18. О зависимости, гостеприимстве и страсти

      Аня старается дышать ровно, размеренно. Вдох. Выдох. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь гулким стуком в висках. Она лихорадочно рыщет по полкам и ящикам санитарной комнаты, пальцы дрожат, когда она перебирает полки. Воздух спертый, пахнет хлоркой. На тускло освещенный медицинский лоток из нержавеющей стали один за другим ложатся длинный, тонкий пинцет, несколько упаковок стерильных бинтов, белых, как первый снег; резиновая спринцовка с забавным названием «груша».       «Все получится. Обязательно получится», — стучит в голове навязчивая мысль. Взять даже обычный анальгин или новокаин Аня не может. Санитарам доступ к медикаментам строго ограничен, все под замком, под учетом. Пробраться в сестринскую, где хранятся препараты, сейчас, посреди ночи, — это как подписать себе приговор. Медсестры с утра, особенно старшая, с ее вечно поджатыми губами и взглядом ястреба, ничего не упустят. А если отец узнает… При одной мысли об этом у Ани холодеет внутри. Если он узнает, что она собирается делать — проводить подпольную операцию, извлекать пулю из раненого бандита, — ее ждет не просто увольнение. Ее ждет такой вынос мозга, такой скандал, что стены больницы задрожат. Он лишит Аню всего.       Аня решительно сует под мышку тяжелую пятилитровую бутыль с чистой питьевой водой — единственное, что ей удалось раздобыть из «богатых» запасов. И, стараясь двигаться как можно тише, чтобы резиновые подошвы ее тапочек не скрипели по плитке, она прошмыгивает через длинный, тускло освещенный коридор. Здесь всегда пахнет сыростью и безысходностью, а тени пляшут по стенам, создавая причудливые, пугающие образы. Она чувствует себя героиней какого-то дешевого триллера, только вот цена ошибки в этом «фильме» слишком высока.       «Спокойно, Аня, спокойно», — твердит она себе как мантру. — «Ты справишься. Ты должна».       Вот и знакомая табличка «МОРГ». От одного этого слова у большинства людей волосы встают дыбом. Здесь тихо. Она толкает тяжелую дверь и входит в прохладное, пахнущее формалином помещение. Пушкина старается сбить подступающее волнение, делает еще несколько глубоких вдохов. Доставать пули ей еще ни разу не приходилось. Да, она видела ранения, видела кровь, видела смерть. Аня умеет многое. Но пуля… Это совсем другое.       В голове роятся тревожные мысли, одна страшнее другой. Как глубоко залетел этот проклятый кусок металла? Какие органы он мог задеть? Что там внутри — месиво из разорванных тканей и сосудов или ей повезет и пуля прошла по касательной? Сколько крови Вахит уже потерял? Каждая секунда промедления уменьшает его шансы. А если она не справится? Если сделает только хуже? Если он умрет у нее на руках, здесь, на холодном металлическом столе морга? Эта мысль обжигает ледяным страхом.       Но отступать поздно. Она дала слово. И где-то в глубине души, под слоем страха и сомнений, шевелится упрямое, почти безрассудное желание доказать — себе, отцу, всему миру, — что она чего-то стоит. Что она не просто «папина дочка». Что она может быть сильной. Может спасти. Даже если для этого придется пойти против всех правил.       Вахит лежит на холодном металлическом столе, предназначенном для совсем других «пациентов». Лицо липкое от пота, а губы плотно сжаты. Вокруг него крутятся Илья и Вася. Они то и дело бросают быстрые, обеспокоенные взгляды на раненого товарища и на Аню, которая деловито раскладывает свои скудные инструменты на соседнем столе, покрытом чистой, хоть и старой простыней.       Аня подходит ближе. Воздух вокруг Вахита густо пахнет кровью — металлический, тошнотворно-сладкий запах, который она слишком хорошо знает. Пушкина легонько, но настойчиво убирает руки Вахита с раны. Ткань футболки превратилась в багрово-коричневую корку. Кровь пропитала все вокруг, заливая кожу, одежду, даже немного натекло на стол. Осмотреть ранение аккуратно становится почти невозможно — сплошное месиво. Аня промокает края раны стерильной салфеткой, пытаясь разглядеть входное отверстие. Оно небольшое, рваное, с обожженными краями — типичный след от пули. Крови много, она медленно вытекает, что дает слабую надежду — крупный сосуд, кажется, не задет.       — Ань, ну что там? Все серьезно? — хрипит Зима. Валера стоит рядом, скрестив руки на груди, и неотрывно следит за каждым движением девушки.       Аня сглатывает вязкую слюну. Она чувствует на себе взгляды четверых мужчин — тяжелые, выжидающие. Сейчас от ее слов зависит многое.       — Жить будешь, — наконец подводит она итог, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее, хотя внутри все дрожит от напряжения.       Аня нащупывает пальцами под кожей, чуть в стороне от входного отверстия, твердый предмет — пуля. Кажется, она застряла неглубоко, не прошла в брюшную полость, а увязла в мышцах около ребер. Это уже хорошо. Значит, жизненно важные органы, скорее всего, не задеты. Но вытащить ее все равно будет непросто.       Неожиданно для Вахита, который следит за девчонкой мутным от боли взглядом, Аня решительно задирает рукава куртки Зимы, обнажая руки. Она переводит глаза с раны на его вены, внимательно осматривая внутреннюю сторону локтевых сгибов. Картина, открывшаяся ей, безрадостная. Кожа испещрена синяками разной степени давности: от свежих, лилово-синих, до старых, желтовато-зеленых. Среди них темнеют точки — следы от многочисленных уколов. Дорожки вен, обычно едва заметные под кожей, вздуты, местами воспаленные, кое-где виднеются рубцы и уплотнения.       Это вены человека, который хоть и недавно, но плотно «сидит» на чем-то тяжелом.       Иглы, не всегда стерильные, оставляют свои безжалостные метки, превращая когда-то здоровые сосуды в изуродованные, труднопроходимые пути. Ане не нужно спрашивать, что именно Зима себе колит.       Наркоман.       Аня знает, но не осуждает. Констатация факта. Это усложняет дело. Организм ослаблен, свертываемость крови может быть нарушена, реакция на боль и на любые вмешательства непредсказуема.       Пушкина снова смотрит на Вахита. На его лице сейчас не только боль, но и стыд, когда он ловит Анин взгляд, скользящий по его исколотым рукам. Он быстро отводит глаза. Эта деталь добавляет еще один штрих к и без того сложной картине. Но Аня уже приняла решение. Она здесь, чтобы помочь. И она это сделает. Несмотря ни на что.       — Болевой порог свой знаешь? — голос Ани звучит неожиданно резко и деловито, перекрывая на мгновение приглушенные стоны Вахита. Она уже стоит у раковины, моет руки по самые локти, используя кусок хозяйственного мыла, отскребая грязь и возможную заразу. Вода холодная, но сейчас это не имеет значения.       Вахит с трудом приоткрывает глаза, фокусируя взгляд на девушке.       — Нет… — выдыхает он, каждое слово дается с видимым усилием.       Аня думает быстро, лихорадочно. Времени на сантименты нет. Обезболивающего нет. Значит, придется действовать наживую. Она решительно распахивает дверцу старого металлического шкафчика, где хранятся принадлежности патологоанатома. Ее взгляд натыкается на какую-то плотную, грубую ткань — возможно, часть старого халата или простыни. Аня хватает ее, быстро сворачивает в тугой жгут и протягивает Вахиту.       — Зажми это во рту. Крепко. Чтобы язык себе не прикусил.       Из того же шкафчика она извлекает бутыль с медицинским спиртом. Резкий, едкий запах ударяет в нос. Аня смачивает кусок ваты, который нашла в кармане своего халата, и аккуратно, но тщательно протирает кожу вокруг раны. Холод спирта заставляет Вахита дернуться и глухо застонать сквозь стиснутые на тряпке зубы. Саму рану, зияющую темным провалом, она начинает промывать водой из принесенной бутылки, убирая грязь и сгустки крови.       — Кто-то должен его крепко держать, — говорит Аня, не отрывая взгляда от раны.       Неожиданно шаг вперед делает Валера. Без лишних слов он стягивает свое дорогое пальто, бросает его на ближайший стул и засучивает рукава рубашки. В глазах стальная решимость. Он подходит к столу и, навалившись всей своей внушительной массой, прижимает плечи и грудь Вахита к холодному металлу.       — Ни в коем случае не отпускай его, пока я не скажу, — предупреждает Аня, звучит как приказ.       Она берет в руку резиновую спринцовку. В другой — длинный пинцет. Осторожно, но уверенно она начинает дренирование раны. Слегка оттягивает края рваной плоти, расширяя доступ, а спринцовкой, сжимая и разжимая упругую грушу, отсасывает натекающую кровь. Та мешает, заливает операционное поле, скрывая истинную глубину и направление раневого канала. Ане нужно видеть. Как только основная масса крови удалена и повреждение более-менее осушено, Аня делает глубокий вдох. Это самый ответственный момент. Она откладывает инструменты и, обработав палец спиртом, осторожно засовывает его в раневой канал.       