вали отсюда, пока я не вызвал милицию, — угрожает мужчина. — Ты им точно будешь очень интересен.       — Видимо, их нет, — строит предположение Валера. — Я знаю, что дела у больницы идут крайне херово, Илья Макарович. Мой информатор все в подробностях мне описал.       Илья Макарович фыркает.       — Твой информатор? Это моя глупая дочь? Ничему жизнь ее не учит, тьфу! — причитает мужчина. — Вы опять вместе?       — Я могу вам помочь, — заявляет Валера. — У меня есть все необходимое для этого.       — Не нужна мне помощь грязного бандита! — резко отвечает Пушкин, стуча ладонью по столу. — Пошел вон! Я дочь свою от тебя оттягивал не для того, чтоб ты сейчас заявился ко мне со своими предложениями.       — Вы же понимаете, если мы с Аней захотим быть вместе, то будем. И никакие ваши слова меня не остановят, — заверяет Валера. — Я люблю вашу дочь. Она дорога мне. Я готов на все ради нее. Я был бедным пацаном без возможностей, когда мы встретились. И я влез в это говно, чтоб дать ей все, что она захочет. И теперь, когда у меня есть все — деньги, квартира, машина, — вы до сих пор готовы наколоть меня на вилы. Че вам не так, а? Потому что я не сопливый сын какого-то партийного жополиза?       — Ты — другой касты. Если бы мой отец узнал, что я позволяю своей единственной дочери встречаться с бандитом, он меня бы сам придушил. Аня из другой вселенной для тебя. Ты не понимаешь, что ли?       — Понимаю. Но мне похуй. Я люблю ее. И я здесь сейчас из-за нее. Я не благотворительный фонд, деньги в КАМАЗах не перевожу. Но мне небезразлична Аня. Все будет законно, — уверяет Валера. — Я могу выделить средства на закупку лекарств, оборудования, на ремонт. Все будет прозрачно, с документами. Ваша дочь иначе меня даже не подпустит к этому всему.       Валера видит, как Илья Макарович мысленно прокручивает его слова, взвешивая каждое. На лице главврача отражается мучительная борьба — гордость яростно схлестнулась с отчаянием за судьбу больницы. Он метается, сомневается во всем, его взгляд блуждает по кабинету, ни на чем не задерживаясь. Тяжелый, надрывный вздох срывается с губ мужчины. Он поднимает глаза на Туркина.       — Уходи, Валер, — просит Илья Макарович с нескрываемым отвращением. Он смотрит прямо на Валеру, и в нем нет ни капли благодарности. — Твоя помощь не нужна никому. Ни мне, ни моей дочери, понял? То, что ты тогда сделал, не забывается. И если она тебя простила, то это ничего не значит. Они со Львом уже полгода вместе, и до твоего появления все было хорошо. Так что исчезни из жизни Ани, пожалуйста. Позволь ей быть счастливой.       Последние слова звучат как мольба, пропитанная горечью и убежденностью, что радость Ани без Валеры.       — Счастливой? — фыркает Валера. Глаза сверкают сталью. Он подается вперед в кресле, напрягаясь всем телом. — С кем? С мальчишкой, который заставил ее стоять перед ним на коленях и трахаться, чтоб он к ментам не пошел заяву на меня писать? — Валера не стесняется в выражениях. Бьет наотмашь, цепляя за самое больное. — Такого зятя вы хотите? Да он прям парень года, блять! Ты, батя, идиот, если думаешь, что твоей дочери с ним по пути. Да они терпеть друг друга не могут!       — Не все в жизни решает любовь, — Илья Макарович произносит это тихо, почти обреченно, будто сам не до конца верит в свои слова, но цепляется за них как за последнюю соломинку разума в буре эмоций.       Валера стискивает зубы так сильно, что слышен тихий скрип. Желваки играют на скулах, лицо каменеет от злости. Каждый мускул напряжен, руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Ему физически хочется ударить, разрядить это бешеное напряжение, этот кипящий гнев, который вот-вот прорвется наружу.       Резко, одним движением, Валера вскакивает на ноги. Он возвышается над сидящим Пушкиным, взгляд сверху вниз.       — Значит так, — его голос становится твердым, — я два раза повторять не собираюсь, не попугай, — он делает шаг вперед, сокращая дистанцию между ними, его взгляд пригвождает Пушкина к креслу, не давая тому отвести глаза. — Не хотите добровольно принимать помощь, так я приду с нужными людьми и заставлю, ясно?       — Моя дочь с тобой никогда не будет! — бросает Илья Макарович в ответ.       — Два дня вам на размышления! — повышает голос Туркин напоследок, слова разносятся по тесной приемной, словно раскаты грома.       Он не ждет ответа, не оборачивается. С той же уверенностью, с которой вошел, он поворачивается и выходит из кабинета, оставляя Илью Макаровича одного в тишине, нарушаемой лишь его собственным тяжелым дыханием.

