22. О сатане, высокопоставленной Казани и вдохновении

      Аня трет шваброй полы в палате. Мерные движения тряпки по линолеуму, запах дезинфицирующих средств. Но вдруг взгляд цепляется за знакомую макушку, а затем — за приметную шубу, которую она видела уже не раз. Соловьева стоит у черного хода.       Они не виделись целую неделю. После той ночной операции, где ей пришлось оказать помощь, Аня пыталась связаться со Светой. Она звонила, но в ответ — тишина. Света не поднимала трубку телефона и даже на привычный перекур не появлялась. Аня, поначалу обеспокоенная, постепенно стала отступать, когда Валера рассказал ей о том, как он «решил проблему с Уралом» и как на это отреагировал Кащей. Аня не была удивлена. Зная Валерину натуру, его способность действовать решительно и порой безжалостно, она предвидела, что он предпримет что-то. Но чтобы столь радикальное… Аня с трудом могла осознать произошедшее. Особенно когда узнала, что фактически спасала жизнь тому самому «рыжему ублюдку», как его называет Туркин, своими руками.       Аня и Света встречаются взглядами. В этот момент слова становятся излишними. В их глазах, полных острой боли и мучительного понимания, отражается вся тяжесть происходящего. Они не только подруги, но в первую очередь обреченные спутницы на корабле, который тонет под натиском мужских амбиций.       Валера и Паша — два хищника, сцепившихся в беспощадной схватке за свое эго, за власть и принципы. Их мир — это мир битв, интриг и жестоких решений. А Аня и Света — лишь пешки в этой игре, жертвы обстоятельств, чьи жизни и чувства оказываются раздавлены под неумолимым мужским натиском.       Аня накидывает на плечи шерстяное пальто и выходит на улицу. Воздух в декабре холодный и пронизывающий. Она инстинктивно достает пачку сигарет. В последнее время она делает это все чаще, словно пытаясь раствориться в дыме. Соловьева докуривает. Губы синие подрагивают, а красные, опухшие глаза полны страха и боли. Она выглядит так, словно не только прошедшая ночь была для нее кошмаром, но и вся неделя, а может, и дольше. Аня, наблюдая за ней, чувствует, как к горлу подступает ком. Она держится на расстоянии. Они стоят, боясь сближения, которое может принести только боль. Между ними, как невидимая стена, выросли события последних дней, ложь, вынужденные действия и жестокая реальность, которую им обеим нужно принимать.       — Ты давно не приходила, — решает начать разговор Пушкина. Пальцы сжимают тлеющую сигарету, пепел падает под резиновые тапочки на белый снег.       Соловьева уголки губ приподнимает ядовито. Острый взгляд пронзает Аню, заставляя невольно сжаться, хотя внешне она остается спокойной.       — Я теперь стараюсь лишний раз на улицу не высовываться. Знаешь — почему? — голос Светы звучит ровно. Вопрос, на который не нужен ответ. Аня на колкости подруги не реагирует. — Потому что твой Валерочка не придумал ничего умнее, как подорвать тачку уральскую. Он спокойно спит? За тебя не переживает?       Пушкина не моргает. Глаза, кажется, потемнели. Каждая фраза Светы, произнесенная с хладнокровной точностью, подобна лезвию, разрезающему воздух. Света ловко крутит слова и их смысл, обворачивая в нужную ей обертку.       — Хватает сил спать и не бояться, — защищается Аня. — Если у Кащея нет, то я в этом точно не виновата. Парни сами решат свои проблемы. Зачем нам в это лезть?       — Затем, что в случае чего мы ляжем с пулей во лбу рядом со своими любимыми. О таком конце жизни мечтаешь? — Света наклоняется чуть ближе, она шипит, как змея, подбирающаяся к жертве. Глаза при этом остаются абсолютно холодными.       