Вахит издает протяжное, сдавленное мычание, его тело выгибается дугой, пытаясь вырваться из стальной хватки Валеры. Мышцы на шее вздуваются, как канаты, лицо искажается гримасой нечеловеческой боли. Тряпка во рту едва сдерживает крик, превращая его в глухое, утробное рычание. Пот градом катится по лбу, смешиваясь с грязью и кровью. Боль — острая, жгучая, разрывающая — пронзает каждую клетку мужского тела, затапливает сознание, грозя поглотить целиком. Кажется, что внутри него ковыряются раскаленным железом.       Туркин из всех сил прижимает товарища к столу, его собственные мышцы напряжены до предела. Вася, заметив, что ноги Вахита начинают судорожно дергаться, тут же бросается к ним и мертвой хваткой цепляет друга за лодыжки, прижимая их к столу.       Аня сосредоточена, ее лицо бледно, но руки не дрожат. Она полностью погружена в процесс, пинцет осторожно продвигается в глубь раны, нащупывая инородное тело. Сквозь плотную мышечную ткань, обходя что-то твердое — вероятно, ребро, — она наконец чувствует его. Холодный, твердый, неправильной формы кусок металла. Пуля. Слава богу, скапливающейся крови не так много, как она опасалась. Видимо, действительно повезло, и крупные сосуды целы. Она быстро снова берет спринцовку, удаляет натекшую кровь.       Щелчок. Аня зажимает пулю. Медленно, очень аккуратно, чтобы не сорвалась, не изменила положение и не нанесла дополнительных повреждений, Аня начинает извлечение.       Сопротивление. Пуля цепляется за волокна мышц. Аня чуть меняет угол, слегка поворачивает пинцет. Вахит снова мычит, а тело сотрясает новая волна судорог. Наконец, с тихим, почти незаметным чавкающим звуком, деформированный кусок свинца выходит из раны. Аня бросает его на металлический лоток — он падает с глухим звяканьем. Маленький, но смертоносный.       Но это еще не все. Пинцетом она тщательно, почти скрупулезно, начинает «чистить» рану, стараясь достать все мелкие обрывки ткани, сгустки крови, возможно, частички грязи — весь мусор, который мог залететь внутрь вместе с пулей и вызвать нагноение. Каждое движение отзывается новой вспышкой боли у Вахита, но он уже почти не реагирует, его тело обмякает, лишь тихое, прерывистое дыхание выдает, что он еще в сознании.       Закончив, Аня снова обильно очищает отверстие оставшейся водой, смывая последние следы крови и грязи. Затем быстро умелыми движениями накладывает на рану несколько слоев стерильных салфеток и туго перебинтовывает Вахита.       Самое страшное позади.       Когда Аня заканчивает перевязку, в помещении морга на несколько мгновений воцаряется почти оглушающая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Вахита и общим выдохом облегчения остальных. Валера и Вася осторожно отпускают друга. Его тело безвольно обмякает на столе, но он в сознании, хоть и измучен до предела.       — Первая? — Аня кивает на лоток, где рядом с окровавленными инструментами лежит извлеченная пуля. Она пытается разговорить Вахита, не дать ему провалиться в спасительное, но сейчас опасное забытье. Вахит медленно, с видимым усилием, поворачивает голову в ее сторону. Взгляд фокусируется на девушке, потом на лотке. Слабый кивок. Первая. — Забери тогда на память.       — Идите в тачку, пацаны, — Валера, который до этого молча наблюдал за Аней, наконец говорит. Его голос звучит глухо, но властно. Он достает из кармана брюк ключи от «бэхи» и протягивает их Илье. — Зиме помогите дойти. Аккуратно.       Вася и подскочивший Риналь тут же подхватывают Вахита под руки и не дают ему встать на ноги. Илья, кивнув Валере, берет ключи и быстро выходит из морга — нужно подогнать машину как можно ближе к дверям, чтобы раненого не пришлось далеко тащить. Перед тем как его выведут, Вахит, уже стоя на ногах и опираясь на плечи товарищей, задерживает взгляд на Ане. «Ты изменилась, Пушкина», — тихо, но отчетливо бросает он, и в его голосе слышится не то удивление, не то уважение.       Аня ничего не отвечает, лишь плотно поджимает губы в тонкую линию. Она не знает что сказать. Комплимент это или констатация факта? И как она изменилась в его глазах? Стала жестче? Циничнее? Или, наоборот, проявила неожиданное милосердие? Аня отводит взгляд.       Тяжелая дверь морга за парнями закрывается с глухим стуком, отрезая звуки их удаляющихся шагов и приглушенных голосов. И вот Аня и Валера остаются одни в этом холодном, стерильном помещении, пропитанном запахами смерти, спирта и свежей крови. Тишина давит на уши. Только слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана в раковине да гудит где-то за стеной старый холодильник. Аня чувствует на себе тяжелый, пристальный взгляд Валеры. Она медленно поворачивается к нему. Он стоит, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. На белоснежной манжете его рубашки расплылось небольшое кровавое пятно — след от того, как он держал Вахита.       Молчание затягивается. Аня начинает собирать инструменты, бросая их в таз с водой, чтобы потом отмыть. Ее руки слегка подрагивают — сказывается пережитое напряжение. Она чувствует себя выжатой как лимон, но одновременно с этим ощущает странное, почти болезненное удовлетворение от сделанного. Она смогла. Она спасла жизнь.       — Молчать будем? — голос Валеры, низкий и хриплый, разрезает вязкую тишину морга. Он отталкивается от стены, делает пару шагов к Ане, которая все еще возится у раковины, смывая с рук и инструментов следы чужой крови.       — Мне тебе сказать нечего, — отвечает Пушкина, не оборачиваясь. Плечи напряжены, спина прямая. Она чувствует его взгляд на себе — тяжелый, прожигающий.       — Любишь его? — вопрос звучит резко, почти как обвинение. Туркину не нужно уточнять имя. Аня и так прекрасно понимает, о ком говорит Валера. И врать нет никакого желания. Да и сил тоже.       — Нет, — просто отвечает она.       Валера подходит ближе, останавливается всего в шаге от нее. Аня чувствует его тепло, запах — смесь дорогого одеколона, табака и чего-то еще, неуловимо знакомого до боли.       — Нахуя тогда это все? — его голос срывается, в нем звучат обида, ревность. — Я не понимаю, Ань… Я нихуя не понимаю! Че мне нужно сделать, чтобы ты простила меня? А? Чтобы все было как раньше? Я же люблю тебя, Ань, ты ведь знаешь это. До костей люблю. А ты меня… — он запинается, слова застревают в горле. — Мне на колени перед тобой встать? Прямо здесь? Скажи, я встану!       Аня резко закрывает кран. Вытирает руки о полотенце, которое висит рядом. Она поворачивается к Туркину. Она старается держать себя в руках, чтобы не показать Валере, как ей на самом деле хреново, но получается откровенно хуево. Губы дрожат, и она с силой сжимает их.       — Да, — ее голос звучит тихо, но отчетливо, и в нем столько затаенной боли, что Валера на мгновение застывает. — Я стояла. И ты постой-ка. Почувствуй, каково это.       — Чего?.. — Валера смотрит на нее с откровенным недоумением. Он не понимает, о чем она.       — Того, — отрезает Аня, отворачиваясь. Ей не хочется сейчас предаваться воспоминаниям, бередить старые раны, но молчать сил уже нет, поэтому она выговаривает все, что на душе: — Нравится на свободе? Я постаралась. Сделала все, что Живой просил. И на коленях постояла. Пойми уже, Валер, как раньше не будет. Никогда. Все изменилось. Я изменилась. Ты изменился. Мир вокруг нас изменился. Я с Левой, — она произносит это имя как щит, как последнюю преграду между ними, — ты на свободе, делаешь что хочешь. Каждый из нас там, где должен быть. Там, где выбрал быть.       Валера делает шаг к ней, его руки тянутся, чтобы схватить ее за плечи, развернуть к себе, заставить посмотреть в глаза.       — Займись своей жизнью, Валер, — Аня уворачивается от его прикосновения. — И в мою не лезь, ладно? Если ты действительно меня любишь, как говоришь, то просто оставь меня в покое. У меня и без тебя проблем по горло, — она обводит взглядом холодные стены морга. — Мне нужно все это убрать.       Лицо Валеры темнеет. Слова Ани бьют сильнее любого удара. Он видит в ее глазах не ненависть, нет, а что-то гораздо худшее — безразличие, усталость, желание отгородиться от него стеной. И это бесит его, выводит из себя. И Пушкина знает это, поэтому решает добить:       — Он хотя бы не пытается меня сломать, — тихо, но твердо добавляет Аня.       Это становится последней каплей. Ярость, до этого сдерживаемая, вырывается наружу. Валера с силой бьет кулаком по металлическому столу, на котором еще несколько минут назад лежал Вахит. Грохот эхом разносится по пустому помещению.       — Сука! — выплевывает он.       Туркин разворачивается и, не говоря больше ни слова, широкими быстрыми шагами направляется к выходу, прихватив пальто. Дверь морга с силой распахивается и захлопывается за ним, обрывая этот мучительный диалог.       Аня остается одна. В оглушающей тишине, нарушаемой лишь ее собственным сбивчивым дыханием. Она медленно опускается на холодный кафельный пол, прислоняется спиной к стене и закрывает лицо руками. Плечи начинают мелко дрожать. Тишина давит, душит, но сейчас она кажется единственным спасением.