***

      Первое, что видит Валера, приехав в качалку, — сгорбившегося над столиком Пашу, который линейкой выстраивает из белого порошка прямую, аккуратную линию. И делает он это с каким-то особым удовольствием, почти ритуально. Валера, не снимая куртки, опускается в кресло напротив, которое скрипит под его весом. Из зала слышны привычные звуки — звон железа, приглушенные голоса пацанов, фоновая музыка из проигрывателя. Но Валера внимательно, не отрываясь, следит за Пашей.       Кащей в последнее время стал слишком часто увлекаться этой дрянью. Валера ловит его за этим занятием почти каждую их встречу. Паша же только плечами жмет и пробует весь товар лично, чтобы «быть уверенным, что клиентам поставляется качественный продукт, естественно». Пиздежь. Кащей торчок.       Туркин наблюдает, как Паша заканчивает свою линию и, зажав одну ноздрю, резко вдыхает порошок. Откидывается на спинку дивана с долгожданным блаженством на лице. Улыбается точно Чеширский кот. Валера здесь не для того, чтобы читать нотации. Он просто фиксирует факт того, что Кащей превратился из человека, который иногда балуется, в ширяльщика.       — Че, плотненько присел, Кащей? — Валера смотрит на Пашу безо всякого сочувствия или упрека, только холодная истина, приправленная цинизмом. — По вене еще не пускаешь?       Паша даже голову поднять не может. Она безвольно клонится в сторону, упираясь щекой в обивку дивана. Глаза выпучены, взгляд мутный, скользит по видимым только ему одному образам. Губы еле шевелятся в тщетной попытке что-то произнести, а язык, кажется, стал чужим, неподвластным. Конечности Паши растеклись по дивану, словно тело потеряло все кости, превратившись в бесформенную массу, погруженную в тягучее оцепенение. От него исходит запах чего-то сладковатого, смешанного с затхлым воздухом помещения.       — Вена… Пена… Лена… — бормочет Паша под нос, слова вырываются из его рта неразборчивым, бессвязным потоком.       «Пиздец», — ухмыляясь, выкидывает Валера. Со временем Кащей станет обузой, проблемой. Туркин впервые видит, насколько низко может пасть человек, и понимает, что теперь с этим придется что-то делать.       Пятнадцать минут проходят в тягучей тишине. Паша сидит, дышит прерывисто. И вдруг, словно по щелчку, все меняется.       Оцепенение слетает с Кащея. Он резко, почти подпрыгнув, вскакивает на ноги. Он не может сидеть на месте ни секунды. Начинает ходить по каморке, мечется из угла в угол, движения порывистые, лишенные всякой плавности. Он хватает лежавшие без дела гантели, которые до этого были просто частью интерьера, и бессмысленно поднимает их несколько раз, тут же бросая. Паша переминается с ноги на ногу, подпрыгивает, словно не может уместиться в собственном теле.       Одновременно с этим его прорывает. Паша превращается в чересчур разговорчивого. Слова льются потоком — быстрые, сбивчивые, перескакивающие с темы на тему, иногда обгоняющие его собственную мысль. Голос становится громче, интонации меняются хаотично — от шепота до почти крика. Глаза блестят нездоровым азартом, зрачки расширены. Взгляд постоянно мечется по сторонам, не фиксируясь ни на Валере, ни на чем-либо еще. Он теряет усидчивость.       Кащей выполняет монотонные действия. Его пальцы то и дело хватают карандаш, лежащий на столе, и начинают с лихорадочной скоростью крутить его. Это движение повторяется снова и снова, становясь навязчивым, автоматическим. Под руки попадает старый клочок газеты, и Паша рвет его на мелкие кусочки, делая это с каким-то одержимым упорством, словно это самое важное занятие в мире.       