Горло обжигает горечь никотина. Дым проникает глубоко, жжет нестерпимо, как слова Соловьевой. Аня не понимает до конца, что из них страшнее. Грудь мороз пробирает, сковывая легкие, сердце стучит слишком громко, каждый удар отдается в висках, будто барабанный бой, предвещающий что-то неотвратимое.       — Конечно, нет, — раздраженно выдыхает Пушкина, и облачко сигаретного дыма, смешавшись с морозным воздухом, тут же растворяется. — Но что я могу сделать? Мне Валере голову оторвать и свою прикрутить, чтоб думать начал больше? Говоришь так, будто Кащей дохуя умный! Только и может, что по вене гнать, — утверждает резко.       Соловьева вдруг замирает. На лице лишь бледная маска. В глазах напротив нет удивления. Больше злости и какая-то свинцовая тяжесть понимания. Пушкина вдруг догадывается, что Света и так в курсе, что творит ее парень. И лишь смиренно принимает его таким, какой он есть. Наркоманом. Это осознание бьет по Ане сильнее, чем любое колкое слово.       — Ты знаешь, что ли? — вопрос вырывается едва слышно. — Свет… — она протягивает руку, желая коснуться подруги, успокоить, но тут же одергивает.       Соловьева не дает ей продолжить, перебивая резким, почти истеричным тоном:       — Не твоего ума дело, Пушкина! Поняла? Я в твою жизнь не лезу, и ты не думай, что имеешь право. Мы сами разберемся, — Света отворачивается, плечи напрягаются, а тонкие пальцы сжимаются в кулаки.       Аня отбрасывает бычок с уже подгорающим фильтром в сторону, куда-то в рыхлый снег. В несколько шагов приближается к подруге, не веря услышанному, и хватает ее за плечи. Держит крепко-крепко, с такой силой, будто если отпустит, то Света и вовсе улетит — сойдет с ума, растворится в этом морозе.       — Ты что мелешь, дура? Он колется! Не хватает, чтоб он тебя на эту грязь подсадил. Мужиков, что ли, в Казани мало? Другого най… — слова вырываются у Ани наперебой.       Соловьева отталкивает Аню, не сильно.       — Мне другой не нужен, я не ты. Я одного люблю и за любовь свою готова бороться до конца, против всех и вся, а не трахаться с чьим-то сыночком, лишь бы от родителей сбежать, — надрывно звучит Соловьева. Глаза, еще недавно полные злости, теперь смотрят на Аню с невыносимой тоской и отчаянием, но в них нет ни тени сомнения.       Аню пробивает внезапное чувство отторжения. Слова Светы пронзают насквозь: «Мне другой не нужен, я не ты». От человека, которому она еще недавно доверяла самые сокровенные чувства и делилась самыми глубокими страхами, слышать такое не просто больно — это душераздирающе. Аня знает, что Света не плохой человек, у нее есть сердце. Но сейчас оно заперто на крепкий замок, а услышанное душит.       Отключить эмоции, заглушить боль — это кажется Ане почти невозможным. Но в данный момент, стоя перед подругой, чьи глаза метают громы и молнии, она вынуждена поставить ледяной барьер. Она делает глубокий, дрожащий вдох, затем резко выдыхает, губы поджимая, а внутренняя сторона щеки слегка щиплет от прикуса. На мгновение она прикрывает глаза, собирая остатки самообладания. Когда она снова открывает их, взгляд становится пронзительным и холодным, как зимнее озеро. Аня не собирается позволять кому-либо топтаться по ее чувствам и ошибкам, как будто они ничего не значат.       — Вот как, — с горькой усмешкой выплевывает Аня, делая шаг назад. Расстояние между ней и Светой кажется непреодолимой пропастью в вытянутую руку. — Ну тогда молись перед сном, Соловьева. Чтоб проснуться.       — Сука ты, Пушкина. И Туркин такой же… Он поднялся только благодаря Паше. Такие наглые долго не живут. Муж и жена — одна сатана. А вы даже не женаты, — изрекает Света.       Каждое слово — отравленная стрела, нацеленная прямо в сердце Ани.       — Скоро будем, не переживай, — бросает Аня перед тем, как вернуться в стены больницы.

