20. О дне рождении, спонсорстве и ожидании

      — Ань, сядь ровно, не вертись, а то вся прическа распадется! — строго произносит Татьяна Ильинична, поправляя собственные аккуратно уложенные волосы.       Аня сидит напротив родителей за массивным, сияющим лаком большим круглым столом. На ней — роскошное платье-футляр из глубокого черного бархата, облегающее фигуру и подчеркивающее каждый изгиб. Ткань нежно прилегает к коже. Сегодня Аня хочет выглядеть безупречно, она держит ровно спину, расправляет плечи, втягивает живот, чтобы быть на все сто процентов. Напротив сидят родители. Отец в строгом, но слегка мешковатом сером костюме. Мама в двойке из пиджака и юбки, расшитой сверкающими пайетками, которые переливаются всеми цветами радуги при каждом движении.       Стол буквально ломится от изобилия угощений. Бутерброды с черной икрой, словно драгоценные камни, выложены на белоснежных тарелках. Рядом — казы. Золотистая губадия, источающая сладость и тепло, манит своим видом. На больших блюдах — идеально прожаренная рыба на углях с хрустящей корочкой и нежным мясом и сочный шашлык из баранины с тонким ароматом дыма. И это лишь малая часть: здесь и салаты, и всевозможные закуски, и сладости, и фрукты — кажется, от такого количества яств стол вот-вот сломается под их весом, не в силах выдержать такую демонстрацию хорошей жизни.       Со сцены доносится мелодия — живая музыка, исполняемая ансамблем. Молодая девушка в сдержанном, но элегантном наряде с микрофоном в руках поет. Голос, чистый и звонкий, заполняет просторное помещение, переплетаясь со смехом, разговорами и позвякиванием посуды. Все вокруг яркое, богатое, громкое.       Вокруг Пушкиных вьется персонал. Официанты скользят между столиками, безупречные белые рубашки поблескивают в мягком свете люстр. Один с ловкостью фокусника бесшумно поправляет тонкий фарфор и блестящее серебро на столе, другой, склонившись с почтительным выражением лица, уточняет, все ли в порядке. Третий с широкой улыбкой приносит комплемент от заведения — бутылку болгарского каберне, этикетка с золотыми буквами переливается.       Управляющая мечется из угла в угол, стуча каблуками по натертому паркету, когда к столу присоединяются Живые в полном составе. Аня вздрагивает. Смотреть на Льва по-особенному приятно. Красив. До безобразия. Его черты резкие, отточенные, будто клинок, способный как восхищать, так и ранить. На нем идеально скроенные брюки и рубашка цвета ночи — глубокого чернильного оттенка. Волосы аккуратно приглажены гелем. В руках букет. Охапка алых, как кровь, гвоздик. Стебли перемотаны лишь одной атласной лентой — идеально подобранной, точь-в-точь в цвет Аниного платья.       Лев легкой походкой идет к Ане. Он не спешит, но сокращает расстояние с неумолимой неизбежностью. На губах играет вялая, едва заметная ухмылка.       В этот момент Татьяна Ильинична протягивает руку и принимает пышный букет от Бориса Григорьевича. Аня даже не замечает этого сразу. Все ее внимание целиком приковано ко Леву. Дильбара и Борис присаживаются к столу. Они оставляют свободным место по левую руку от Ани. Оно забронировано для их сына.       Лев наконец достигает Ани. Он протягивает ей букет. Его взгляд пронзителен, требователен. И Аня, к удивлению для самой себя, не прячет глаз. Она смотрит в ответ — глубоко, без стеснения, без страха. Чувства, воспоминания, обещания и предостережения — все проносится между ними без единого звука. И этот безмолвный диалог завершается. Аня едва заметно приподнимает уголки губ. Легкая, почти неуловимая улыбка. Ваза с водой появляется вместе с управляющей.       Последними к празднику присоединяются Света и Паша. Соловьева себе не изменяет — выглядит так, будто только что сошла с глянцевой обложки модного журнала, где каждый блик, каждая складка ткани тщательно продумана. Брюки, широкие и струящиеся, почти полностью скрывают ноги, лишь иногда позволяя мелькнуть острым носам сапог. Над ними покачивается летящая полупрозрачная блуза, а на плечах шуба — роскошная, пушистая, точно из огненно-рыжей лисы, ворс переливается золотисто-медными оттенками. Рядом с Соловьевой шагает Кащей. В руках два букета бутонами вниз. Первый — из стройных, торжественно-белых гладиолусов, заключенных в прозрачную, хрустящую обертку. Второй — из роз: крупных, свежих, с еще нежной, бархатистой поверхностью лепестков, насыщенного бордового цвета, почти черного в глубине и переходящего в спелый винный оттенок к краям.       «А он себе не изменяет», — глухо фыркает Лев. Он следит за тем, как Аня, сохраняя удивительное самообладание, сначала с улыбкой принимает гладиолусы и розы от Паши. «Сама знаешь от кого», — добавляет он, наклонившись к Ане. С Валерой сложно, неясно, что будет завтра и останутся ли они живы, но одна стабильность в их отношениях есть — красные розы.       — Света! — сдержанно, но искренне улыбается Татьяна Ильинична. Когда Соловьева с грацией кошки присаживается, шуба мягко сползает на спинку стула. — Так давно тебя не видела, ты прям красавица! Как твои дела? Как учеба? На кого поступила? А родители что там? Мама твоя давно уже не звонила… — поток вопросов из уст женщины обрушивается на Свету с неудержимой скоростью.       Соловьева с легкой полуулыбкой на безупречно накрашенных губах аккуратно прерывает словесный шквал.       — Все хорошо, теть Тань, — уверяет она. — У мамы все в порядке, стабильно домохозяйничает. А я на бухгалтера пошла, — нагло врет Света, а на лице не дрожит ни один мускул.       Аня молчит. Это ее никак не касается. Даже Кащей сидит рядом с совершенно непроницаемым лицом.       — Как это прекрасно, Светочка, — Татьяна Ильинична кивает. — А это… — ее взгляд, слегка сузившись, скользит от Светы к Паше. — Твой жених? Как вас зовут, молодой человек? — обращается она к нему.       — Дорогая, — произносит Илья Макарович, мягко кладя руку на плечо жене, — думаю, пришло время наполнить бокалы для первого тоста. Борь, скажешь?       Борис Григорьевич поднимается из-за стола. Он поправляет галстук и зачесывает волосы назад.       — Благодарю, Илья Макарович, — мужчина берет наполненный искрящимся шампанским бокал. Негромко прочищает горло, привлекая всеобщее внимание. — Анечка, я помню тебя совсем малышкой на руках у Танечки. А сейчас ты уже взрослая девушка, которая учится в институте и продолжает дело своей семьи. Твоя семья может гордиться тобой. — Аня едва заметно поджимает губы, но все же приподнимает уголки рта в вежливой, почти машинальной улыбке. Внутри же горькой правдой звучит: «Она этого не делает». — Поэтому давайте поднимем бокалы за Аню, сегодня ее день, — Борис Григорьевич делает паузу, его взгляд скользит по столу, затем останавливается на Ане и Леве. — Я рад, что вы с Левкой все-таки сошлись.       