Валера сидит, не меняя позы, и молча наблюдает за этим зрелищем.       Когда Паша немного успокаивается спустя почти час, он еще беспокойно ерзает, но хаотичные метания прекращаются. Валера решает, что момент поговорить настал.       — Часто нюхаешь? — Валера смотрит на Пашу.       Острой иглой звучит вопрос, который по-настоящему его волнует. Если Паша употребляет пару раз в неделю, то в голове у него еще должны остаться хоть какие-то здоровые извилины, способные к рациональному мышлению. Валера цепляется за эту слабую надежду.       Но Паша разбивает всякие ожидания. Он сидит, сгорбившись, теребит край майки.       — Уже да. Но это херня, Турбо, — отмахивается Паша. — Я в любой момент могу бросить, ты же знаешь меня. Просто как-то легкости хочется, а то все мне мозги трахают, сил нет.       Валера знает. Знает Пашу не первый год. И уверен почти наверняка, что он не бросит. Не сейчас. Может быть, никогда. Эта уверенность оседает в нем тяжелым свинцом.       — Ага, — презрительно фыркает Турбо. Он не спорит, не читает мораль. — С Уралом че делать будем?       Паша пожимает плечами.       — Отдадим им че хотят и пусть хуярят на все четыре стороны.       Валера сплевывает куда-то под ноги на бетонный пол с громким, резким звуком.       — Ты че гонишь, Кащей? Отдать наши бабки? Мы с Сутулым ездили, чтоб че? Приехал тут хуй эдакий и все себе захапал? Не-е-ет, — тянет Валера. Он наклоняется чуть вперед, взгляд становится острым, как заточенное лезвие. И тут же выдает то, о чем думал последнее время, просчитывая варианты: — Давай грохнем его. Найдем нужного человечка и покажем, что приходить со своим уставом к нам не надо. Они зашли на нашу территорию, Паш.       — Ты че, мокруху на себя взять хочешь? — хмурится Паша. Ему это дается тяжело, будто требует неимоверных усилий. — Посидеть в темнице сырой захотелось?       Валера откидывается в кресле, скрещивает руки на груди. Выглядит абсолютно спокойно на фоне возбужденного Паши.       — Время сложное, а Казань — город сложных людей, — в его голосе появляется стальная нотка. — Пусть знает, куда прикатил свои яйца. Я ему их отрежу, если нужно будет, ясно? — последнее слово произносит резко. Глаза Валеры прикованы к Паше.       — Вот именно, время нихуя не простое! — Паша повышает голос, срываясь на крик. Он вскакивает с дивана, снова начиная метаться по комнатке, нервозность возвращается с новой силой. Стучит ладонью по стене. — А ты хочешь и так побитых пацанов втянуть в новую драку. Зачем? Зима с пулевым дома лежит, Илюхе чуть хер не отрезали средь бела дня, другим эта канитель тоже не обосралась. Да и мы разве жадные, Валер? Отдать несколько рынков взамен спокойной жизни — прекрасное предложение.       Паша останавливается напротив Валеры, склоняется к нему. Он хватается за идею «спокойной жизни», как утопающий за соломинку.       Валера лишь качает головой, медленно, с нескрываемым презрением.       — «Жадные»? — повторяет Турбо. — Речь не об этом, Кащей. А о принципах. О том, кто здесь хозяин. Или мы позволяем всякому Уралу приехать и забрать то, что наше, просто потому что? — Валера тоже поднимается с кресла, подходя ближе к Паше. Теперь они стоят почти вплотную. — Отдадим эти «несколько рынков», и завтра они придут за остальными. За нашим товаром, — Валера обводит рукой помещение, — за нашими людьми, за тобой. Они почувствуют слабину и разорвут нас.       — Какая слабина?! — Паша отступает.       — Ты несешь хуйню, Кащей! Потому что сидишь на этой дряни плотнее, чем шлюха на члене! Отдать наше? Убежать, поджав хвост? Так делают крысы!       — Мы спасаемся! — вопит Паша. — Не хочу лежать с дыркой в башке! Я знаю, кто его отец. С такими людьми только дружат. Что тебе важнее?!       — Дело, ради которого я влез в это говно с тобой, — ледяным тоном отвечает Валера. — Поэтому мы покажем, что с нами так нельзя. Один раз. Жестко. Чтобы другим неповадно было. Убрать Урал — это сохранить жизни всем остальным. А твои «прекрасные предложения» приведут к тому, что нас будут ебать все, кому не лень! Нужно действовать по-нашему. Без компромиссов. Ты со мной? Или ты уже списал себя в утиль, нюхач херов?       Последние слова бьют Кащея сильнее кулака в челюсть. Он замирает, тяжело дыша. Лицо искажено смесью обиды, страха и бессильной ярости.       Диалог превратился в открытую вражду, обнажив пропасть между их взглядами и состоянием.       — Вот как ты заговорил, значит… — выдыхает Кащей. Он тяжело приземляется на диван. Взгляд пустой, лишенный блеска. Он уже не спорит.       — Паш, еще год назад ты бы и сам их размотал, а теперь че? Очко жмет? — продолжает гнуть Туркин. Он не пытается сгладить углы. Знает, что сейчас Паша слаб, и пользуется этим.       — Я все сказал! — рявкает Кащей, срываясь на хрип. Он старается сохранить остатки достоинства, но это смотрится жалко. Он не может выдержать прямого взгляда Валеры. — Только попробуй пойти против моих слов.       — И че тогда? — усмехается Валера.       Валере смешно с угроз Кащея. Этот торчок, погруженный в свой мир, реальность осознает через раз, а уж тягаться против Валеры ему сейчас не хватит ни сил, ни возможностей. Его слова не имеют значения, они пусты.       — Ты бы не тряс языком просто так, Кащей. А то ведь и отрезать могут, — Валера говорит это спокойно, без эмоций, как констатацию факта.       — Ты, что ли? — Паша вскидывает голову, его глаза наливаются злобой.       — Мне-то зачем? И без меня найдутся желающие, — Валера пожимает плечами. — Но я свое слово сказал. Я хую этому ничего не отдам так просто.       Турбо уже принял решение, и оно не подлежит обсуждению. Кто победит в этой схватке, вопрос времени. Но исход ее уже предопределен.       Валера оставляет Кащея одного. На ринге борются Сутулый и Раушенбах. «Илюшки», — с ироничной ухмылкой выдергивает обоих Турбо. — «У вас две минуты, к Герману». Пацаны бросают друг на друга быстрые взгляды и, словно по команде, собираются за установленное время. Теперь в казино они мчат по проспекту на трех машинах. Впереди движется Валера на «бэхе». Погода на удивление радует, солнце слепит глаза. Небо чистое.       На входе в казино их останавливают все те же охранники. «С пушками нельзя», — мрачно сообщает один из них, рукой указывая на необходимость оставить все лишнее. Оружие приходится сдать всем. Внутрь Валеру провожает длинноногая барышня в глубоком декольте, которое кажется больше, чем каньоны плато Путорана. Она улыбается, движения плавные. Когда они входят в кабинет Германа Рудольфовича, атмосфера меняется. Огромный стол из темного дерева занимает центральное место, его поверхность отражает свет люстр, обрамленных золотыми деталями. Дорогие картины, написанные мастерами старой школ, с пейзажами в рамах висят на стенах. Пара блестящих статуэток занимает почетное место на полках.       Герман располагается в своем кресле. У него лицо перекореживается, когда он видит Туркина.       — Приветствую, Герман Рудольфович, — довольно тянет Валера, небрежно смотря на хозяина кабинета. Длинноногая барышня едва заметно кивает Герману, затем плавно выходит из кабинета, бесшумно прикрыв за собой дверь.       Валера, не дожидаясь приглашения, по-хозяйски разваливается в кресле из темной кожи, стоящем недалеко от стола Германа. Он откидывается назад, закидывая ногу на ногу. Герман Рудольфович выглядит на фоне Валеры каким-то бледным и скукоженным. На его лице проступает выражение глубокой усталости и раздражения, граничащее с паникой.       — Мы разве не решили все в прошлый раз? — Герман почти скулит. Он судорожно поправляет манжеты рубашки. В глазах — желание поскорее закрыть этот вопрос и вернуть себе хоть подобие спокойствия.       Валера лишь ухмыляется. Этот человек сейчас ведет себя как испуганный ребенок, и это забавляет Туркина. Он наслаждается каждой секундой этого унижения.       — Не припомню такого, — Валера медленно складывает пальцы в замок, уперев локти в подлокотники кресла, и небрежно жмет плечами. — Пока ты только должен мне, Герман Рудольфович. Пацан мой с дыркой в пузе ушел от тебя. Это ж неправильно, согласен?       — Валерий… — начинает Герман Рудольфович. Он чуть подается вперед, опираясь на стол.       — Александрович, — с ледяной, но вместе с тем издевательской улыбкой дополняет Валера. Его губы растягиваются в тонкую, хищную линию.       — Валерий Александрович, это было недоразумение, — Герман спешит продолжить. Он старается придать голосу уверенности, но руки, которыми он нервно поправляет бумаги на столе, дрожат. — Разговор в прошлый раз зашел в тупик. Теперь мы этого не допустим. Давайте еще раз обсудим, что вы хотите?       Валера медленно выдыхает. Опускает взгляд на свои руки.       — Здание у вас такое большое, просторное, — он обводит глазами вокруг. — Мне бы кабинет личный. Для пацанов местечко, уверен, оно найдется. И тридцать процентов от доходов. Мы, в свою очередь, дадим полную защиту вашей организации.       Герман Рудольфович бледнеет, а глаза расширяются. Он сглатывает, кадык дергается.       — Тридцать процентов?! — восклицает Герман. Он вскакивает с кресла. Лицо покрывается красным пятнами. — Я согласен выделить вам место в своем офисе, — он пытается взять себя в руки, делая глубокий вдох, — но предлагаю пять процентов и не от доходов, а от прибыли. Это максимум!       Валера закатывает глаза. Вся эта базарная торговля его раздражает до глубины души.       — Герман Рудольфович, мне кажется, ты меня не понимаешь, — он наклоняется чуть вперед, его взгляд становится острым, как бритва, пронзая Германа насквозь. — Мои условия изменениям не подлежат. Ты либо соглашаешься и мы мирно трем дальше, либо следующим, что у тебя сгорит, будет это место.       Герман Рудольфович оседает обратно в кресло, лицо становится пепельно-серым.       — Валерий Александрович, это уже рабство какое-то, — почти шепчет Герман. — Я столько сил вложил в это место, — он обводит кабинет трясущейся рукой, — а вы сейчас приходите и навязываете мне свои условия?       — Герман Рудольфович, кто тебе что навязывает? — цокает Валера. С издевательской ухмылкой продолжает: — Все добровольно. Я же только озвучиваю условия, при которых вы и ваш бизнес будете в безопасности.       — Вы, зверюги, машину мне сожгли! — Герман Рудольфович внезапно срывается на крик. Хлопает по столу, глухой звук растворяется в стенах кабинета. — Я на нее несколько лет копил, а вы в металлолом ее превратили!       — Радуйся, что не тебя, — Валера скалится, улыбка лишена даже намека на добродушие. Она больше похожа на оскал хищника. Изо рта вылетает холодная угроза: — У человека кости куда хрупче.       Герман невольно ежится под взглядом Туркина. Дышит тяжело, слова застревают в горле. Он сжимает кулаки.       — Я не могу согласиться на это, Валерий Александрович, — наконец выдавливает из себя Герман. — Это разорит меня. У меня семья… Я не могу отдать такую часть. Пожалуйста, давайте найдем другое решение. Десять процентов? Взамен на то, что вы не будете вмешиваться в мои дела. Мы можем быть партнерами.       Валера медленно качает головой. На лице никаких эмоций.       — Партнеры? Мы уже, Герман Рудольфович. И условия нашего партнерства я тебе только что озвучил, — он подается вперед. — Тридцать процентов или ничего. Либо ты управляешь бизнесом под нашей защитой, либо у тебя не будет никакого бизнеса.       — Это смерть! — восклицает Герман, его голос срывается. — Милиция вам не закон?       — Закон? — Валера издает короткий сухой смешок. — Ты разве не знаешь, кто устанавливает правила в этом городе? Я. А ты будешь играть по ним. Думаешь, если тебя случайно убьют, твоим детям будет лучше? Если у них не будет ни отца, ни денег, ни дома?       Герман Рудольфович прикрывает глаза.       — Даю три дня на подумать, Герман Рудольфович, — Валера произносит это, вставая с кресла. Его голос теперь абсолютно безэмоционален, это приговор. Он медленно подходит к столу, склоняется над Германом, тенью накрывает его. — Может поймешь, что важнее: бизнес или жизнь. Иначе в следующий раз пожар нагрянет не в машину, а прямо сюда, — он опускает палец на полированную поверхность стола, — в твой кабинет. Или в твою квартиру. Выбирай.       Валера не ждет ответа. Резко поворачивается и направляется к выходу, оставляя Германа Рудольфовича в полном опустошении, запертого в золотой клетке.

***

      Первым делом Пушкина вытаскивает ключи из сумки и оставляет их на тумбе в коридоре. Блеск металла отражает тусклый свет, проникающий через окно. Она знает, что эти ключи ей больше не пригодятся. Страшно, коленки дрожат, но она не отступает — в ней достаточно храбрости, чтобы признаться себе, что рядом с Валерой хорошо. Это чувство радости и напряжения одновременно. Она будто стоит на краю пропасти и готова сделать шаг в неизвестность.       Лев же убивает. Он сидит на кухне, погруженный в чтение какой-то потрепанной временем книги. Страницы желтые, некоторые из них изломаны. Рядом полупустая бутылка водки, чьи прозрачные стенки отливают холодным светом. На блюдце соленые огурцы, нарезанное сало и свежий лук. На горбушке черного хлеба домашняя горчица — совсем не аппетитного оттенка, но с характерным запахом хрена. У Живого глаза бегают по страницам. Корпус покачивается из стороны в сторону, как лодка на волнах бурного моря. Не нужно быть гением, чтобы понять, что Лев пьян.       Он медленно поднимает глаза и смотрит прямо на Пушкину. В этот момент Аню точно пронзает разряд в двести двадцать вольт — холод и напряжение пронизывают тело, заставляя сердце биться чаще, а разум подсказывает, что он все знает. В его взгляде — безмолвное признание. Она видит это ясно, словно читает чужую душу нараспашку. Лев вовсе не глупый мальчик, напротив, он умеет выстраивать причинно-следственные связи с поразительной точностью, и в этот момент между ними невидимая нить, связывающая их.       