***

      Кабинет в «420» Валера получает по-настоящему царский. Просторная комната в тридцать квадратных метров с величественно высокими потолками, которые словно стремятся к небу, и огромными окнами, впускающими внутрь максимум естественного света. Тяжелая хрустальная люстра переливается всеми цветами радуги. В центре комнаты стоит массивный стол из натурального дуба, гладкая, отполированная поверхность. На стенах — безупречные ручные репродукции Айвазовского «Девятый вал» и Шишкина, изобразившего «На севере диком». В глубоком, внушительном шкафу, за фасадом из темного дерева, скрывается сейф. В нем хранятся всезнающий рабочий блокнот и деньги — неотъемлемая часть тех сумм, которые Туркин щедро выплачивает пацанам. Усевшись в тяжелое, обтянутое дорогой кожей кресло, что находится во главе стола, Валера ощущает себя истинным королем всех дел, вершащим судьбы. На полированных полках, словно драгоценные камни, многотомные произведения великих авторов и позолоченные статуэтки. За окном простирается улица Николая Ершова, где автомобили, подобно светлячкам, проносятся под мягким желтым светом уличных фонарей. А за массивной дверью кабинета доносится приглушенный шум оживленного зала: смех, раскатистый гогот парней и звонкое хихиканье девчонок, которых те не стесняются щипать за упругие места.       Чтобы добраться до Туркина, нужно пройти непростой квест из двух надежных постов охраны. Первый на входе в здание, второй — уже внутри зала, где цепные псы Туркина блюдят порядок. А у самой двери кабинета за небольшим, скромным столом сидит Юленька Титова — молодая двадцатилетняя девушка, только-только окончившая экономический факультет. Она невысокая, изящная, почти хрупкая, с волнистыми волосами цвета спелого каштана, которые обрамляют ее круглое личико. На ней строгая, идеально сидящая юбка-карандаш, а белая рубашка, слегка мятая, выглядит так, будто она, недолго думая, позаимствовала ее из отцовского гардероба. От Юли всегда исходит тонкий приятный аромат — смесь духов и чего-то неуловимо женственного, — а волосы аккуратно уложены в изящную прическу, подчеркивающую длинную шею. За короткое время Юленька умудряется найти общий язык со всеми парнями, а особенно — с Валерием Александровичем. Первым делом они оценили ее простую, открытую натуру и заразительный смех, ведь она не прочь посмеяться над их шутками. Туркин же прибывает в неописуемом восторге от ее молниеносной реакции и идеального выполнения любых поручений. Кажется, Юля настоящая фея: от срочной доставки костюма в химчистку до скрупулезного ведения самых сложных бухгалтерских схем Туркина.       Времени на работе Валера проводит с каждым днем все больше, будто пытаясь спрятаться от реальности или, наоборот, поглотить ее целиком. Новость о том, что Танганов выжил, его не удивила — такие люди редко уходят просто так. Однако вызвала бурю эмоций, смешанную с ледяной злостью. Турбо надеялся, что вопрос с Уралом закроется так же стремительно, как и возник, но реальность оказалась куда более жестокой и непредсказуемой — все по пизде. Известие о покушении на Танганова ядовитой стрелой достигло ушей его отца. Узнав о случившемся, тот немедленно поднял на уши всю «высокопоставленную» Казань — от самых верхов до низов. По его приказу действуют все возможные ресурсы, чтобы найти «упырей», которые посмели совершить такое зверство. Эти суки не сидят сложа руки, они где-то рыщут, и рано или поздно, Валера уверен, они постучат в дверь его кабинета. Именно по этой причине в углу, погруженный в тень, сидит полковник юстиции Николай Алиханович Зайнулин, занимающий пост заместителя министра внутренних дел. На его пятидесятилетних плечах с гордостью красуются погоны. Внушительное пузо, похожее на бочонок, выпирает из-под форменной одежды, а на макушке лишь редкие тронутые сединой волосы. Взгляд, острый и внимательный, сканирует все вокруг, выискивая малейшие детали.       Это их первая встреча после знакомства за барной стойкой «420» несколько дней назад.       Зайнулин, словно истинный ценитель, медленно крутит в руке тяжелый хрустальный бокал, наполненный янтарной жидкостью. Аромат алкоголя, густой и обволакивающий, смешивается с запахом сигарет, витающим в кабинета.       — Коньяк неплох, Валерий, — произносит он с едва заметной снисходительной улыбкой. — И сыр вкусный, польский?       Валера медленно опускается на мягкий кожаный диванчик, располагаясь правее от полковника.       — Поддерживаю отечественных производителей, Николай Алиханович. Я слышал, вы вчера заезжали к нам, играли в рулетку. Очень жаль, что не застал вас. Были дела в городе, сами понимаете, — он делает паузу, наблюдая за реакцией полковника. — Как игра? Удалось забрать куш?       Николай Алиханович, не моргая, держит взгляд Туркина. Выражение лица остается невозмутимым.       — Не мой день был, — коротко бросает он. — Гостям из Москвы свезло больше.       Валера делает глоток из своего бокала, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается по горлу. Он едва заметно усмехается.       — Насколько? — Валера наклоняет голову. — Мне доложили, что вы даже часы свои заложили. Кстати, — он со звоном ставит свой бокал на полированный столик. Из нагрудного кармана пиджака медленно, с театральной паузой, достает золотые часы. На кожаном ремешке, изящной гравировкой выведено: «С наилучшими пожеланиями любимому Николаю!». Турбо аккуратно кладет их перед Зайнулиным. — Вот они. Не желаете забрать?       Полковник делает несколько быстрых, почти судорожных глотков коньяка. Глазки начинают беспокойно бегать по комнате, а руки едва заметно подрагивают.       — Что хочешь за них? — наконец произносит он.       Туркин упивается моментом.       — Дружить, — отвечает Валера. — Вы человек первой величины в нашем городе, Николай Алиханович. Я тоже, только, скажем так, с обратной стороны. Нам с вами надо держаться рядом. Это будет полезно и для вас, и для меня, — он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Танганов — знакомая фамилия, правда? — Зайнулин слушает молча, его лицо остается непроницаемым. Он не перебивает, не задает лишних вопросов. — Так вот, — продолжает Валера, наклоняясь вперед, — мне нужно, чтобы в нашем городе эта фамилия больше не звучала. Вы поможете мне, а я, в свою очередь, не останусь в долгу перед вами.       Николай Алиханович сглатывает ком, застрявший у него в горле. Выходит шумно и нервно.       — Ты хоть понимаешь, кто носит эту фамилию? Я своей головой из-за твоих бандитских делишек рисковать не буду, — полковник отводит взгляд, потому что в глазах напротив он видит собственное отражение — загнанного в угол человека.       — Николай Алиханович, зачем все так усложнять? — Валера вновь склоняет голову, на этот раз его голос звучит мягче, почти убаюкивающе. — К тому же, — он приподнимает уголки губ в едва заметной, хищной улыбке, — у меня есть еще кое-что для вас.       Он плавно поднимается на ноги. Подходит к сейфу и прикасается к нему тонким ключом. Дверца тихо откидывается, открывая взору содержимое. Валера достает несколько цветных карточек, тонких, глянцевых. Аккуратно раскладывает их перед Зайнулиным, а затем, с той же неспешностью, возвращается на свое место. Первое фото: полковник, облаченный в дорогой костюм, сидит в зале «420», его обнимает молодая привлекательная девушка. Второе фото: снова Николай Алиханович, но уже в другом окружении. Он стоит у стола для игры в рулетку, взгляд сосредоточен, а рядом — сияет дама.       Николай Алиханович, словно завороженный, берет карточки в руки. Он перебирает их, а пальцы слегка дрожат. Лицо, до этого пытавшееся сохранить невозмутимость, начинает выдавать его. Он краснеет, нижняя челюсть сжимается, а рука поднимается к макушке. В этой игре Туркин ходит с козырей, и Зайнулин вынужден брать.       — Это может в любой момент оказаться у вашей жены. Любовь Алексеевна, верно?       Полковник молчит. Взгляд исподлобья направлен на Валеру. Губы напоминают тонкую нить.       — Пугать меня не надо, я уже давно пуганный, — произносит он. — Я таких, как ты, Валера, знаешь, сколько уже видел? Сиди лучше и не рыпайся, а то я ведь быстро доложу, где сидят Валера Турбо и прихвостни его. Повяжут и пикнуть не успеешь, понял?       Туркин будто только этого и ждал, театрально вздыхает, вскидывая руки к потолку.       — Эх, полковник, — притворно разочаровывается. — Я думал, мы поймем друг друга. Тем более когда вы должны моему заведению сумму с четырьмя нулями.       Лицо Зайнулина вытягивается.       — Твоему? С какого, — он запинается, подбирая слова, — перепуга твоему, а?       — С такого, что мое имя стоит в документах. И лучше бы вам, Николай Алиханович, поскорее вернуть свой долг. Иначе мои мальчики постучат к вам. И говорить будут уже по-другому, как умеют только они. И тогда Любовь Алексеевна узнает о ваших грешках. Думаю, она разочаруется.       