Аня в шоке. Она переводит глаза с Бориса Григорьевича на Льва. Этот же совершенно невозмутимый сидит, откинувшись на спинку стула. На лице играет резкая, почти жестокая ухмылка.       Борис Григорьевич продолжает говорить что-то еще, но Аня уже не слушает.       — Почему ты не сказал им? — негромко спрашивает она, сидя вполоборота к нему.       Лев небрежно жмет плечами и издает короткий, пренебрежительный хмык.       — Ты же ушла от меня, — отвечает он. — Говори.       — Ты хочешь это обсудить? — чуть громче, чем следует, вырывается из уст Ани.       Каждый из присутствующих за столом обращает на них внимание. Разговоры стихают, лица поворачиваются в их сторону. Особенно пристально смотрят отцы. Борис Григорьевич хмурится, он не понимает, что происходит. Илья Макарович, кажется, начинает тихонько молиться. Складывать два плюс два его научили еще в детском саду, и сейчас части головоломки внезапно складываются в нечто очень неприятное.       Лев, совершенно не замечая всеобщего внимания или, наоборот, наслаждаясь им, неторопливо, с нарочитой грацией, поднимается на ноги. Театрал. Протягивает руку Ане. И не успевает проговорить «Потанцуем?», как чувствует ее горячую ладонь в своей. Аня неожиданно сильно сжимает пальцы Льва.       Они отходят от стола, в спины летят слова Дильбары, голос нарочито громкий: «Какая же красивая пара!» — фраза, призванная рассеять напряжение, но лишь усугубляющая его. Аню передергивает от услышанного. Лев же, наоборот, ухмыляется довольно, губы растягивая в тонкую линию. Останавливаются около сцены. Мгновение — и Аня оказывается прижата к груди Льва. Нежным, но властным движением он притягивает ее к себе так близко, что она ощущает тепло его тела, чувствует биение сердца. Левая рука аккуратно, но крепко ложится на талию, а правой он сцепляет замок с Пушкиной, пальцы переплетаются. Аня и Лев почти не двигаются, лишь легонько покачиваются из стороны в сторону, словно два маятника, в такт музыке.       — Я думала, мы все решили в тот день, — негромко произносит Аня. Она смотрит в глаза Льву, пытаясь найти в них хоть какую-то искру понимания. Но нет.       — Это ты решила. Я лишь не стал препятствовать, — на ухо язвительно шепчет Живой.       Он наклоняется чуть ближе, дыхание опаляет Ане ухо, а слова, произнесенные с такой непринужденностью, будто он говорит о погоде, пронзают насквозь.       — Тогда к чему это представление сейчас? — не понимает Пушкина. — Ты должен был рассказать родителям, что мы больше не вместе и не будем.       — Я бы на твоем месте не был так уверен в этом, — Лева отстраняется на миллиметр, заставляя Аню сделать несколько оборотов вокруг себя. Его взгляд тяжелый, пронзительный, будто он видит ее насквозь. — Жизнь длинная, Пушкина. Кто знает, что завтра случится с твоим Валерой? Вдруг его посадят, а? Или убьют. Эх, — он наигранно вздыхает, — я слышал, с бандосами такое слишком часто случается. Может, у паренька Соловьевой спросим? Он же точно такой же. По глазам видно. Он нарик у нее, она хоть в курсе? Дура, блять.       У Ани сдают нервы. Это глубокая, пронзающая душу, доходящая до самых костей усталость. Терпеть поведение Льва нет никаких сил. Каждый его жест, решение, даже самая невинная на первый взгляд фраза направлена на то, чтобы вывести ее из себя, расшатать внутренний покой, загнать в угол. Этот парень умеет выводить из равновесия всего лишь парой слов. Он не кричит, не ругается, а мастерски жонглирует выражениями, как опытный циркач. Живой владеет языком как оружием, способным причинить глубокую рану, оставив при этом лишь едва заметный след на поверхности. Лев может довести до ручки за считаные секунды.       Это не навык — талант. Нервы натягиваются до предела, терпение тает на глазах, оставляя лишь бессилие. Каждый раз, когда он открывает рот, Аня знает, что за этим последует автоматная очередь из слов.       — Пытаешься угрожать мне? — Аня приподнимает брови, взгляд становится острым.       Лев чуть склоняет голову набок, прежняя ухмылка все еще играет на губах.       — Зачем же? Я прямо говорю, Анюта, — он произносит ее имя с издевательской нежностью. — Иди в церковь и молись Богу, чтоб у судьбы было хорошее чувство юмора и твой любимый отделался легким испугом. Например, пулей в плечо.       Лев тянется пальцем, чтобы небрежно щелкнуть Аню по носу, как ребенка. Но она оказывается ловчее. Перехватывает палец и сжимает его так сильно, насколько хватает мочи. Выкручивает чуть ли не до хруста, чтобы боль была острой и ощутимой. Лев от неожиданности губы поджимает. Ухмылка с лица спадает, сменяясь выражением недовольства и удивления.       — Конечно, — теперь время Ани растягивать губы в ядовитой улыбке, обнажая оскал. В голосе сталь. — Но мой любимый, — возвращает она Льву, — не папкин сыночка. И если кто-то всадит ему в плечо, то получит в ответ ее же в голову. Поэтому, когда судьба решит что-то делать, пусть помнит об этом.       — А как же Анечка-защищу-всех-больных-и-контуженных? — он едко пародирует ее прежнее альтруистичное «я», пытаясь задеть за живое.       Аня отдергивает руку.       — Поняла, что порой нужно выбирать себя, а не больных и контуженных, — защищается Пушкина. А затем обессиленно выдыхает, роняя голову Живому на плечо: — Почему ты это делаешь со мной, Лев? Отпусти меня, пожалуйста, — почти умоляет Аня.       Лева вдруг проводит рукой ей по волосам. Целует куда-то в висок.       — Я тебя отпускаю. Но тогда пусть он ответит перед законом. Хотя бы Божьим. Как и должно было быть. — Они вообще больше не двигаются. Замерли на месте. — Но ты попросила меня, и я пошел тебе навстречу. Теперь ты вдруг решила, что хочешь вернуться к нему. А я справедливости. Каждый получит в итоге то, что желает, Анна. Мы могли быть вместе, как того хотят наши родители. Ты бы стала главврачом, я — замминистром. Сыграли бы свадьбу. Родила бы мне сына.       — И назвала бы его Валерой, — горько хмыкает Пушкина. Продолжила бы семейную традицию.       — Твое право было бы. Но ты решила иначе. И я тоже. Ты сама загнала нас в эту ситуацию. Так что не надо меня ни о чем просить, Пушкина, — голос Льва становится абсолютно ледяным, лишенным каких-либо эмоций, кроме глухого раздражения. Он выплевывает слова из себя, а затем резко, без малейшей нежности, выпускает Аню из своих рук. Делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними. — С днем рождения.       Не дожидаясь ответной реакции, разворачивается и направляется обратно к столу. Борис Григорьевич не успевает опомниться, понять, что происходит, как его сын, не говоря ни слова, хватает с праздничного стола рюмку водки и с почти яростной решимостью опрокидывает ее залпом.       «Срочные дела», — бормочет Лев, не глядя ни на кого. Он бросает слова в воздух, не утруждая себя объяснениями, и, даже не попрощавшись, стремительно уходит. Родители, точно по команде, подрываются из-за стола.       — Борь, — пытается остановить друга Илья Макарович, но ему удается лишь протянуть руку в воздух.       Борис Григорьевич только бросает через плечо жесткий, отсекающий любой диалог жест. В глазах мелькает непривычная для него холодность.       — Илья Макарович, поговорим позже. Сейчас нам пора, — сухо и безапелляционно.       И семья Живых растворяется в дверях ресторана. За столом повисает тягучая тишина. Аня стоит рядом с матерью. Татьяна Ильинична поднимает глаза на дочь.       — Ань, что случилось?       — Я ушла от Левы. Еще неделю назад, — произносит Аня на одном дыхании, выплевывая горькую правду. Аня опускается на стул рядом. Татьяна Ильинична с широко раскрытыми глазами и ртом не успевает даже вдохнуть, не говоря уже о том, чтобы спросить, как же так произошло и почему. Аня договаривает: — Мы с Валерой сошлись.       Татьяне Ильиничне становится все ясно. Как кусочки мозаики, все встает на свои места.       Ни мать, ни отец ничего не говорят дочери. Илья Макарович лишь болванчиком качает головой. Кажется, в свое время они уже все ей сказали, исчерпали все аргументы, угрозы, мольбы. Повторять это бессмысленно, они оба это прекрасно понимают. Аня больше не маленькая девочка, ее нельзя отругать или поставить в угол, научить жизни, навязать свои убеждения. Она выбирает свой путь, и они, как родители, не в силах изменить решение дочери, каким бы катастрофическим его ни считали.       «Пойдем покурим», — зовет тихонько Света. Она приобнимает Аню за плечи. И Аня соглашается, кивая почти незаметно. Татьяна Ильинична, удивленная ответом дочери, уже открывает рот, чтобы возмутиться, прочесть очередную нотацию о приличиях, о вреде курения, о том, что «ты же девочка», но Илья Макарович опережает. Он кладет руку жене на предплечье и тихо, но твердо просит: «Тань, не начинай. Взрослая девка уже». И женщина после секундного колебания лишь тяжело вздыхает.       Аня со Светой быстро покидают зал, спасаясь бегством от давящей атмосферы. Они спускаются на улицу. Отходят немного в сторону, подальше от входа, в тень, и достают сигареты. Пушкина чиркает зажигалкой, сухой треск пламени, и вот уже две тонкие струйки дыма устремляются вверх, растворяясь в темноте. Аня делает глубокую затяжку, и блаженство разливается по венам. Никотин, смешиваясь с прохладным воздухом, приносит долгожданное облегчение, скидывая невидимый, давящий груз.       И здесь, под покровом ночи, вдали от осуждающих взглядов и невысказанных претензий, Аня начинает говорить. Она выдает Соловьевой все как на исповеди. Слова текут из нее неконтролируемым потоком: и как с Живым у него дома ругалась, до хрипоты, до слез, до ощущения полного бессилия; и как с Валерой в машине переспала, тайно, страстно, заглушая всю боль и пустоту. А Света только поглаживает подругу по плечу. Она не перебивает, не осуждает, лишь молча слушает, поддерживая, как умеет, своим присутствием и пониманием, тихой, но непоколебимой верностью.       За столом, когда Аня и Света возвращаются, все сидят тихо. Никому, кроме Паши, еда в рот не лезет. Он невозмутимо продолжает уплетать какое-то мясное блюдо. Света, видя состояние подруги, активно подливает Ане шампанское, стремясь помочь ей хотя бы на время забыться. Пузырьки весело шипят в бокале. Аня пьет почти без остановки, и вскоре от алкоголя и пережитого стресса у нее голова начинает идти кругом, мир расплывается в нечетких пятнах, а звуки становятся приглушенными. Татьяна Ильинична и Илья Макарович все это время сидят вместе, плечом к плечу. Они разговаривают мало, но их присутствие друг для друга кажется важным. Несколько раз, к удивлению Ани, они выходят на танцпол. Они медленно кружатся под музыку, в движениях видится какая-то непривычная нежность. Аня находит это удивительно странным, почти сюрреалистичным зрелищем.       Ближе к одиннадцати часам, когда алкоголь уже притупил остроту чувств, Паша и Света покидают ресторан. Их уход остается почти незаметным, они лишь тихо прощаются с Аней. Девочки обмениваются поцелуями в щеку, Пушкина восхищается шубой Соловьевой. Она же в ответ Кащея обнимает, улыбается ярко и по-детски.       Еще через какое-то время и Пушкины уезжают. Илья Макарович вызванивает из больницы машину. Через несколько минут к ресторану подъезжает черная «Волга». Водитель, пожилой, неприметный мужчина, помогает им погрузиться в салон. В руках у Татьяны Ильиничны два букета, Аня же держит только один — тот, что подарил ей Валера.       В квартире долгожданная тишина. Аня, едва переступив порог своей комнаты, падает на кровать, бросая на пол сумочку и цветы. Голова гудит, словно в ней застрял рой злых пчел. Сил не остается совсем. Она тратит последние крохи энергии на то, чтобы переодеться в домашнюю одежду и поставить все свои букеты в воду.       Татьяна Ильинична, не говоря ни слова, быстро исчезает в спальне. Илья Макарович, вместо того чтобы идти спать, сидит какое-то время на кухне в полной темноте. Аня слышит, как он дергает стул, потом тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами. Ей кажется, что спустя некоторое время дверь родительской спальни закрывается. Отец уходит спать. Поэтому она решается проскочить на балкон покурить. Слишком сильно хочется. Желание вдохнуть едкий дым — физическая потребность, способ заглушить внутреннюю боль и хаос. Аня скользит по коридору, ощущая прохладу пола босыми ногами. Балконная дверь тихонько скрипит, впуская в комнату свежий ночной воздух. Она выходит на небольшой балкон и достает пачку сигарет. Привычный жест — щелчок зажигалки, — и на кончике вспыхивает алый огонек.       Она делает глубокую, медленную затяжку, вдыхая дым, который обжигает легкие, но приносит странное успокоение. Выдыхает его в ночное небо, наблюдая, как сизые клубы растворяются в темноте. Вторая затяжка, третья. Никотин растекается по венам. Аня облокачивается на холодное преграждение, взгляд устремлен вдаль. Она думает о том, как ее жизнь еще год назад была такой предсказуемой, понятной. А сейчас… все с ног на голову. И она не знает, хорошо это или плохо. Эта новая, непредсказуемая, опасная жизнь — освобождение или еще большая ловушка?       В этот момент балконная дверь снова открывается и входит Илья Макарович. Аня узнает отца по парфюму. Она вздрагивает, но не оборачивается. Он становится рядом.       — Сошлись, значит, — тихонько констатирует Илья Макарович. На удивление спокойно. — И что теперь? Моя дочь — девушка бандюги?       — Пап… — почти скулит Аня. — Я пыталась, честное слово. Полгода. Не получилось.       — Так у нас теперь зять будущий по профессии кто? Рэкетир? Торгаш наркотиками? Кто, Анечка?       — Бизнесмен, — вдруг серьезно отвечает Аня отцу. — Теперь это называется так.       Илья Макарович головой крутит, слова дочери принимать отказывается.       — Мне Живой тендер отдавал под конкретные условия, Ань. Обанкротился спонсор прошлый, хер с ним. Так Боря сам стал спонсировать от министерства, понимаешь? Больше остальных. А я, получается, наш уговор нарушил.       Аня выкидывает бычок. Он тонет в снегу.       — Пап, Валера поможет. Мы с ним это уже обсуждали. Оформим фонд помощи, все законно. Это ведь лучше, чем ты будешь выпрашивать деньги у Живого. Больнице нужна помощь.       — Я тебе уже говорил, что работать с этим человеком не буду, Анна, — жестко пресекает мужчина. — А если решат проверить его? А если задержат? Или, не дай бог, посадят? Ты подумала, что тогда будет со мной и больницей? Меня попрут с должности.       — Пап.       — Сошлись так сошлись, сечь тебя уже бесполезно, — выдыхает Илья Макарович. — Но будь осторожна. Ты у нас одна, Ань. И Валера твой не на заводе у станка работает. Влезла в это дерьмо, так умей в нем плавать. Иначе потонешь, — перед тем как выйти, договаривает.       А плавать Аня, к сожалению, не умеет.