***

      — Уверен? — голос Валеры звучит низко и чуть хрипло. Он сидит на диване. Взгляд тяжелых, чуть прищуренных глаз устремлен на Кащея, развалившегося в кресле напротив. Воздух в помещении спертый, пахнет дешевым табаком и едва уловимым сладковатым ароматом недавно выкуренной травы.       Кащей резко дергается, словно его подбросило невидимой пружиной.       — Хорош кота за яйца тянуть, Турбо, звони уже! — рявкает он. Паша сам весь на нервах: пальцы отбивают нетерпеливую дробь по подлокотнику кресла, желваки ходят на шее.       Неопределенность висит в воздухе, давит на плечи. Что ожидать от звонка, парни не знают, и от этого становится еще нервознее. Звонить этим херам тот еще нервяк. Каждое слово взвешивается, интонации имеют значение.       После вчерашнего разговора с Аней Валера так и не смог сомкнуть глаз. Всю ночь он, как проклятый, пялился в потолок, снова и снова прокручивая в голове каждое ее слово. Ее «Нет» на вопрос о любви к Живому, ледяное «Как раньше не будет». Все это било по нему, как молотом по наковальне. Он чувствовал себя одновременно разъяренным, униженным и… беспомощным. И последнее бесило больше всего. С утра спасли только крепкий, как деготь, кофе и одна за другой выкуренные сигареты. Дым едко щипал глаза, но немного притуплял внутреннюю тяжесть, позволяя хоть как-то собраться с мыслями. А уже здесь распиленный на двоих с Кащеем тугой косячок принес временное облегчение. Проблемы отошли на второй план, а тревога немного отступила. И жить стало легче. Хотя бы на время.       Но сейчас, глядя на старый дисковый телефон на столе, Валера физически ощущает, как остатки расслабления улетучиваются, уступая место привычной собранности и холодной ярости. Он медленно протягивает руку к аппарату. Пальцы нащупывают пластик диска. Сейчас начнется игра. И ставки в ней очень высоки.       Тяжелая тишина в каморке нарушается лишь размеренным тиканьем часов и прерывистым дыханием Кащея. Валера с силой вжимает палец в диск телефона, набирая номер. Гудки — долгие, протяжные, как будто идущие из другого мира — отсчитывают секунды напряжения. Раз… два… три…       На четвертом гудке трубку наконец снимают.       — Але, — отвечает незнакомец с явным кавказским акцентом. Фон за его голосом живой, шумный — слышны другие голоса, грохот.       — Валера Турбо, — ровно, без лишних эмоций произносит Туркин. — Побазарить вроде как хотели люди серьезные по этому номеру.       — А, да-да, щас, — тут же бросает мужчина. Валера слышит, как он, не прикрывая трубку, кричит кому-то: — Эй, босса позови, Толстый! Срочно! Эти звонят!       По ту сторону линии слышатся копошение, приглушенные голоса, шарканье ног. Ждать приходится недолго, от силы секунд десять-пятнадцать, но Валере они кажутся вечностью. Наконец в телефоне раздается новый голос — мягкий, вкрадчивый, с едва заметной ленцой, но при этом чувствуются в нем скрытая сила и уверенность. Голос человека, привыкшего повелевать.       — Приветствую, ребята, — тянет он, и в его тоне сквозит плохо скрываемое превосходство. — Долго ждать пришлось, конечно, вашего звонка. Мы уж тут заскучали. Что ж вы так тянете-то? А вдруг что-то нехорошее случилось бы? Переживали за вас, честное слово.       Валера рефлекторно сжимает трубку так, что костяшки пальцев белеют, а пластик, кажется, вот-вот треснет. Этот человек уже раздражает его до чертиков своим наигранным радушием и скрытыми угрозами. Каждое его слово — как пощечина.       — Ты кто такой будешь? С кем имею честь говорить? — Валера старается звучать спокойно, даже равнодушно, но ледяные нотки все же проскальзывают.       — О, так давайте наконец познакомимся, ребята, — с той же издевательской любезностью отвечает голос. — А то все как-то заочно, не по-людски. Скажем так, предлагаю встретиться и обсудить все наши дела с глазу на глаз. Например, в баре «Раки». Сегодня. Часика эдак в три. Устроит вас такое рандеву?       — Договор, — коротко бросает Валера, не давая собеседнику возможности насладиться своим мнимым превосходством, и решительно кладет трубку. Звук обрывает связь, возвращая в каморку напряженную тишину. — Сам все слышал, — он смотрит коротко, но многозначительно на Кащея.       Паша кивает. «Раки» в три. Это значит, времени на подготовку в обрез.       — Сутулый! Раушенбах! — громко зовет Валера.       Дверь почти сразу распахивается, и в проеме одновременно появляются две фигуры.       Илья Раушенбах, или просто Рауш, как его звали свои, в Универсаме относительно недавно, всего несколько месяцев, но уже успел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны и быстро поднялся до бригадира. Высокий, атлетически сложенный, с коротко стриженными светлыми волосами и внимательными, умными глазами. Он не типичный «бык» — обладает неплохим тактическим мышлением, умеет просчитывать ходы и, что немаловажно, к любому делу относится с большой охотой и ответственностью. Сам сколотил вокруг себя костяк из преданных и проверенных пацанов и не так давно пришел к Турбо и Кащею со вполне конкретным предложением о «повышении» его группы и расширении зоны ответственности. И он это получил. Кащей и Турбо умеют ценить инициативных и толковых людей.       — В «Раки» к трем часам, — Валера смотрит на них в упор. — Собрать всех своих. Кроме Зимы, конечно, — он делает короткую паузу, вспоминая вчерашнюю операцию в морге. — Ему сейчас не до этого. Всем быть при полном параде, ясно? Чтобы эти суки сразу поняли, с кем имеют дело. И главное, — его голос становится еще жестче, — если начнется заварушка — стреляйте по ногам. Вопросы есть?       Раушенбах и Сутулый переглядываются. Вопросов нет. Все предельно ясно.       — Сутулый, пошли покурим, — в приказном тоне роняет Валера, не глядя даже, и поднимается с места, гулко стукнув ладонью по краю стола.       Илья следует за ним, не задавая лишних вопросов. Он знает, если Турбо зовет — значит, есть разговор. Возможно, неофициальный, мимо Кащея. Такие беседы могут заканчиваться дележкой нового рынка или «черным пакетом» для неудачников. Они выходят на свежий воздвух, который звенит от холода. Несмотря на яркое солнце, дует пронизывающий ветер. Края пальто Валеры подрагивают от порывов, а парень щурится, прикрывая ладонью глаза. В лицо бьет едкий мороз, но он будто бы оживляет.       Илья достает из куртки «Парламент», протягивает Валере сигарету, прикуривает сам, потом помогает загореться и его. Несколько секунд они молчат, просто вглядываясь в улицу, в проходящих неподалеку людей, в машины, что медленно пытаются объехать ямы на обочине.       — Надо Германа этого наказать за вчерашнее, — наконец говорит Валера, выдыхая дым сквозь стиснутые зубы.       — Как? — тут же отзывается Илья. — Убрать или напугать?       — Да похуй, — с раздражением сплевывает Валера в сторону, — тачку подожгите. Чтоб башка у него на место встала. Храбрым, сука, себя почувствовал.       Илья усмехается, качнув головой.       — Ага. Вчера выкаблучивался как павлин. Глаза лупил, понты кидал. Значит, сегодня по машине бахнем?       — После «Раков», — Валера бросает окурок на землю, прижав его носком ботинка. — Пусть знает свое место.       Илья молча кивает.