Аня осторожно подходит к столу, ее шаги звучат отчетливо — резкий стук каблуков по холодному полу разбивает тишину. Голос в голове твердит о храбрости, которую надо собрать в кулак. Она наливает рюмку крепкой водки, слышен тихий звон стекла, и почти на автомате опрокидывает ее, позволяя резкому огню разорвать горло, обжечь грудь и одновременно укачать сердце в зыбком покое.       Удар по внутреннему клубку боли.       Аня садится напротив Льва, стараясь держать руки под контролем, но пальцы сами сжимаются в тугой замок. Ее взгляд скользит по Живому, но ничто не помогает успокоиться и спрятать мысли от вихря страха и сомнений. Она знает, что уже насквозь проникает в эту бездну. Поэтому, не колеблясь, Пушкина тут же осушает еще стопку — погружаясь все глубже в забвение, где трещины реальности затягиваются хотя бы на мгновение.       Лев хихикает, ухмылка нежданно мягкая, от которой становится одновременно и холодно, и тревожно.       — Да ладно тебе, Пушкина, — он слегка наклоняется вперед. — Храбрая же девка, хорош пить. Колись, раз приперлась.       — Я была с Валерой этой ночью, — спокойно и без тени сожаления произносит Аня, пытаясь не дрожать. — И мне не стыдно.       Живой обхватывает горлышко бутылки. Губы медленно растягиваются в почти пренебрежительное «О-о-о». Голос звучит с оттенком злорадства и усталой презренности:       — Совсем не удивила, Пушкина. Еще что-то? Или только ради этого пришла?       Аня переводит взгляд, не желая поддаваться провокации. Тяжелый вздох срывается с накрашенных губ.       — Кончай этот цирк, Лев, — просит она. — Любви между нами нет и не было бы, зачем трагикомедию теперь разыгрывать?       Живой устало смотрит на Аню, глаза бегают по лицу девушки, будто он старается запомнить каждую черточку. Его взгляд заставляет Пушкину невольно нахмуриться.       — Не было, — наконец соглашается он. — Но ты со мной была дольше, чем с ним. Это разве хуйня? Нормально существовали. Что тебе не имется, Пушкина?       Она сжимает руки в кулаки. Пушкиной нужно объяснить, чтобы он понял.       — Лев, — начинает она, голос мягкий, но твердый, — у нас ничего не получилось бы. Мы не смогли бы быть счастливы вместе, как бы ни старались. Никогда. Как бы этого ни хотелось нашим родным, ты и я слишком разные, понимаешь? Я готова с милым и в шалаше. Но ты не мой милый… — Аня делает паузу, выпрямляя плечи и подбирая слова. — Я хочу жить с наслаждением. Возможно, я пожалею потом. Жизнь у таких, как Валера, яркая, но короткая. И пока это возможно, я хочу быть с ним.       Живой морщится, будто слова Ани пробирают его до костей, но в ответ слышится лишь глухой рык непонимания.       — Ты все время думаешь, что он другой, что он лучше, — говорит он с ноткой горечи. — Как можно быть такой слепой? Он сломает тебя. Сделал это раз, будет и два. Ты дура, если веришь, что этого не повторится. Даю ему не больше месяца.       Наступает напряженная тишина, в которой каждый из них остается один со своими страхами и надеждами, такими близкими и в то же время непостижимыми.       — Я пойду к ментам, знай это, — твердо говорит Лев. Он смотрит на Аню, бросая вызов, желая увидеть в ее глазах хоть каплю сомнения, но находит лишь спокойствие.       — Знаю, — отвечает Пушкина, кивая. Уже нет ни страха, ни колебаний. Она встречает его взгляд открыто, решение давно принято. — Но теперь это будет проблема Валеры, с которой он разберется сам.       — Разбирать будет нечего, Пушкина, — Лев откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. — Его посадят. Понятно, что сейчас у него появились связи, слышал, он теперь не простой мальчик. Но и моя фамилия в Казани не первый день звучит.       