***

      «Это что такое?»       «Ничего себе, Людка! Тут же наша годовая зарплата…»       «Гля, все новое!»       Аня пробирается сквозь собравшийся в плотный кружок персонал больницы. Коридор забит любопытными и растерянными лицами. Шепот, обрывки фраз и недоуменные взгляды окружают со всех сторон. Люди расступаются неохотно. В центре, на фоне распахнутых дверей грузовой машины, громоздятся коробки. Новые, идеально ровные, еще пахнущие свежим картоном, они аккуратно перемотаны блестящим, туго натянутым скотчем.       Два парня в синих, чуть запачканных комбинезонах, с широкими плечами и сосредоточенными лицами, таскают эти коробки из грузовика. Аня, не медля ни секунды, ловит одного из них за руку — грузчика постарше, с жестким обветренным лицом.       — Это что такое? — спрашивает она.       Грузчик, оторвавшись от своей работы, лишь плечами пожимает. Он небрежно запускает руку в карман комбинезона и достает оттуда сверток бумаг.       — Вот, от Валерия Александровича. Все по накладным, нам сказали — мы сделали, — отчитывается он монотонно и протягивает ей листы.       Аня внимательно читает каждую строчку. Все расходные материалы, от бинтов до шприцев и анальгина, проходят как гуманитарная помощь больнице в этот сложный период. Все аккуратно подписано министерством здравоохранения, стоят печати, подтверждающие законность и официальность поступления. Ни единой зацепки. Как Туркину удалось это сделать — вопрос, который повисает в воздухе, не имеющий ответа.       Аня только и успевает с раскрытым от удивления ртом смотреть, как коробки, словно по мановению волшебной палочки, быстро и ловко выстраиваются в аккуратные высокие башни прямо посреди больничного коридора. Медсестры и санитары суетливо снуют вокруг, кто-то переглядывается с шоком, кто-то с любопытством, а кто-то уже бежит за главврачом, чтобы сообщить о столь необычном происшествии.       И вот, когда шум шагов усиливается и в коридоре показывается фигура Ильи Макаровича, Аня делает глубокий вздох. Она знает, что сейчас начнется долгий и тяжелый разговор с отцом, который, вероятно, будет полон упреков и разочарования.       — Что здесь происходит? — его голос, обычно спокойный и размеренный, звучит неожиданно громко и резко. Он мгновенно оценивает ситуацию. Делает несколько быстрых шагов и берет для изучения документы, которые Аня все это время прижимала к себе. Илья Макарович видит имя отправителя и меняется в лице. Брови сходятся на переносице, глаза сужаются, и в них вспыхивает гнев, мгновенно вытесняя замешательство. — Вернуть все обратно, быстро! Чтоб ни одной коробки не осталось! — командует не терпящим возражений тоном.       — Как обратно, Илья Макарыч? — удивляется одна из медсестер, молодая девушка.       — Без лишних вопросов! — отсекает мужчина. Он решительно впихивает бумаги в руки ошарашенного грузчика. Он жестом велит немедленно утаскивать все это прочь. Персонал, испуганный яростью начальника, замирает в нерешительности, но никто не смеет ослушаться. — Что все тут собрались? Работы нет? По своим рабочим местам, живо! — Илья Макарович смотрит на дочь. — За мной.       Работники, обмениваясь быстрыми, косыми взглядами, полными недоумения и легкого возмущения, начинают нехотя расходиться в разные стороны. Шепот стихает, уступая место тишине, нарушаемой лишь глухими стуками и пыхтением. Грузчики хоть и недовольно, но покорно начинают неспешно грузить все обратно в машину. Аня, чувствуя нарастающее напряжение, не отрывает взгляда от спины отца. Она идет за ним почти бесшумно, словно тень, наблюдая за плечами и прямой осанкой. Коридор, еще минуту назад гудевший от шума и разговоров, теперь кажется неестественно пустым и холодным.       Она хорошо знает своего отца. Илья Макарович старой закалки, с непоколебимыми принципами и жестким моральным кодексом. Он редко идет на компромиссы, особенно когда речь заходит о чести, достоинстве или правилах. Его прямолинейность иногда граничит с упрямством. Аня понимает: он не пойдет на поводу у Валеры, что бы тот ни предпринимал, какие бы «гуманитарные» жесты ни совершал. Отец слишком гордый и принципиальный, чтобы принять что-то, что попахивает нечистой игрой, особенно от человека, к которому он испытывает такую неприязнь.       Они доходят до кабинета. Илья Макарович, даже не оборачиваясь, лишь резко распахивает дверь, приглашая войти не словом, а жестом. Аня шагает внутрь, дергая ручку. Щелчок замка отрезает их от внешнего мира. Воздух в кабинете свежий, окно настежь. Илья Макарович садится в свое кресло, Аня напротив.       — Ты знала? — прямо спрашивает он дочь.       — Нет, — признается Аня. — Мы даже не обсуждали это. Я говорила ему, что ты не примешь от него ничего.       Илья Макарович фыркает. Он хватает телефон и двигает его к Ане, поправляя провод.       — Набирай его и иди работать, — велит он.       Аня не спорит. Не видит в этом смысла. По памяти набирает домашний номер Туркина и отдает трубку отцу. Слышно гудки, а затем серьезное и слегка усталое «У аппарата». Отец жестом указывает на дверь, и Аня подчиняется. Выходит, но затем шагает на одном месте. Ухом к щели между петель прижимается.       — Ты, Валерий Александрович, кажется, не понял, когда я сказал тебе, что моя больница не примет от тебя ничего. — Короткая пауза. Илья Макарович вскакивает с кресла и начинает ходить по кабинету. — Слушай сюда: несколько дней назад моя дочь заявила, что вы сошлись. Молодец, хвалю за настойчивость. Но в дела больницы даже не смей лезть, ты понял меня? Если узнаю, что ты… Да плевать я хотел, что ты думаешь! — повышает голос мужчина. — Мне проблемы из-за тебя не нужны. У больницы есть спонсоры и поддержка государства. Поэтому не лезь не в свое дело, — Илья Макарович кладет трубку.       Аня стоять дальше не решается. Тихонько уходит.