***

      Аня мельком бросает взгляд на старенькие наручные часы. Стрелки показывают без десяти одиннадцать. Ночная смена высосала из нее все соки, оставив только гулкую пустоту внутри и свинцовую тяжесть в ногах. Она плетется вдоль широкого, продуваемого утренним ветром проспекта, взгляд уперт в трещины на асфальте под ногами. Каждый шаг дается с трудом, будто к подошвам сапог подвязаны гири.       Цель проста и незамысловата: дойти до ближайшей автобусной остановки, запрыгнуть в первый попавшийся дребезжащий «Икарус» и доехать до института. И совершенно плевать, что до начала занятий еще целых три часа. Мысль о том, чтобы сейчас идти домой, вызывает почти физическое отвращение. Лучше уж посидеть в гулкой тишине институтской библиотеки, вдыхая пыльный запах старых книг, или просто подремать на жесткой скамейке в коридоре. Отоспаться ей, в принципе, немного удалось — урвала пару часов беспокойной дремоты на жесткой кушетке в санитарной, свернувшись калачиком под тонким больничным одеялом. Сон был поверхностным, тревожным, полным обрывков ночных событий.       Людей на улице в этот ранний час немного. Редкие прохожие, закутанные в плащи и куртки, торопятся по своим неотложным делам, не обращая внимания на одинокую, бредущую по тротуару девушку. Машин на широком проспекте тоже почти нет — их можно сосчитать по пальцам одной руки. Город работает. Утренний воздух свеж и прохладен, немного бодрит, но не прогоняет усталость.       «Скорее бы уже эта остановка», — думает Аня, сильнее кутаясь в пальто. Сесть, закрыть глаза и хоть на полчаса отключиться от всего этого дерьма. Она так устала от всего: от больницы, института, вечных проблем, Валеры, чувства вины и собственной беспомощности. Хочется просто исчезнуть, раствориться в сером утреннем городе.       — Аня? Анечка! — вдруг совсем рядом раздается знакомый мягкий женский голос.       Аня вздрагивает от неожиданности, как будто ее бьет током. Она резко останавливается, поднимает голову и растерянно смотрит по сторонам. Сердце предательски екает, ухает куда-то вниз. И замирает.       В паре метров от нее, у входа в небольшой продуктовый магазинчик, стоит Антонина Сергеевна. В обеих руках она держит увесистые авоськи, из которых выглядывают хлеб, пакет молока и еще какие-то продукты. На лице у женщины смесь удивления и искренней, неподдельной радости.       Только не это. Почему именно сейчас? Почему именно она?       Встретиться вот так, нос к носу, с мамой Валеры — это последнее, чего желает Аня. Она чувствует себя разбитой, опустошенной, выглядит соответствующе — бледная, с синяками под глазами, в помятой одежде. Да и после вчерашнего разговора с Валерой, после его ярости и ее собственных жестких слов, видеть его мать особенно тяжело. Стыдно. Неловко. Как будто она в чем-то виновата перед этой доброй, всегда такой приветливой женщиной, которая когда-то относилась к ней как к родной дочери.       Но у жизни, как обычно, на этот счет свои, совершенно непредсказуемые планы. И вот Аня стоит как вкопанная, не в силах сдвинуться с места, и смотрит на улыбающуюся ей Антонину Сергеевну, чувствуя, как краской заливает щеки. Бежать поздно. Придется разговаривать.       — Дорогая моя! — Антонина Сергеевна, не раздумывая ни секунды, решительно шагает к Ане. Она опускает тяжелые сумки на серый асфальт, освобождая руки. Женщина останавливается перед ней, ее лицо светится искренней, неподдельной радостью, от которой Ане становится еще более неловко. — Ты, наверное, на учебу спешишь, да? — ее голос звучит мягко, по-матерински заботливо. — Валера говорил, что ты в медицинский институт наш поступила. Такая умница!       Антонина Сергеевна улыбается той самой теплой, открытой улыбкой, которую Аня так хорошо помнит. Ее добрые, немного уставшие глаза внимательно, но без осуждения бегают по Аниному лицу, фигуре.       — Поступила, да, — подтверждает Пушкина, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее. — И в больнице санитаркой подрабатываю, в республиканской. У меня отец там главврач. С персоналом сейчас очень туго, вот и взяли, — зачем-то добавляет она. Но тут же, спохватившись, торопливо переводит тему, чтобы не дать Антонине Сергеевне углубиться в расспросы о ее работе или, что еще хуже, о Валере. — Как вы поживаете, Антонина Сергеевна? Как Катюша?       Женщина охает.       — Я-то что, дорогая… Старая уже, что со мной станет. Каждый день как под копирку: дом-работа-магазин. Слава Богу, с деньгами хоть немного полегче стало, Валерка-то наш… он теперь хорошо помогает.       — Я знаю, — тароторит Пушкина. Слушать сейчас о заслугах Туркина, о том, какой он стал «хороший» и «заботливый», у Ани нет ни малейшего желания. Соловьева и так регулярно снабжает ее свежими новостями из жизни бывшего. Каждая такая весть как соль на рану.       Антонина Сергеевна, заметив реакцию Ани, немного смущается, но тут же с новой силой вспыхивает гостеприимством.       — А ты, может, не очень спешишь? Давай к нам на чай зайдем, а? — ее глаза загораются надеждой. — Я такое вкусное печенье сегодня купила, шоколадное! Посидим, поболтаем немного, как раньше, — и, видя сомнение на лице Ани, она торопливо добавляет, угадывая главную причину для отказа: — Валеры не будет, Ань, не волнуйся. Он же съехал от нас давно. Свою квартиру снимает. Приезжает теперь крайне редко, только по большим праздникам или если что-то срочное.       Предложение выпить чаю с печеньем, в той самой кухне, где они когда-то так часто сидели все вместе, где пахнет свежей выпечкой и домашним уютом, невероятно соблазнительное. Ане хочется хоть на час забыть обо всех своих проблемах. И слова о том, что Валеры не будет, звучат как дополнительный, очень веский аргумент «за». Но что-то внутри нее сопротивляется. Страх снова окунуться в прошлое. Нежелание давать Антонине Сергеевне ложную надежду. Нежелание изображать радость и беззаботность, когда на душе скребут кошки.       — Антонина Сергеевна, мне кажется, это будет лишним… — стараясь звучать как можно более тактично и деликатно, говорит Аня, чувствуя, как по спине пробегает предательская дрожь. Аня чувствует себя неловко, застигнутой врасплох.       — Не будет, — отрезает Антонина Сергеевна. — Это у вас с Валеркой какая-то дрянь в отношениях, а мы с тобой никак не ругались. Пошли, я уже давно хочу с тобой поговорить.       Аня сдается. Что толку сопротивляться? Она поднимает с асфальта тяжелые сумки и следует за Антониной Сергеевной. До дома Туркиных они доходят быстро, буквально за десять минут. Аня разувается в коридоре и проходит на кухню. Антонина Сергеевна ставит греться чайник, одновременно доставая из холодильника колбасу и хлеб. Она ловко и быстро режет для бутербродов, пока Аня, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, раскладывает принесенные продукты по своим местам. В квартире царит необычная тишина. На удивление, даже отец Валеры отсутствует.       Антонина Сергеевна усаживает Аню за стол, наливая ей в кружку крепкий черный чай и выкладывая на тарелку шоколадные конфеты и печенье. Аня чувствует себя отвратительно. Она смотрит куда угодно — на пол, на окно, на занавески, — только не на Антонину Сергеевну.       — Ань, мы ведь можем поговорить откровенно? — тихо спрашивает женщина.       — Конечно, — кивает Аня, сжимая кружку в попытке хоть как-то контролировать свои эмоции.       — Валера поступил как настоящий гад, я знаю, дорогая, — Антонина Сергеевна берет Аню за руку. Они сидят достаточно близко. — И ты правильно поступила, что ушла от него. Он не заслуживает такую хорошую девушку, как ты. На месте твоих родителей я была бы категорически против, чтобы моя доченька встречалась с таким человеком. Но… Валера мой сын, и я видела то, что другие не видели. Я знаю его лучше, чем кто бы то ни был.       — Антонина Сергеевна… — Аня пытается подняться, тело напряжено. Она вертит головой, не желая слушать. На глаза наворачиваются слезы. Ей хочется убежать, исчезнуть, чтобы не видеть этого сочувствующего, но в то же время заставляющего испытывать невыносимое чувство вины взгляда.       — Послушай, Анечка! — Антонина Сергеевна крепко сжимает ее руку, не давая подняться. — Если бы от разбитого сердца умирали, я бы уже давно его похоронила. Он убивал себя, дорогая, пил круглосуточно. Я, как мать, не могла на это смотреть. Понимаешь? Уверена, тебе было в разы хуже, но попробуй понять его, Анечка. Попробуй почувствовать его боль.       — А кто поймет меня? — вырывается из груди Ани. Она захлебывается собственными солеными слезами, а плечи сотрясаются от рыданий. — Да я до сих пор на коленях перед человеком валяюсь, чтоб он заявление на Валеру не писал! Я все сделала, чтобы он на свободе был!       — Моя ты хорошая… — Антонина Сергеевна не находит слов, лишь крепче прижимает Аню к себе. Аня, задыхаясь от рыданий, оказывается в объятиях. После мокрых дорожек остается лишь горькое послевкусие.       Антонина Сергеевна похлопывает девушку по спине, чередуя это с поглаживаниями. Женщина тихонько качает головой, бормочет себе под нос ругательства в адрес собственного сына. Аня никак не может остановиться. Слезы льются градом — горячие, неконтролируемые. Кажется, это первый раз за последние три, а может, и все четыре месяца, когда она плачет так искренне, громко, без страха, что кто-то услышит, осудит или увидит ее слабость. Слезы смешиваются с тушью, размазывая по лицу черно-серые полосы. Кожа на лице горит, во рту пересохло так, будто она несколько дней не пила. Это некрасивый, болезненный плач, но он освобождает.       Антонина Сергеевна слегка отстраняется, но не отпускает. Ее теплые ладони заключают лицо Ани, нежно, но твердо. Большие пальцы аккуратно, не торопясь, начинают стирать следы туши с щек.       — Ты ни в чем не виновата, моя девочка, — тихо высказывается Антонина Сергеевна, глядя Ане прямо в глаза. Напротив только безграничная теплота и понимание. — Мой сын настоящий идиот, раз позволил тебе уйти, — она замолкает на мгновение, хмыкая. — Я говорила ему об этом, не раз. Он сам понимает, что потерял. Не каждая девушка готова полюбить парня таким, какой он есть, со всеми его… тараканами. Это большая редкость, Анечка. И Валерке так повезло с тобой, просто он… дурак.       Она поправляет выбившуюся прядь Ани.       — Что бы он тебе ни говорил или что бы там ни происходило… Я, как мать, знаю, что ты, Анечка, его первая и главная любовь. Та, которая остается навсегда. Мне стыдно перед тобой, очень стыдно, что я воспитала такого вот сына.       — Что вы такое говорите… — тут же машет руками Аня, пытаясь возразить.       — Знаю, моя хорошая, знаю, — Антонина Сергеевна мягко прерывает ее. — Упустила, наверное. Надо было строже быть, больше внимания. Он в третьем классе таблицу умножения так и не смог полностью освоить, вечно отвлекался… А по улице с другими мальчишками уже бегал, хулиганил, — она вздыхает. — Строже нужно было быть… Но Валера не плохой. Поверь мне. Он умеет любить. По-своему, криво-косо, но умеет. Катя и ты… Вы прямое этому доказательство, — Антонина Сергеевна пристально смотрит Ане в глаза. — Только честно скажи мне, моя девочка. Ты любишь его?       Вопрос повисает в воздухе. Аня не отвечает. Она смотрит в эти добрые, вопрошающие глаза, и внутри все сжимается. Сказать правду? Признаться в этой болезненной, нелогичной любви? Она молчит, как партизан, крепко сжав губы. Но взгляд Антонины Сергеевны прожигает насквозь. В нем нет давления, только ожидание. И Пушкина не выдерживает. Эта женщина видит ее насквозь. Смысла врать нет. Сил сопротивляться нет. Она сдается.       Вздыхает. Тихонько, едва слышно:       — Люблю.       Антонина Сергеевна улыбается. Она гладит Аню по голове, прижимая к себе.       — Я так и знала, Анечка. Это видно, — отвечает она.       — Да какой от этого толк, Антонина Сергеевна? — не понимает Аня, вытирая лицо руками, размазывая остатки туши. Голос хриплый. — Что толку от моей любви, если он… Если все так вышло? Я никогда не просила его меняться ради меня, ввязываться во всю эту грязь, в эти разборки. Мне просто нужно было, чтобы он был рядом. Поддерживал меня, когда тяжело. А он? Он взял все и перевернул с ног на голову. Сделал только хуже.       Горечь и обида снова накатывают волной. Все поступки, выбор Валеры — они не принесли Ане счастья, только новые проблемы и боль. Зачем все это было? Ради чего?       Антонина Сергеевна мягко гладит Пушкину по руке.       — Ты поймешь, Анечка. Может быть, не сейчас. Немного позже. Рано или поздно, любовь… она как магнит. Она тебя притянет обратно. Или его к тебе. Это вопрос времени. Чувства такого масштаба просто так не проходят, — она делает небольшую паузу, задумчиво глядя куда-то в сторону. — Если же я окажусь неправа и вы с Валерой никогда не сойдетесь, если ты сможешь пройти мимо своей любви, мимо него… то я буду считать тебя самой сильной женщиной, которую знаю. Тебе нужно либо бежать как можно быстрее от него, либо отпустить ситуацию. Не пытаться контролировать. Она сама разрешится. Время расставит все по своим местам.       Антонина Сергеевна тянется за тетрадкой в твердом переплете и карандашом, лежащими на краю стола. Быстро чиркает что-то на листке. Цифры. Номер телефона.       — Вот, — она протягивает Ане клочок бумаги. — Это номер Валеры. Мобильный, — женщина смотрит Анечке прямо в глаза. — Если у тебя вдруг что-то случится, он всегда поможет. Что бы между вами ни было, какие бы обиды ни накопились, он бросит все и приедет. Я это знаю, — продолжает Туркина тише: — Или если ты вдруг решишь дать моему сыну еще один шанс. Мне кажется, если такое произойдет, Анечка, — она улыбается, — то он станет идеальным. Просто из страха потерять тебя еще раз.       Аня берет бумажку.       В этот момент из коридора вдруг доносится шум. Звук поворачивающегося ключа в замке, скрип открывающейся двери.       Аня и Антонина Сергеевна замирают. Из коридора доносится голос, который Аня узнает из тысячи других.       «Мам?»       Валера. Сердце Ани замирает, а потом начинает колотиться как сумасшедшее. Судьба? Злая шутка? Или тот самый момент, который должен все разрешить?       Валера заходит на кухню. Успевает сделать несколько шагов и останавливается. Скользит глазами по комнате и замирает на Ане. Удивление искреннее и неподдельное. Он не ожидал ее здесь увидеть.       — Аня? — он переводит взгляд на мать, потом снова на Аню. — Мам?..       Аня, которая только что сидела, раздавленная своими эмоциями, мгновенно приходит в себя. Инстинкт самосохранения или, может быть, просто желание избежать неловкой сцены срабатывает молниеносно. Она подрывается на ноги, словно ее кто-то подбрасывает.       — Антонина Сергеевна, мне уже пора, к сожалению, — произносит она быстро, немного сбивчиво. Старается говорить ровно, но все равно чувствуется дрожь. — Скоро уже занятия в институте, нужно успеть.       Она даже не смотрит на Валеру. Фокусируется на Антонине Сергеевне, пытаясь сохранить остатки приличия. Врет, конечно. До занятий еще есть время. Но оставаться здесь, с ним, невыносимо.       — Я подвезу, — тут же, без промедления, предлагает Валера.       Аня замирает на мгновение. Сопротивляться? Отказаться? Сказать, что сама доберется? Нет смысла. Он все равно настаивать будет. Да и, признается себе Аня честно, несмотря на все, провести хоть немного времени рядом с ним… притягивает.       — Хорошо, — тихо соглашается она, кивая Антонине Сергеевне в знак прощания. Та улыбается ей понимающе и как-то ободряюще.       Они выходят из квартиры. Машина ждет у подъезда. Он открывает перед ней дверь переднего пассажирского сиденья. Аня благодарит, а Валера садится за руль.       Поездка проходит в тишине. Тягучей, плотной, наполненной невысказанными словами. Аня смотрит в окно на проплывающие мимо улицы. Старается выглядеть отстраненной, незаинтересованной. Но она всем телом ощущает его присутствие рядом. Чувствует его внимание. Он бросает взгляд на нее, потом на дорогу и снова — на Аню. Каждый — как легкое прикосновение. Глазами ведет по ее лицу, по волосам, по сжатым на коленях рукам.       Аня чувствует, как что-то внутри начинает оттаивать. Что-то, что она так старательно замораживала. Губы сами собой пытаются растянуться в улыбке, но она тут же сжимает их, кусая изнутри.       Не сейчас.       Нельзя показывать Туркину, что он все еще имеет над ней такую власть. Что одно его присутствие и взгляд способны вызвать такую бурю чувств. Но это так сложно. Слишком. Сердце стучит непривычно быстро. Воздух в салоне кажется наэлектризованным. Каждый миллиметр расстояния между ними ощущается физически.       Машина подъезжает к институту. Знакомому зданию, где Аня проводит так много времени, стараясь забыть обо всем. Валера паркуется. И вот тут тишина, которая сопровождала их всю дорогу, бьет по обоим. Аня сидит, прижавшись к сиденью, и чувствует, как его взгляд по-прежнему блуждает по ее лицу. И несмотря на всю боль, обиду, она не может сдержать едва заметной, болезненной, но все же улыбки, которая появляется на ее губах.       — Спасибо, — благодарит Пушкина.       — Ты не должна была этого делать, Ань, — в ответ говорит Туркин. — Если бы я знал, то не позволил этому херу…       — И сел бы в тюрьму? А я должна была бы ждать тебя? — хмыкает Аня.       — Я бы лучше в тюрьме отсидел, чем позволил тебе встать на колени перед этим пидорасом!       — Это в прошлом, Валер, — пожимает плечами. — И теперь не имеет никакого значения. Пока.       И сразу уходит. Даже не обернувшись.