Напряжение повисает в воздухе, плотное и осязаемое, как предгрозовая духота.       — Танганов — птица высокого полета, — говорит Зайнулин. — И то, что произошло с его сыном, он так просто не оставит.       На лице Валерия расцветает довольная улыбка, сравнимая с тем, как выглядит мартовский кот. Он абсолютно уверен, что получит от Зайнулина то, что хочет.       — Мне будет достаточно того, что они оба упакуют свои чемоданчики и покинут Казань, — обрисовывает условия Турбо. — Нашу гостеприимность они почему-то принимают за слабость. А мы ведь люди сильные, а самое главное — верные себе. Николай Алиханович, вы поможете мне, а я вам. Ваш долг будет забыт.       Зайнулин облегченно выдыхает.       — А фотографии уничтожены, — добавляет он. — Жена не должна узнать об этом.       — Конечно. Слово Валеры Турбо.       Туркин вытягивает руку. Зайнулин колеблется. Он долго думает, но в итоге с тихим вздохом пожимает.       Рыба на крючке.       Николай Алиханович покидает кабинет стремительно, не удостоив хозяина даже прощальным взглядом.       Валерий же, напротив, не спешит уходить. Он наслаждается моментом, ощущая вкус победы. Около полуночи, когда город уже погрузился в сон, он накидывает на плечи кожаную дубленку. Запирает дверь на ключ. В коридоре, освещенном тусклым светом настольной лампы, Юленька скрючена над бумагами. При виде начальника вскакивает, словно подпрыгнув на пружинах. «На сегодня свободна», — бросает Валера, не замедляя шага. — «Завтра в двенадцать чтоб была. Сутулый за тобой заедет, как всегда», — добавляет он напоследок. В главном зале на угловых диванах восседают его псы. Парни громко ржут над чем-то. Сутулый руку вместо хера подставляет и вращает ею в воздухе, вызывая еще более громкие раскаты смеха у остальных. Только Зима сидит чуть поодаль, погруженный в себя. Его взгляд прикован к одной точке, он не моргает, словно застыл во времени. Валера бросает короткое: «Илюшки, дело есть». И не дожидаясь реакции, направляется к выходу. Сутулый и Раушенбах тут же следуют за ним. «К Кащею. Разговор имеется», — поясняет Валера через плечо.       До родного района они доезжают быстро, мчась по пустым улицам. Валера на «бэхе» впереди, за ним следуют Сутулый и Раушенбах на своих автомобилях. Первым делом заруливают к качалке, но дверь оказывается заперта. Не теряя ни минуты, они разворачиваются и через пять минут уже стоят перед старым обшарпанным домом, в котором живет Паша. Валера, выйдя из машины, бросает: «Ждите здесь». Сам же он решительно направляется к подъезду. Он подходит к нужной двери и трижды стучит — сильно, ровно. Через минуту через дверь доносится заспанный голосок Светы.       — Кто там?       — Свои. Кащея позови, разговор есть, — отвечает Туркин, не терпя возражений.       Соловьева больше ничего не спрашивает. Спустя некоторое время дверь перед Валерой медленно отворяется, и на пороге появляется Кащей. Заспанный, с растрепанными волосами, с усталым, но все еще настороженным взглядом. Он приглашает Туркина войти, но без прежнего радушия.       — Хули надо? — не подбирая слов, спрашивает он, голос хрипит ото сна.       Валера, не снимая обуви, бесцеремонно проходит на кухню. Без приглашения садится за стол. Кащей занимает место напротив. В его руке появляется сигаретка, которую он закуривает. Дым медленно поднимается к потолку. Валера чиркает спичкой, пламя вырывается из нее. Сигарета начинает тлеть, и он медленно выдыхает дым, направляя его вверх.       — Я хочу завязать с наркотой, — произносит Турбо. — Полностью.       Кащей усмехается, чуть прищуривается.       — Интересно, — хмыкает он, выпуская тонкую струйку дыма.       — Мы отлично работаем вместе, Кащей, — Валера делает небольшую паузу. — Давай просто сменим вид деятельности, так сказать. Уйдем в рэкет. Там есть деньги. И не нужно будет ничего башлять Боцману в Москву. Полная независимость от столицы, Паш. Пацаны только рады будут, — Валера говорит это с полной убежденностью, он уже видит их новое светлое будущее.       Кащей, однако, остается скептичен. Он медленно качает головой, выпуская очередную порцию дыма.       — Бабки крутятся в этом твоем рэкете какие? Хуйня. Пацаны просядут, думаешь, они тебе спасибо за это скажут? Да нихуя. Только говном будут поливать, — он выдыхает.       