***

      В «420» Валера входит с широкой ноги, буквально врывается, словно буря, сметая все на своем пути. Шаг — тяжелый, уверенный. В глазах — огонь, а на лице маска ярости. Сегодня Туркин не терпит никаких возражений. За спиной тенью стоит в шеренгу свита, готовая по первому слову выполнить любой приказ. Васька чуть впереди, руки засунув в карманы старенькой кожаной куртки. Риналь с зубочисткой, небрежно зажатой в уголке рта, глазами бегает по сторонам. Оценивает обстановку. Илья Сутулый позади всех. И Зима, бледный и осунувшийся, придерживающийся за живот.       Охрана заведения, состоящая из двух крепких парней с квадратными челюстями, тормозит незваных гостей сразу, выставляя преграду из накачанных тел. «Стоять! К Рудольфовичу нельзя!» — рявкает один из них. — «Не положено. Разворачиваемся и уходим», — требование звучит безапелляционно. Валера кивает. Но услышанное не воспринимает.       Сегодня Валера начал день не с той ноги, и настроение у него абсолютно паршивое, как предгрозовая туча — в любой момент может ударить. Терпение иссякло еще до того, как он переступил порог казино. Поэтому когда Турбо без лишних слов запихивает этому смельчаку холодное дуло пистолета прямо в рот, охрана мгновенно уступает. Глаза бедолаги округляются от ужаса, он бледнеет, а его напарник отходит на шаг, подняв руки в знак капитуляции. Дрожащие губы с трудом произносят: «Проходите…».       Вахит идет следом за Валерой. Остальные парни занимают места в центре зала, любопытно поглядывая на крупье, стоящих у бара. В кабинет Германа Рудольфовича Валера входит по-царски. Будто все здание, в котором находится «420», принадлежит ему. Истина лишь в том, что если Туркин захочет этого, то так оно и будет. Зима присаживается в кресло у дверей, запрокинув одну ногу на другую, наблюдая за разворачивающейся картиной.       Когда Герман видит Туркина, его обычно самоуверенное лицо мгновенно теряет краску. Он вжимается в собственное кресло, точно пытаясь слиться с обивкой, стать невидимым. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на полированном столе, судорожно вцепляются в подлокотники, костяшки белеют. Все его тело скукоживается. А Валера только ухмылку на лицо натягивает — не дружелюбную, а хищную гримасу.       — Обосрался, дорогой? Ну правильно-правильно, — причитает Валера. Он делает шаг вперед, наклоняясь над столом так, что Герман чувствует его дыхание. — Сейчас вообще умрешь.       И уже во второй раз Валера достает пистолет. Направляет прямо в голову Германа. Тот синеет от страха, дыхание становится прерывистым. Кажется, он даже тихонько начинает шевелить ртом, беззвучно читая молитву, губы дрожат, а по лбу стекают струйки холодного пота.       Тишину, сгустившуюся в кабинете, прерывает удивительно спокойный голос Турбо.       — Эт какого такого хуя, Герман Рудольфович, меня охрана к вам в гости пускать не хотела, а?       Дуло пистолета между тем не двигается ни на миллиметр.       — Валерий… — начинает мямлить Герман Рудольфович, голос срывается, становится тонким и писклявым. Глаза бегают по лицу Туркина, — Александрович, прошу вас быть осторожнее в своих действиях, — добавляет он, пытаясь придать своему голосу хоть какую-то твердость, но звучит жалко, как испуганный мышонок угрожает льву.       — Да ты че? — усмехается Туркин. Валера чуть наклоняет голову. — А че сделаешь мне? Жене пожалуешься?       — Я уже обратился в милицию, — вдруг, глотнув порцию храбрости, выдает мужик. Слова вырываются из него на одном выдохе.       Валеру уже подташнивает от этих пустых угроз, напускной важности и жалких попыток запугивания. Он устал. От показухи, бесконечной болтовни и стараний договориться с теми, кто понимает только язык силы. День, который только успел начаться, уже прилично затрахал мозг. Дикое желание закончить это все здесь и сейчас, без лишних слов, пустых обещаний и лицемерных улыбок. Он пришел сюда не болтать, а решать проблему, и терпение на исходе.       Валера смотрит на Германа абсолютно равнодушно, ни один мускул не дрожит на лице. Ни малейшей реакции. Он лишь пару раз моргает, переваривая, что ему только что сказали. Это настолько смешно, что вызывает лишь глухое раздражение. С лица не сходит хищная ухмылка. Он делает шаг ближе к Герману. Валера толкает кресло Германа Рудольфовича, резко разворачивая того к себе телом, так, чтобы он был полностью открыт. И, не колеблясь ни секунды, не дрогнув рукой, стреляет в ногу.       Оглушающий хлопок сотрясает кабинет. Герман Рудольфович издает истошный, истеричный вопль, который тут же обрывается на полуслове, превращаясь в булькающий стон. Его тело дергается в конвульсиях, он хватается за простреленную ногу, пытаясь остановить боль, которая пронзила его с неистовой силой. Кровь мгновенно пачкает светлые брюки, расплываясь на ткани алым пятном. Глаза Германа, полные невыносимой боли и ужаса, теперь смотрят на Валеру совершенно иначе — в них не осталось и следа надежды, только абсолютный, животный страх.       — В милицию, значит? — медленно, протяжно, с извращенной насмешкой спрашивает Валера. Герман Рудольфович в ответ только плачет, как испуганная девчонка, которую поймали за проступком. Из ноздрей текут сопли. Жалкое зрелище. — Идиот ты, Герман Рудольфович. Я ж к тебе по-нормальному…       Не успевает Валера закончить фразу, как дверь кабинета распахивается с оглушительным стуком, будто она готова сорваться с петель. На пороге появляются двое охранников — настоящие амбалы, с бычьими шеями и массивными плечами. Они, очевидно, услышали выстрел и бросились на шум. Взгляды мгновенно падают на окровавленного Германа, скорчившегося в кресле, и на Валеру с пистолетом в руке.       