***

      Валера сидит в машине, уставившись в окно, и харкает на асфальт под колеса. Наружный мир мерцает в ярких огнях встречных автомобилей. Холодный ветер беспокойно треплет кроны деревьев, пробирается в салон. Паша теребит пальцами пластиковую обивку двери, порой щелкая пальцами. Пытается унять нарастающее беспокойство.       — Думаешь, они уже там? — спрашивает Валера. На самом деле плевать, будут они там или нет. Эти гнилыe пидоры уже попали в черный список Кащея и Турбо, надо быть идиотами, чтоб иметь столько смелости идти им наперекор.       Кащей кидает на Туркина косой взгляд, неприязненно поджимая губы.       — Без пяти минут три, — говорит он, проверяя циферблат часов на запястье. — Пошлепали, хули жопы мять, — добавляет с раздражением, быстро открывая дверцу.       Из машины выходит Кащей, и Валера ненадолго остается один. За Пашей следуют пацаны Раушенбаха. Сутулый со своими выползает за Туркиным, и все они двигаются в бар, двери которого распахиваются перед ними.       Пистолет, скрытый под курткой, обжигает спину Валеры, как раскаленный уголек.       Парни входят в «Раки». Бар небольшой, уютный, с теплыми светлыми стенами и грубо вырезанными деревянными столами, отдыхающие пьют пиво из больших кружек, поедают свежеприготовленных раков, смех и запах закусок заполняют пространство, накрывая их необычайно мягким покрывалом. Валера и Паша садятся у окна, откуда прекрасный обзор на улицу. Официантка тут же отправляется прочь. Пацаны рассаживаются на три стола в углу, укрывшись от лишних любопытных взглядов и слившись с другими посетителями. Минута, две, три… Ожидание тянется как резинка, каждая секунда кажется вечностью. Тишина становится тяжелой, давящей, как облака перед грозой.       — Гандоны, — ругается Кащей, откидываясь на спинку стула. — Морально хотят ебнуть.       На парковку с ревом залетают два автомобиля. Первый — старенький хрипящий «ВАЗ», за ним следом — новый блестящий «ЗАЗ», что хищно сверкает фарами. Двери «ВАЗа» с громким хлопком открываются, и появляются два амбала в спортивных костюмах. Один длинный и тощий, как жердь, с невыразительным лицом и раскинутыми плечами, другой — короткий и круглый, с боками словно у мешка с картошкой. Оба с нахальными, самодовольными рожами. Биба и Боба. Два долбаеба. Парни из баклажанового «ЗАЗ» совершенно другой масти.       Первый высокий и статный, выделяется на фоне остальных своим спортивным костюмом темного цвета, который облегает его мускулистое тело. Светлые волосы торчат в разные стороны, блестят на солнце как солома. Лицо прямое с четкими чертами, но взгляд выдает непримиримость и жесткость — в глазах можно уловить холодный расчет, с которым он оценивает окружающих. Ухмылка острая, пренебрежительная.       Рядом с ним идет его напарник, столь же высокий, но с совершенно другим обаянием. Он в деловом костюме похож на члена партии. Рыжая копна волос, собранная в небрежный пучок. На коже видны веснушки, придающие лицу юношеский, но одновременно хулиганистый вид. Глаза глубоко посажены и искрятся озорством.       Парни усаживаются за стол. У них на лицах написано, что вся Казань должна ходить перед ними на цыпочках. Но это точно не для Кащея.       — Откуда будете? — спрашивает Паша, прищурившись. — Не видел вас.       — Уральские. Ветром попутным занесло, — ухмыляется тот, что в спортивном костюме.       — Не в ту сторону у вас ветер хуярит, пацаны, — парирует Валера. — Езжайте-ка вы обратно. Пока можете.       Рыжий сохраняет спокойствие. Видно, среди них он главный.       — Радикалы? — презрительно бросает парень. — Что же вы нас уже гоните? Мы только приехали. Еще даже по достопримечательностям проехаться не успели…       Валера обрывает его, не давая договорить:       — Зато кто рынками рулит — узнали быстро, — рявкает Туркин.       — Так это несложно было. Вас тут каждая псина знает, — с ухмылкой говорит рыжий, скрестив руки на груди.       Валера начинает закипать. Перед ним сидят два парнишки, которые с какого-то перепуга решили, что могут диктовать свои правила тем, кто снабжает почти всю Казань чернухой. Он представляет себе, как один кивок и этих двух смельчаков найдут с передозом в грязном и вонючем подъезде. Туркин не собирается слушать, что эти идиоты хотят от него. Он прошел через огонь и воду, рисковал всем и ставил на кон собственную жизнь не для того, чтобы сейчас так легко раздавать заработанное своим трудом.       — Слушайте сюда, значит, козлики горные, — говорит он с усмешкой. — Вам здесь не Урал. Делиться своей дойной коровой мы не собираемся. Собирайте свои шмотки и хуярьте на все четыре стороны, пока не поздно.       Рыжий лишь фыркает в ответ, не воспринимая угрозу всерьез, и тут же отвечает:       — Смело, — произносит он, подаваясь немного вперед. — Но я все же представлюсь, с вашего позволения, конечно. Меня зовут Танганов Игорь. — На этот раз Валера молчит. Эта фамилия ему знакома. Вспоминается лицо старика, беспокойного и с хитрыми глазами, который вьется рядом с партией. У него не просто репутация — у него связи. — Думаю, мой отец вам знаком, — добавляет Игорь с удовлетворенным видом. — Цеховик. С Горбачевым на даче отдыхает.       — И что нам от этого? — уточняет для вида Кащей, закатывая глаза. — Страшно должно стать?       — Зачем же? — наигранно удивляется Игорь, растягивая гласные. — Это все лишнее. Я даю вам возможность выбрать, как вы поступите: сохраните людей и добровольно отрубите кусок от своего пирога или придется научить вас гостеприимству. Валерий, как думаешь, твоя девочка будет в настроении поговорить со мной завтра? Анечка, да? — улыбается противно Танганов. — Она вроде как раз после дневной смены будет.       Занавес. У Валеры сносит крышу. Никто понять не успевает, как он резко бьет рыжего головой о стол, и тот с глухим стуком врезается в деревянную поверхность, отбросив в сторону стеклянную вазочку, которая разлетается на мелкие кусочки. В следующее мгновение холодное дуло пистолета оказывается прямо у него на лбу.       — Еще хоть слово — и твой дружок будет собирать твои мозги по столу, — выговаривает Валера сквозь зубы.       — Боже, уже боюсь, — смеется Танганов, утирая кровь с носа. — Крепкий удар.       Пацаны в другом краю бара подрываются на ноги. Скрип деревянных стульев по плитке бьет по ушам. Бабушка за стойкой в панике отодвигает бутылки, тяжело дыша, а посетители, ошарашенные, моментально замирают. Все решают, что правильно будет как можно скорее пробраться к выходу. Люди метаются по бару, а запахи раков и пива смешиваются с нарастающим ощущением страха. Посетители не понимают, что происходит.       Валера снимает ствол с предохранителя щелчком. На уме только одно — завалить этого урода. Туркин сверлит глазами Игоря и не видит в них страха, как обычно бывает, когда разговор заходит слишком далеко. Нет, здесь только азарт. Этот придурок с ухмылкой на лице получает удовольствие, точно ждет, когда же начнется шоу.       Он под кайфом.       Из-за соседнего стола поднимаются трое крепких парней, которые до этого момента сидели тише воды, ниже травы. Обычные ребята, которых Туркин никогда бы не принял за коллег. Двое из них достают стволы, наводя на универсамовских пацанов. Напряжены так, будто им не нужно и секунды, чтобы перейти к действиям. А третий выуживает из кармана гранату. И нихуя не самодельную, как те, что пускались в Универсам, когда только начинали свои дела, — ржавые и ненадежные. Это же военная граната — с аккуратно отточенной ручкой и шершавой поверхностью, которая блестит в свете ламп.       Все напрягаются. Кто-то непроизвольно ставит стакан с водкой на стол; крики и шум вокруг замолкают, как будто по команде. Взгляд Валеры не отрывается от гранаты. Дело принимает другие обороты, и это уже не игра. Внезапно оказывается, что он не единственный, кто готовит свой ход. Выражение лица Игоря не меняется.       — Ты бы присел, Валерочка, — советует Игорь. Улыбается холодно и противно. — А то чеку дернуть — дело секунды.       Валера молчит. Кровь закипает.       — Все тогда взлетим, — подает голос Кащей.       — И славно, Пашенька, — отвечает Игорь с ухмылкой. — Мальчики мои хорошие, расклад у вас такой. Либо рынки, либо нихуя, — говорит он, растягивая слова, получая удовольствие от своей власти. — Я дважды повторять не буду. И Боцман вам не поможет. Он в Москве теперь с моим отцом дела делает. Вы — лишь его дополнительная финансовая поддержка, дружочки-пирожочки.       Когда эти слова достигают ушей Валеры, он убирает пистолет, мгновение осознавая, что биться с Тангановым будет один на один. Кащей останется стоять на своем. Граната исчезает в том же кармане.       — Рынки, значит, хотите? — кивает Валера. — Будут. Позвоним.       Турбо встает и выходит из бара. Ноздри расширяются, как у дракона, готового извергнуть из пасти шквал пламени. Пацаны следуют за Валерой. Стекло в двери разбивается, когда Туркин с силой толкает ее и она ударяется о кирпичную стену. Но его это не волнует. Внутри что-то разрушается. Рыжий, волк в шкуре овцы, забирает раунд, но это не финал. Турбо не сдается.