Пушкина пожимает плечами, делая жест рукой, словно отбрасывает угрозы прочь.       — Твое право, — говорит она тихо, без капли сомнения. — Это уже не мое дело. Туркин уверен, что решит все сам. И я позволю ему сделать это.       Внезапно Живой начинает смеяться. Это не злой, не насмешливый смех, а искренний, задорный, вырывающийся из самой глубины души. Он чуть ли не сгибается пополам, ухватившись за живот.       — Будешь передачки дружочку своему таскать? — слова вылетают между взрывами смеха. — М-да, мечта любой девчонки. Папенька-то ремнем не высечет, как в старые добрые?       Смех постепенно стихает, оставляя после себя легкую, но ощутимую напряженность. На кухне тишина, нарушаемая лишь глубоким дыханием Льва, который смотрит на Аню.       — Я правда думал, что у нас с тобой что-то получится, — тихо говорит Лев.       Слова, сказанные просто и без лишних эмоций, пронзают Аню до глубины души. Она чувствует, как в груди разгорается неожиданная боль, словно кто-то незаметно проткнул сердце тонкой иглой. Его откровение ломает хрупкий баланс, который она пыталась установить, выбивая почву из-под ног.       Аня старается успокоить сердце, которое вдруг начинает биться чаще. Она не ожидала такой откровенности, внезапной ранимости. Тщательно продуманный план переговоров со Львом трещит по швам.       Аня часто задумывалась, смогла бы она быть со Львом. Этот вопрос терзал, заставляя снова и снова прокручивать в голове все моменты их непростых отношений. И каждый раз она приходила к выводу, от которого внутри все сжималось, вызывая болезненную гримасу на лице. Лев — человек сложный, со взрывным характером и грязным языком. К нему действительно почти невозможно найти подход, его защитная стена из цинизма и презрения отталкивает большинство. Но у Ани, как ни странно, это получилось. И у него — он тоже как-то смог пробиться сквозь ее оборону, несмотря на все попытки дистанцироваться.       Между ними были отношения. Да, сложные, местами отвратительные, окутанные недомолвками, непонятные никому, кроме них самих. Это был не тот романтический идеал, который рисуют в книгах или показывают в фильмах. Это бурный поток противоречий, бушующий океан эмоций, где чередовались ненависть, нежность и равнодушие, точно они балансировали на краю пропасти. И все же это были отношения со своей болезненной привязанностью.       Аня не искала никого другого. Она не чувствовала нужды в новых романах, не витала в облаках, выискивая идеального партнера. Наоборот, она была уверена, что Лев предан ей, насколько это вообще возможно в их ситуации. Единственным камнем преткновения между ними стал Туркин. Это был тот самый узел, который затягивался все туже, постепенно разрушая хрупкий мир, который Лев пытался построить для Ани.       — Если бы он не появился в моей жизни, я была бы с тобой, — почти шепотом отвечает Аня. Горькое признание, которое она позволяет себе произнести.       — Так мне нужно его убрать? Убить? — спрашивает Лев, фыркая от собственной мысли.       Аня медленно поднимает уголки губ в едва заметной, печальной улыбке.       — Это уже не поможет, к сожалению.       Лев берет со стола бутылку водки и делает большой глоток. Он не смотрит на Аню. Его плечи опущены, а в глазах — пустота.       Пушкина поднимается на ноги.       — Пока, Лев.       Она выходит из кухни, оставляя Живого одного. Со звоном разбивается о стену бутылка.