Туркин, не отрывая глаз от Германа, лишь слегка поворачивает голову и равнодушно, но властно указывает пистолетом в появившихся амбалов.       «Дверь закрыли!»       Парни, привыкшие к приказам Германа, замирают в нерешительности. Озадачены: с одной стороны их босс ранен, с другой — перед ними человек с пистолетом. Герман Рудольфович, между тем, видит их и, несмотря на боль, отчаянно машет окровавленной рукой, выдавливая из себя неразборчивое хрипение: «Убирайтесь… Прочь…».       Охранники после секундного замешательства, видимо осознав безысходность ситуации, медленно отступают, и дверь с легким щелчком закрывается за ними. Туркин продолжает, вновь обращаясь к Герману:       — Так вот. Я к тебе ведь по-людски отнесся, ага, Герман Рудольфович? — Валера делает паузу. В его понимании «по-людски» означало не убить сразу, а дать шанс. — Всего-то попросил тридцать процентов, — произносит он с небрежной обыденностью. — Давно бы уже мог решить этот вопрос. Но нет. Ты чет выебываться стал, какой-то характер свой показывать, как матрешка на панели.       Внутри Валеры клокочет ярость. Он до чертиков сыт уже «характером» и «принципами» Германа. Этот откормленный крыс пытается строить из себя нечто значительное. Дешево, напыщенно и абсолютно бесполезно, только для вида.       — Ты че, Герман? — Валера наклоняется, его лицо становится угрожающе близко к Герману. Туркин тычет дулом пистолета ему прямо в щеку. Холодный металл обжигает кожу, заставляя Германа дернуться и заскулить. Глаза, полные слез и невыносимой боли, смотрят на Туркина с мольбой. Верх удовольствия. — Все, фенита ля комедия. Теперь мое имя должно быть в документах напротив графы «Соучредитель». Ферштейн, Герман Рудольфович?       Единственный ответ, который требуется от Германа, — «да». И дабы услышать его наверняка, Валера договаривает:       — Ты же не хочешь, чтоб в следующий раз вместо ноги была голова?       Герман весь дрожит, словно осиновый лист на ветру. Глаза метаются в панике. Головой кивает, как болванчик.       — Я сделаю, Валерий Александрович, — его голос едва слышен, срываясь на дрожащий шепот. — Юриста приглашу, он документы все подготовит. В конце недели все будет, Валерий Александрович!       Герман готов обещать что угодно, лишь бы это кошмар закончился.       — Умница, Герман Рудольфович, — Валера произносит это с такой издевательской, насмешливой интонацией, что она пронзает Германа не хуже пули. — И помни: не гадь у меня за спиной, иначе заставлю сожрать. Под кабинет мне ВИП-зал переделайте, — Валера обводит взглядом роскошное убранство кабинета. — Места много, вид прекрасный из окна. Усек?       — Да. Все сделаю в лучшем виде, Валерий Александрович! — Герман почти захлебывается собственными словами.       Валера с холодной улыбкой на губах отворачивается. Вахит, все это время тихо сидевший в кресле, поднимается с едва слышным шорохом. Они оба выходят из кабинета, оставляя Германа Рудольфовича среди пятен крови и осколков его прежней жизни. Дверь за ними закрывается громко. Пока они шагают по коридору «420», Зима, который все это время держался чуть в стороне, спрашивает:       — Не слишком ты с ним? Я понимаю, ты уже пацан другого калибра…       Валера фыркает.       — Че за хуйню несешь, Зима? Какой еще калибр? Я жить хочу нормально, понимаешь? Не гречку жрать и сало прошлогоднее, а мясо, овощи, фрукты. И чтоб пацаны мои жили так же. Ты разве мало получаешь? Тебе больше Сутулого после огнестрела отвалили. Пятьсот рублей сверху не хило, правда?       — А у тебя все в деньгах измеряется, да?       — А в чем еще? К рыночной экономике стремимся! Капитализм, хули.       — Капиталист, бляха. Турбо, как бы ты хуйни не наворотил. Еще и Анку в это втягиваешь.       — Не смей! — тут же зверем рычит Валера. — Она тебе жизнь спасла. Я за нее пасть любому порву, понял? А ты уже был предупрежден, помнишь?       — Не сомневайся.       Валера медленно выдыхает. Парни делают еще пару шагов по коридору, прежде чем вновь заговорить.       — Аня не втягивается, а просто помогает. У нас были бы огромные проблемы, если бы она отказалась помочь тогда. А этот хуесос сам напросился, — Валера отмахивается от всех возражений. — Хватит нюни распускать. Ты лучше подумай, как мы заживем. Не в этой вонючей качалке будем сидеть, а в своем, мать его, офисе! Секретаршу найдем, кофе будет варить всем.       Зима лишь качает головой.       — Кофе, секретарша… А что с теми, кто не захочет идти по-твоему, Турбо?       Валера резко останавливается, поворачиваясь к Зиме. Его губы растягиваются в кривой ухмылке.       — Тех, кто мешает, я буду убирать. Так, чтобы никто даже не пикнул. По-другому в этом мире нельзя. Ты видел, как Герман заныл? Зато теперь он будет шелковый. И тебе, Зима, должно быть это понятно.       — Но есть черта, которую…       — Нет никакой черты, Зима! — перебивает его Валера. — Есть только цель. И я к ней иду, расхуяривая все на своем пути. Если ты не со мной, то ты против меня. Выбор за тобой.       Зима вздыхает, опускает взгляд. Сейчас спорить бесполезно, а идти наперекор Валере — чистое самоубийство.       — Я с тобой, Турбо. Но… не хотелось бы, чтобы мы совсем потеряли человеческий облик.       Валера снова фыркает, похлопывает Вахита по плечу и вновь шагает вперед по коридору.       — Человеческий облик, Зима, это роскошь. Мы ее себе позволим, когда заработаем достаточно, чтобы нам было насрать на чужое мнение. А до этого, будь добр, не задавай глупых вопросов. Иди, собери парней, у нас дела еще.