***

      Холодный металл ключей, которые выдал ей Лев, неприятно ложится в ладонь. Замок щелкает глухо, и Аня толкает железную дверь. В квартире темно, лишь из глубины, из гостиной, пробивается полоска теплого света, разрезая сумрак. Пахнет застоявшимся воздухом и едва уловимо — кофе. Пушкина проходит в комнату. Лев сидит в кресле, почти скрытый массивной спинкой. Рядом, на низком столике, кружка. Кофе в ней давно остыл.       — Кто тебя подвез сегодня в институт? — неожиданно резко говорит Лев еще до того, как Аня успевает снять пальто. Он смотрит в упор, не отрываясь.       — Что за допрос? — Пушкина хмурится, ощущая, как внутри поднимается знакомое раздражение.       — Я задал вопрос, — цедит сквозь зубы Живой. Он резко поднимается, оказываясь рядом. Его пальцы смыкаются на ее руке выше локтя, дергая так, что Аня едва стоит на ногах. Хватка сильная, почти болезненная. — И не пробуй врать. Весь институт сегодня трещал, на какой крутой «бэхе» Пушкина в институт прикатила.       Аня молчит. Слов нет, да и желания отвечать никакого. Ей все равно, что он там себе думает, какие чувства испытывает. Их «отношения» — фарс, игра на публику. Иногда они спят вместе, ужинают в кафе, создавая для окружающих иллюзию влюбленной пары, которая, пронеся дружбу через годы, наконец-то обрела друг в друге нечто большее. Актеры! У Ани уже нет сил играть свою роль.       — Это был он, да? — продолжает Живой. — Опять этот Туркин?       — Да! — громко и отчетливо произносит Аня. Она с силой выдергивает руку из хватки Льва. — Это был он. И что теперь? Мне уйти? — она делает решительный шаг в сторону коридора.       — Ты только этого и ждешь! — Лев тоже повышает голос, лицо искажается от злости. Он делает шаг к Ане, но останавливается, и на губах появляется неприятная, ядовитая ухмылка. — Иди! Но потом не удивляйся, что твой ряженый с руками за спиной готовится к суду. Написать заявление в милицию — дело пары минут.       — Угрожаешь мне?! — дикой кошкой рычит Пушкина. Разворачивается и, подойдя вплотную ко Льву, тычет ему пальцем в грудь. От неожиданности он отступает на пару шагов, а глаза расширяются от удивления. — Заткнись, блять! Если мне нужно будет, Туркин ноги мне целовать будет! А только скажу «фас» — он сожрет тебя и костями не подавится. Усек?       — Боюсь, ты не успеешь приказать, как он уже будет за решеткой! — а после его лицо искажается в приторно-ядовитой гримасе. — Будешь ждать своего милого мальчика?       — Пошел на хуй, придурок! — шипит Пушкина.       Аня намеревается уйти, но не успевает сделать и пары шагов. Лев молниеносно рвется вперед, хватает ее за плечи и толкает в сторону дивана. Аня, не удержав равновесия, падает на пол.       Аня моргает, не веря своим глазам. Секунду назад его рука была так близко, его взгляд был нетерпимым. А теперь ее накрывает волна чистой, жгучей ярости. Сначала удивление, шок от его поведения — как он посмел? А через мгновение Пушкина срывается с места. Лицо пылает от негодования. Первое, что попадается под руку на журнальном столике, — кружка с остывшим кофе. Аня хватает ее и с силой швыряет в стену. Удар! Посуда разбивается вдребезги, осколки летят во все стороны, а на обоях растекается мерзкое коричневое пятно, от которого медленно каплями стекает жидкость на пол.       Лев замирает, пораженно переводя взгляд с Ани на осколки и на безобразную кляксу на стене.       — Урод, — шипит Аня, и каждое слово вылетает как яд. Она хватает стоящую рядом бронзовую статуэтку — подарок какого-то родственничка, уродливый бюст известного врача. Он швыряется прямиком в сторону Льва, пролетая в сантиметрах от его плеча и с глухим стуком врезаясь в стену за ним. — Думаешь, можешь трогать меня? Если я позволяю тебе трахать себя, это не значит, что тебе можно что-то еще! Я не твоя собственность!       Аня хватает вазу с цветами на комоде. Сначала выдергивает букет, бросая его в сторону. Затем саму вазу — тяжелую, хрустальную — швыряет во Льва. Она разбивается у его ног с оглушительным звоном, рассыпая тысячу осколков и разливая воду.       — Если еще хоть раз посмеешь поднять на меня руку или просто тронуть без моего желания, будешь жрать всю жизнь с ложечки, понял?! — голос Ани срывается на крик. — Туркин быстро поможет тебе вспомнить, что такое получить по наглой роже, если ты забыл!       На лице Льва появляется тонкая, опасная ухмылка. Шок проходит, уступая место холодной ярости.       — Да ты что? — вкрадчиво уточняет он. Делает шаг к Пушкиной, не обращая внимания на осколки под ногами. — Тогда можешь начинать считать дни до того, как твой Туркин сядет. Поняла?       Аня фыркает, скрещивая руки на груди.       — У него сейчас бабок столько, что хватит купить даже прокурора и судью в придачу! Ты же сам это знаешь, Живой! Что за пустые угрозы? — она делает шаг навстречу, сокращая опасное расстояние между ними. — Я с тобой до сих пор! Здесь! Прихожу через день, а то и каждый! Этого тебе мало?!       — Да хоть живи здесь! Мне плевать, сколько раз ты переступаешь мой порог! — повышает тон Живой. Он не кричит, но каждый звук бьет как молот. — Проблема в другом, Пушкина! В твоей башке! В ней до сих пор сидит Туркин! Я вижу его в твоих глазах! Когда ты позволяешь мне к себе прикоснуться… ты думаешь о нем?! Его представляешь?! — выплевывает последние слова, сжимая кулаки.       Это его настоящая боль.       — Я тебе уже говорила! Ни разу! — кричит в ответ Аня. Она понимает, куда он давит, и это попадает точно в цель. — Прекрати! Ты не имеешь права…       — Имею! Имею! — Лев делает еще один шаг, нависая над ней. Его лицо искажено гневом. — Имею право требовать, чтобы ты была со мной полностью! Меня тошнит от одной мысли, что даже здесь, в моей постели, ты можешь думать о другом мужике!       Между ними повисает напряжение — густое, как туман. Они стоят посреди разгромленной гостиной, окруженные осколками — материальным воплощением их собственного разрушенного, извращенного мира. Два человека, которые цепляются друг за друга по непонятным причинам, и ненавидят за это.       — Не смей… — голос Ани дрожит. Не от страха. Она делает шаг назад, натыкаясь на осколки вазы. Боль в ступне только подстегивает. — Не смей говорить о нем в таком тоне! Ты ничего не знаешь!       — Я знаю, что ты до сих пор его любишь! — рычит Лев, прищуриваясь. — Я не слепой!       — А ты что, ждал признаний в любви?! — Аня взрывается. — После всего, что ты делал?! Ты прекрасно знаешь, что я тебя не люблю! Никогда не любила! И никогда не полюблю! И ты принял это! Ты сам на это пошел! Так какого черта ты сейчас закатываешь эти сцены?!       Ее слова бьют его хлеще любой пощечины. Лев замирает. Он знает. Но слышать это вслух, в разгар этой битвы, невыносимо.       — Потому что я устал! — его голос становится хриплым. — Заебало! Полгода прошло, а ты как была глупой девкой, так ею и осталась! Думал, хоть что-то за это время в голове поменяется, но нихуя. Пока он там трахает все, что двигается, ты здесь слюни по нему пускаешь. Знаешь ли, дорогая, раз встречаешься со мной, то и будь добра следовать моим правилам, как я твоим.       — Твои правила?! — смеется Аня. — Я здесь не потому, что выбрала тебя, Живой, а потому что у меня не было другого выхода! Ты сам загнал меня в угол! Ты же знаешь, как ты получил то, что хотел! Не забыл еще?! Или напомнить?!       Она наступает на больную мозоль, и Лев вздрагивает.       — Ты сама не знаешь, чего хочешь! Вечная жертва обстоятельств! Жалкое зрелище, Пушкина!       — А ты — жалкий человек! — бросает в ответ Аня, делая шаг вперед, так что теперь они стоят почти вплотную. — Я тебе не вещь! И никогда ею не стану! Ненавижу тебя за то, что ты сделал с моей жизнью, — уже тише продолжает Пушкина. — Если бы тебя не было, все было бы хорошо.       Они стоят друг напротив друга — два человека, связанные чем-то разрушительным, не способные ни разойтись, ни примириться. И эта война, кажется, только начинается. Лев смотрит на Аню, и его глаза, только что горевшие яростью, вдруг становятся холодными и пустыми. Он делает глубокий вдох, словно пытаясь сдержать бурю, которая все еще бушует внутри.       — Хорошо, — произносит он спокойно. — Если тебе здесь так херово, если я такой урод, что ты тут забыла? — разводит руками. — Дверь открыта.       Аня ждала чего угодно, но не этого. Оно выбивает почву у нее из-под ног.       — Что? — только и может выдавить она.       — Что-что, Пушкина, — повторяет Лев с издевкой в тоне. — Собирай свои вещички. Всю эту требуху свою. И вали. Куда хочешь. Обратно к папеньке своему. Расскажешь ему, как ты тут жила, свободу искала. Или пойдешь к своему Туркину. Сядешь у его ног, будешь сопли жевать.       Его слова — удар ниже пояса. Вернуться к родителям? К отцу, который всю жизнь контролирует каждый шаг. Нет, этого она не вынесет.       — Ах ты ж… сволочь! — маты вырываются из ее рта, как гной из нарыва. — Мразь конченая! Думаешь, я не ушла бы давно, если бы могла?! Ты, сука, сам загнал меня в эту клетку! Сначала отец решал, как мне жить, с кем дружить, куда ходить. Теперь ты! Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Я не хочу так. Я не могу больше!       Ее грудь вздымается от прерывистого дыхания. Все, что копилось эти месяцы, вырывается наружу. Боль, обида, усталость от игры по чужим правилам.       — Устала? Жила тут как принцесса! А теперь… — он замолкает, качая головой. — Свободна, Пушкина!       Эта последняя команда, прозвучавшая резко и бесповоротно, ломает что-то внутри Ани. Она не будет здесь больше ни минуты. Не станет слушать его, дышать с ним одним воздухом.       Пушкина резко разворачивается, не глядя на него. Хватает сумку и проходит мимо разбросанных осколков и цветов. Она не смотрит на Льва. Узкий коридор, лестничная площадка. Рывок — и дверь с грохотом захлопывается за ее спиной. Звук удара эхом разносится по пустой квартире Льва, Аня оставляет его одного среди разрушения и тишины. Она летит по лестнице вниз, не разбирая ступеней, прочь от этого места, от него, от себя самой. Куда? Она не знает. Но главное — прочь.       Аня шагает куда-то по проспекту. Куда? Она не знает. Просто вперед. Холодный осенний воздух обжигает легкие, проникает под тонкое пальто, заставляя плечи непроизвольно сжиматься. Уличные фонари горят тусклыми желтыми пятнами, их свет отражается на мокром асфальте. С каждой минутой людей на улице становится все меньше, растворяются в вечерней Казани. Чувство одиночества накатывает с новой силой, давит на грудь.       Рука сама скользит в карман, нащупывая что-то скомканное. Ладонь обжигает клочок бумаги — номер домашнего телефона Валеры. Простая комбинация цифр. Антонина Сергеевна сунула его Ане без задней мысли. Возможно, на всякий случай, и в этот же день Пушкина раздумывает, стоит ли звонить ему. Нужна ли ей эта связь сейчас, когда она сама разваливается на части? Она любит его. Господи, как же она его любит! Это чувство сидит где-то глубоко внутри, как заноза, которую невозможно вытащить. Она болит, но греет в самые мрачные моменты. Но страдания, которые Валера причинял и, скорее всего, продолжит причинять, куда сильнее.       Сомнения раздирают Пушкину. Одна часть отчаянно хочет услышать его голос, почувствовать хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. Другая кричит, что это самоубийство, что он не изменился, что она получит только новую порцию боли и разочарования. Что ей делать? Куда идти? Кому верить? Она не понимает. Полная растерянность.       Взгляд, скользящий по улице, сам натыкается на старую обшарпанную телефонную будку на другой стороне дороги. Она стоит как одинокий маяк в этом пустом мире. Пушкина оглядывается. Машин нет. Секунда колебания, и она, точно решившись на прыжок в бездну, быстренько перебегает дорогу. Подлетает к будке, втискивается внутрь. Холодный пластик трубки неприятно липнет к уху. Пальцы слегка дрожа, тычут по кнопкам, набирая заветный номер.       Гудки. Долгие, протяжные. Каждый — как удар по нервам. Ожидание мучительно. На пятый гудок в трубке раздается шум, потом щелчок и наконец запыхавшийся голос Туркина.       — У аппарата.       Он. Родной и чужой одновременно. Голос, который она так хотела услышать и которого так боялась.       — Валер? — тихонько уточняет Аня, хотя прекрасно знает, что это он. — Это Аня…       На другом конце провода повисает короткая пауза. Она кажется вечностью. И в этот момент Аня слышит мелодичный женский голосок, сладкий, тягучий, нетерпеливый:       «Ну что ты завис, Валерочка?!»       Удар под дых.       «Трахает все, что двигается».

***

      Валера прибывает в «Нарат» за десять минут до назначенного времени. Ресторан, расположенный на Горьковском шоссе, находится напротив Лебяжьего озера. Мягкий свет от хрустальных люстр играет на деревянных стенах. Столы покрыты скатертями из гладкой темно-зеленой ткани. По залу снуют немного усталые официанты в черных костюмах. За столиками сидят люди разных возрастов. Валеру проводят к месту у окна, откуда открывается вид на озеро, рядом с которым мужчина и женщина, взявшись за руки, неторопливо прогуливаются. Туркин откидывается на мягкую спинку кресла. Официант, молодой человек с аккуратно подстриженными волосами и приятной улыбкой, уточняет, когда лучше подойти для заказа. Турбо сразу берет виски — темный, крепкий. В последнее время это его любимое средством снять напряжение. Он ощущает потребность отвлечься, забыться.       В назначенный час входит Инга. Одежда идеально сидит на ней, подчеркивая фигуру. Высокий, гладко зачесанный хвост держит длинные, струящиеся волосы, а мини-юбка, сошедшая с модных журналов, облегает стройные бедра. На ней надет стильный жакет из темно-синей замши, а макияж, яркий и броский, привлекает внимание. Аня никогда так не красилась, не считая пары неудачных экспериментов. Валера встает, чтобы помочь Инге снять плащ, а затем отодвинуть стул. Она с легкой улыбкой, почти незаметной, благодарит. Она глядит хищной птичкой, стреляя глазками в Валеру. Валера заинтересован. Инга заказывает довольно скромно — одно блюдо и всего лишь бокал красного сладкого вина.       Аня любит белое сухое.       Как же прекрасно длинные тонкие пальчики охватывают ножку бокала. Валере приятно наблюдать за элегантной девушкой.       — Расскажешь о себе? — вдруг спрашивает Инга, накручивая спагетти на вилку В зале тихонько играет музыка — мелодичная композиция, заполняющая пространство.       — Что хочешь знать? — Валера отвечает вопросом на вопрос. Он наклоняется чуть ближе к Инге.       Девушка улыбается. Она хихикает, прикрывая ручкой нижнюю часть лица.       Аня смеется ярко, громко, искренне.       — Какое место в этой вашей бандитской иерархии занимаешь? — прямо интересуется она, позволяя своей игривости перерасти в дерзость. Инга откидывается на спинку стула, крутя в руке бокал, и делает несколько небольших глотков, с удовольствием смакуя красное вино. Глаза блестят, как звезды на ночном небе.       — Я на вершине пищевой цепи, — с ухмылкой отвечает Туркин, приподняв брови. — А что о себе расскажешь? — задает новый вопрос Туркин.       Инга пожимает плечами: «Спрашивай».       — Манекенщица? — выдвигает предположение Валера.       — Ага. Первая вице-мисс конкурса «Мисс Казань» тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Казанский Дом моделей, — отвечает она.       — Красотка, не спорю, — с улыбкой отвечает Туркин, допивая виски из бокала, ощущая, как алкоголь наполняет его теплом.       По щелчку пальцев ему приносят второй. Турбо наблюдает, как Инга делает глоток из своего бокала. Женские губы при этом мягко касаются стекла, оставляя след от помады.       Валера потирает пальцы о скатерть, наблюдая за Ингой, которая с энтузиазмом рассказывает о своих планах на будущее, мечтах стать именитой моделью. Ее глаза искрятся от воодушевления. «Я всегда знала, что смогу добиться большего», — уверенно заявляет она. Валера кивает. Его внимание сосредоточено не на словах, а на губах, которые так выразительно двигаются. Он делает глоток из своего стакана, стараясь не выдать скуку, которая нарастает внутри. Разговор о деревенской жизни и трудностях переезда кажется ему слишком простым и даже банальным. Инга продолжает делиться историями о том, как легко она устроилась в Казани и как выиграла конкурс благодаря поддержке кого-то очень важного. Валера лишь усмехается про себя: «Шлюха».       Когда звучит медленная мелодия, Инга смотрит на него с блеском в глазах. «Давай потанцуем!» — предлагает она. Он поднимается на ноги, обнимает ее за талию и ведет на танцпол. Музыка окутывает, создавая интимную атмосферу. Валера чувствует тепло женского тела и позволяет себе немного расслабиться. Танец становится более близким, когда Туркин опускает руку ниже талии, а Инга кладет ладонь на его грудь. Ему не нужно объяснять свои намерения, он знает, что она понимает.       После нескольких минут танца они уходят из ресторана, оставив за собой пустую тарелку и недопитые бокалы. Инга спрашивает прямо: «К тебе?». У Валеры уже нет терпения выбирать гостиницу. Он останавливает машину перед своим домом и смотрит на Ингу, которая при виде здания довольно улыбается. Они быстро поднимаются в квартиру. Валера знает: Инга уже готова сделать все, о чем он ее попросит.       Когда они оказываются в коридоре, атмосфера резко меняется. Инга скидывает туфли. Ее глаза сверкают жаждой. Валера наблюдает за ней, как за кошкой, что ходит кругами и выжидает момент для нападения. Он медленно приближается, в движениях животное желание.       «Давай», — шепчет он, увлекая Ингу в гостиную и цепляя пальцами ее одежду.       Прикосновения между нежностью и грубой силой. Инга лишь улыбается в ответ, приоткрывает губы, соглашаясь на все, что желает Туркин. Как только ткань сходит с женского тела, Инга оказывается абсолютно голой на диване.       Во взгляде Валеры — жар. Зрелище, о котором он мечтал слишком долго. Он не может устоять, порывается к телу, ведомый инстинктом, как зверь на охоте. Смех девицы звучит как мелодия, полная томительного ожидания. Инга прогибается в спине, когда мокрый мужской язык касается ее груди — обжигающее и требующее большего прикосновение. Она слегка откидывает голову назад, закатывая глаза. Валера облизывает ее соски, вызывая дрожь, пробегающую по телу.       Каждый его удар сердца ощущается в ответных движениях Инги. Она стремится к нему все ближе, точно магнитом, принимая любые ласки. Места для слов не остается — только сбивчивое дыхание и мягкие касания. Инга прикрывает глаза, погружаясь в ощущения, предоставляя Валере власть над собой. Эта девушка полностью принадлежит ему.       Валера быстро приспускает штаны, крепко держась за бедра Инги. Ее тело пылает под его прикосновениями, но, когда она начинает наигранно стонать, Валера не верит. Его единственное желание — удовлетворить собственные потребности. Через несколько минут Валера достигает кульминации и кончает куда-то на кровать. Он не думает о том, чтобы удовлетворить Ингу. Для Валеры она просто объект, с которым легко утолять свои физические нужды. Со своими проблемами Инга вполне способна справиться самостоятельно.       Внезапный звонок телефона нарушает атмосферу, выбивая Валеру из состояния транса. Внимание с Инги переключается на устройство. Он поднимает трубку, и его голос звучит хрипло и с отдышкой:       — У аппарата, — говорит он чуть задумчиво, убирая от себя прочие мысли и сосредотачиваясь на знакомом голосе по ту сторону провода.       — Валер? Это Аня…       Он узнает ее голос сразу. Никаких сомнений.       Валера вскакивает на ноги, прижимая плечом телефон к уху, и начинает поправлять брюки. Это оказывается не так легко.       «Ну что ты завис, Валерочка?!» — вдруг говорит Инга.       — Ань, погоди, — просит Валера. Туркин тут же хватает ее вещи и, вручив ей, указывает в сторону выхода. Девушка в шоке.       «Урод», — бросает напоследок, прежде чем хлопнуть дверью.       — Занят?       — Для тебя всегда свободен, — отвечает Турбо, а у самого губы растягиваются в улыбке.       Для нее у Валеры никогда нет дел. Теперь только так.       — Давай поговорим, — вдруг на выходе произносит Аня.       Валера не верит в услышанное.       — Ты где? Я заберу тебя.       Он слышит ее тихий смех. Родной.