***

      Аня стоит недалеко от старых массивных дверей института, окруженная суетой жизни. Между тонкими пальцами, чуть покрасневшими от холода, сигарета, дымок лениво растворяется в морозном воздухе. Вокруг бурлит водоворот студентов: кто-то спешно заходит в здание, уткнувшись в конспекты, кто-то, наоборот, высыпается на улицу, смеясь и обсуждая прошедшие лекции. Над головой расстилается чистое пронзительно голубое небо, такое яркое и безмятежное.       Пушкина, нервно переступая с ноги на ногу, то и дело озирается по сторонам, взгляд цепляется за каждую проезжающую машину. Валера опаздывает уже на пятнадцать минут. Солнце, хоть и уже зимнее, слепит глаза. Воздух, пронизывающий, щиплет щеки.       В голове настоящая помойка из мыслей — хаотичный, дурно пахнущий ворох сомнений, страхов и неразрешенных вопросов. Одна мысль цепляется за другую, создавая бесконечный лабиринт тревог. Пойдет ли в итоге Лев в милицию? Этот вопрос сверлит мозг, как бурав. Что он на самом деле предпримет? Отомстит? И что тогда будет с Валерой, если Лев все-таки решится? А как будет существовать больница без поддержки главного спонсора? Дети, которым нужна помощь, врачи, которые работают на износ, и вдруг — дыра в бюджете. Сердце сжимается от мысли о том, сколько жизней может зависеть от этого. Аня пытается собрать обрывки информации, найти хоть какое-то решение, но голова отказывается думать ясно.       — Курение убивает, Анечка, — вдруг раздается шепот прямо в ухо. Родной, чуть горьковатый запах одеколона Валеры, смешанный с табаком и каким-то неуловимым ароматом улицы, окутывает ее.       Валера появляется со спины, крепкие руки обнимают за талию, притягивая. Он целует Пушкину в висок, заправляет прядь за ушко. Аня не может сдержать легкой, счастливой улыбки, которая непроизвольно появляется на лице. Она выкидывает недокуренный бычок под ноги, трет его носком ботинка и тут же, не дожидаясь приглашения, прыгает в «бэху», где мягкие сиденья тут же принимают ее в свои объятия.       Валера на водительском месте. Он кажется выточенным из камня. Острые углы челюсти, которые выдают напряжение, и крепкая, почти судорожная хватка рук на руле. Пушкина сразу понимает, что что-то не так.       — Что случилось? — решает прямо задать вопрос Аня. В их случае открытость — единственно правильное решение.       Туркин, не отвечая сразу, выруливает с парковки мединститута на шумный проспект. Движения резкие, дерганые.       — Твой отец никак не идет на переговоры. Кащей гребаный торчок. Товар идет все хуже, конкурентов все больше. Сучий Урал хочет поиметь нас в очко и наши рынки. Боцман требует больше денег… — слова вылетают из него как скороговорка, на одном дыхании, без пауз. На перекрестке резко бьет по тормозам, так что Аню чуть подает вперед. Красный свет. — А так все хорошо, — добавляет он с горькой усмешкой, почти издевкой, глядя на светофор.       Аня не знает, что сказать. Вместо слов она тянется и гладит парня по щеке. Подушечки пальцев проходят по легкой щетине. И если в делах Турбо и Универсама в целом Аня мало что понимает, то вот за Кащея она цепляется мертвой хваткой.       — Паша плотно сидит на наркоте? Нюхает или по вене? — голос становится серьезным, напряженным.       Машина наконец трогается, двигаясь дальше вниз по проспекту. Валера этим вопросам из уст Ани удивляется, бросая на девушку быстрый взгляд.       — И то и другое, — отвечает он. — Сидит в каморке и носа на белый свет не показывает. Командует, только когда зрачки по пять копеек. Пацаны с ним уже стараются не связываться. Он под этим делом совсем невменяемый.       — Света знает? Она мне ничего не говорила, — совсем тихо добавляет Пушкина.       Может ли Света специально утаивать такие ужасы от подруги? Запросто.       Аня понимает, что в их мире доверие — хрупкая вещь. Тем более когда речь идет о близких. Аня и Света — девушки, попавшие в ловушку любви. Их судьбы, такие разные на первый взгляд, удивительно похожи. Что одна, что другая выбирает путь, в котором каждый день приходится дергать руками и ногами, чтобы не утонуть. И если Валера, несмотря на свои жесткость и сомнительные методы, цепляет Аню за плечи и тащит через все препятствия на себе, то про Пашу сказать это сложно.       Помогает ли он Соловьевой? Сам идет ко дну и ее за собой тянет.       — Хуй знает, — Валера пожимает плечами. — Говорит, что на хате употреблять не по понятиям. Видимо, принципы еще какие-то есть.       Аня лишь горько усмехается, глаза смотрят куда-то вдаль, за окно, где проносятся серые здания.       — Скоро ничего не будет, — звучит как приговор. — Даже Живой все понял, по глазам.       — Живой? — цепляется за знакомую фамилию Валера.       Аня закатывает глаза.       — Приходил с родителями на день рождения. Ушел через полчаса. Устроил концерт и уехал.       — Что он сделал? — сразу же спрашивает Туркин, бросая на Аню взгляд.       Пушкина не может сдержать легкой улыбки, которая расцветает на лице. Эта глупая, детская ревность Валеры ее немного умиляет.       — Забыл сказать родителям, что мы разошлись, — Аня вздыхает. — Но теперь все об этом знают. Отец, скорее всего, останется без поддержки Бориса Григорьевича. А Лев в любой момент может написать заявление в милицию и все. Это будет пиздец, Валер.       Валера сжимает руль, пальцы белеют. Аня видит, как он пытается сохранить спокойствие.       — Не будет, — отвечает он уверенно, стараясь звучать убедительно, хотя его голос слегка срывается. — Светкин батя еще с нами. Да и у меня появилось несколько новых знакомых с погонами.       Машина сворачивает с оживленного проспекта на тихую улочку. Валера паркуется у своего подъезда, глушит мотор. Но никто не спешит выходить. Тишина повисает между ними, которую прерывает Аня.       — Я уверена, что Лев не оставит это так просто, — настаивает на своем Пушкина. Она знает Льва, понимает его характер. Для него это не просто обида, это вопрос принципа.       Валера поворачивается к Ане, его лицо освещено тусклым светом уличного фонаря.       — Ань, слушай, — серьезно говорит Туркин, — ты знаешь, как я люблю тебя. И я не позволю этому придурку испортить нам жизнь. У меня есть деньги, люди. Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло. Понимаешь? — Валера кладет руку на Анину.       — Но он может… — Аня начинает, но Валера перебивает ее:       — Он может что угодно. Но и я уже не тот пацан, которого можно легко запугать. Я вырос, Ань. У меня есть связи, — Туркин смотрит ей в глаза. — Доверься мне.       Аня молчит, но ее взгляд смягчается. Она знает, что Валера говорит правду. Он изменился, стал сильнее. И в глубине души она верит ему, в способность защитить их обоих. Она кладет свою руку на его, сжимая его пальцы.       — Хорошо, Валер, — говорит она тихонько. — Я доверяю тебе.       Аня и Валера поднимаются в квартиру Туркина. Аня скидывает сапожки у двери, аккуратно задвигая их в сторону, стараясь не задеть стоящие рядом туфли Валеры. Валера помогает девушке снять пальто, и Аня чувствует, как накопившееся за день напряжение медленно уходит. Он достает из шкафа пару мягких тапочек с вышитыми небольшими елочками. Аня улыбается, шлепает в них в спальню. Там, на своей полочке, среди аккуратно сложенных вещей, вытаскивает домашнюю одежду.       Пока Валера отвлекается на телефон, ругаясь на какого-то Германа, Аня достает из холодильника продукты для ужина. Кусок свинины, в мойке — сладкий перец, лук, ярко-красные помидоры. А на самой верхней полке стоит банка с гречкой. Аня не торопясь нарезает овощи, а вскоре по кухне разливается аромат жарящегося мяса. Валера, покончив с телефоном, подходит к ней, обнимает за талию, целует в макушку. Они доготавливают ужин вместе.       Едят перед телевизором, сидят близко друг к другу, обнимаясь. Аня и Валера и так часто говорят о делах, о работе, о проблемах. Сегодняшний вечер — исключительно их время для отдыха. Они смотрят «Больница на окраине города» по Первому каналу, целуются, наслаждаясь минутами спокойствия и уединения.       После ужина Валера моет посуду.       Когда фильм заканчивается, Аня выключает телевизор, оставляя комнату в полумраке, освещенную лишь светом из спальни. Они ложатся в кровать, когда стрелки на часах уже близятся к десяти. Валера пристраивается рядом, обнимая Аню за талию. Он прижимает ее к себе так сильно, что Аня чувствует биение его сердца.       В темноте они целуются. Медленно, глубоко. Валера стискивает тело Ани, как будто хочет впитать в себя каждую частичку ее существа. Пушкина отвечает на его ласки, прижимаясь к нему еще сильнее. Они лежат в объятиях друг друга, наслаждаясь минутами близости и спокойствия. Валера шепчет Ане на ухо ласковые слова, его голос спокойный, умиротворенный. Аня закрывает глаза, чувствуя себя в безопасности и любви. Тело Валеры — крепкое, надежное убежище от всех неприятностей. Они засыпают в объятиях.

***

      Света нервно переминается с ноги на ногу, глаза от часов на стене не отводит. Стрелки медленно ползут к двенадцати, а Паши дома так и нет. Три часа назад он обещал скоро быть. Соловьева мерит кухню шагами, отсчитывает секунды. Из крана капает вода. Соловьева подходит к окну, вглядываясь в ночную темноту. Улица пустая, освещена лишь тусклым светом фонарей. Пашиной машины так и нет.       В последнее время Паша ведет себя странно. Пропадает на работе, задерживается допоздна, а иногда, наоборот, приходит домой рано, но с потухшим взглядом. То молчит, то не может замолчать и рассказывает Свете то, до чего ей совершенно нет дела. Все чаще Паша жалуется на Валеру, на его чрезмерную активность и настойчивость. Рассказывает, как Турбо пытается все взять в свои руки, как стремится перетянуть одеяло на себя, завладеть вниманием пацанов, подмять под себя весь их бизнес. Заметить, как это разъедает Пашу изнутри, отравляет и без того хрупкое спокойствие их жизни, несложно. Он говорит об этом с нарастающей злобой. Света невольно напрягается, пытаясь понять, что происходит в делах этих двоих.       Единственная мысль, которая пробивается в голову, — это обратиться к Ане. Рассказать ей о странном поведении Паши, о его жалобах на Валеру, о том, как Турбо подминает под себя все больше власти. Рассказать и попросить Аню, как подругу, повлиять на Валеру, поумерить пыл этого «рыцаря», который, по словам Паши, стремится сломать все на своем пути.       И Света вполне могла бы сделать это, если бы была наивной, глупой девочкой. Но она не такая. Соловьева, пережив достаточно в своей жизни, понимает, что Аня для Валеры в делах — не указ. Туркин делает то, что считает нужным. Его решения принимаются с холодным расчетом и не оглядываясь на чьи-либо просьбы. Он действует жестко, целеустремленно, не считаясь ни с какими моральными принципами, кроме собственных. И никто, даже Аня, не сможет его остановить, если он примет решение идти до конца.       Эта мысль обрушивается на Свету тяжелой, безысходной грозой. Она вновь смотрит на часы. Почти половина первого ночи.       Света заваривает кофе. Ложка звенит о стенки кружки. Сахар растворяется медленно, оставляя на дне небольшие крупинки. Она снова поглядывает в окно. Только заснеженные деревья и тусклый свет уличных фонарей. Никаких признаков возвращения Паши. На дне почти ничего не осталось, только темный, густой осадок.       Дверной замок щелкает. Звук кажется неестественно громким в этой тишине, как выстрел. Сердце начинает биться сильнее. На пороге появляется Паша. Он бросает обувь и куртку в коридоре, не обращая внимания на беспорядок, не замечая Свету, которая стоит немного в стороне. Его взгляд пустой. Даже не посмотрев на девушку, не сказав ни слова, он идет в спальню. Падает на кровать, как мешок с песком, не пытаясь стянуть с себя одежду. В движениях нет никакой аккуратности. Прикрыв глаза, Паша засыпает мгновенно, дыхание становится тяжелым, прерывистым, разрезая тишину в квартире громким храпом.       Света медленно опускается рядом на кровать. Пружины неприятно скрипят под ее весом. Она смотрит на Пашу, и сердце сжимается от боли. Она не понимает, что происходит. И это только больше уничтожает ее. Что вдруг случилось? Почему Паша так странно ведет себя в последнее время? Что у него в голове? У Светы куча вопросов и ни одного ответа.       Света действует на автомате. Она достает аптечку с верхней полки шкафа, руки слегка дрожат. Аккуратно прикрыв за собой дверь в спальню, она исчезает в ванной, будто пытаясь спрятаться от самой себя, проблем, реальности, которая окружает.       Света начинает переворачивать коробку с лекарствами, вынимая из нее половину содержимого, ища кое-что конкретное, что поможет хоть немного облегчить состояние. Она перебирает множество флаконов, коробочек, тюбиков. Таблетки уже не помогают, не дают того, чего она сейчас так отчаянно жаждет, — забытья, хотя бы на короткое время.       Она находит то, что ищет, — ампулу с прозрачной жидкостью. Руки трясутся, но она справляется, зубами откупоривая. Также разрывает упаковку одноразового шприца. Она наполняет его, и иголка, блеснув в тусклом свете, не пугает ее. Препарат, который выпускается по рецепту, сейчас в тройной дозе закачен в шприц. Потому что нахрен никому не сдалась эта бумажка.       Легкое, почти незаметное движение руки — и препарат введен. Холодная плитка под спиной резко контрастирует с жаром, разлившимся по телу. Она прислоняется к стене, закрывая глаза. Тупая, давящая боль стреляет по вискам. Тишина, которая царит в ванной, пронизана прерывистым дыханием. И кажется, что все звуки вокруг, даже тиканье часов, усиливаются, превращаясь в какофонию боли и одиночества.