Валера молчит. Слова Кащея пылью оседают в воздухе. Глубокий, долгий вдох, будто он собирает последние крохи терпения. Туркин приехал сюда не для пустых разговоров, а для того, чтобы решить все вопросы с Кащеем раз и навсегда. Еще год назад он послушно выполнял приказы Паши, как дрессированная лошадь в цирке, не задавая лишних вопросов. Но теперь все изменилось. Он не намерен молчать или быть пешкой в чужой игре. Если потребуется, он достанет из кармана дубленки пистолет. Валера не идиот, он понимает, что Кащей никогда не был его кентом или тем, на кого можно положиться в критический момент. Единственная нить, связывавшая их, рвется. Теперь у Кащея есть власть над пацанами, а у Валеры — связи. Они оба имеют то, чего им раньше отчаянно не хватало.       — Я даю тебе выбор, Кащей, — произносит Валера. — Либо ты со мной, либо я выхожу и забираю пятьдесят процентов от общака — моя доля. Думаю, ты сам видишь, какие пацаны уйдут за мной, а какие останутся с тобой. У меня офис в центре, связи в министерствах, а ты сидишь в подвале и думаешь, что Светкин отец тебе жизнь спасет. Хватит уже, нахуй. Пора выходить на новый уровень.       Паша хмурится. Он раздраженно вздыхает.       — Ты мне, значит, выбор даешь? Я тебя из грязи в князи вывел, я тебя наверх поднял! Ты мне, сука, пятки лизать в благодарность должен, а ты про какой-то выбор рассказываешь?       — Я тебе нихуя не должен, понял? Пока ты там по вене пускал и слюни пузырями дул под приходом, я жопу рвал, чтобы мое имя знали нужные люди. Я стрелял, угрожал, рисковал всем, а ты мешком на диване валялся, в отключке. Так с какого хуя я тебе че-то должен, а?       — Потому что, если бы не я, — парирует Кащей, — сидел бы ты до сих пор на одном уровне с Зимой и руководил какой-то там скорлупой. Напомнить тебе, кем ты был? Никем!       — А кем ты стал? — не остается в долгу Валера. Он знает, где ударить, и не боится это делать. — Ты — грязь под ногтями, понял? Твое слово — ничто. Ты был готов отдать то, что мы отбирали потом и кровью, лишь бы ничей папочка тебя не тронул. Вот твоя «власть».       — Слышь ты, блять! — Кащей вскакивает, его лицо искажается от ярости. — Молодец-огурец, нахуй! Все ты один для пацанов! Только Боцмана привел я, его связи нас от многих проблем спасали. Жопу твою в ментовке Соловьев прикрывал, чтобы к тебе не в тот же день в хату вломились! Про это ты, блять, забыл, ага? Думаешь, это все просто так было? А единственное, что сделал ты, — это упек Танганова в больничку. А его батя теперь рыщет по городу. Кайф!       — Зато я не отдал этому пидору то, что наше по праву, — говорит Туркин холодно и презрительно. — В общем, — он медленно поднимается на ноги, — я все тебе сказал. Если ты не со мной, ты против меня. Я свою долю заберу. Рынки — все мои. Доля в общаке — половина. А ты и дальше толкай наркоту. Раз тебе это так нравится. Убогому — убогая жизнь и смерть, понял?       — Запомни сам это, Турбо, — фыркает Кащей.       Валера, не удостоив Пашу даже взглядом, разворачивается и направляется к выходу. Он резко распахивает дверь и с такой силой захлопывает ею за собой, что она угрожающе сотрясается, готовая сорваться с петель. Звук удара эхом разносится по пустому подъезду.

***

      Дверь с грохотом захлопывается. Света от испуга вздрагивает. Повисает секунда абсолютной тишины, а затем из кухни доносится отчетливый звук разбившегося стекла — возможно, стакан или чашка, сорвавшиеся со стола под натиском гнева Паши.       Соловьева повязывает халатик, скрывая тело в мягкой ткани. Аккуратно, почти крадучись, она направляется к кухне. Из полумрака коридора заглядывает в ярко освещенную комнату. Паша стоит спиной к ней, у окна, его силуэт напряжен, плечи ссутулены. На полу сверкают осколки. Он курит — медленно, точно пытаясь унять внутреннюю бурю.       Света видит его и понимает — вся их жизнь летит в пропасть. Два человека, связанные по рукам общей зависимостью, отчаянно стараются вытащить друг друга из болота, но лишь глубже увязают в нем. Она как никогда стремится найти хоть какой-то островок надежды, зацепиться за возможность вытянуть их обоих к свету. Старается быть терпимее, спокойнее, даже когда внутри все кипит от страха и отчаяния. Периоды между приемами «сладкого» становятся все тяжелее и короче. Она уже вынуждена ходить в аптеку в соседний район, потому что в ближайшей фармацевт, кажется, что-то заподозрила и отказалась продавать ей подходящие лекарства.       Света ощущает себя пленницей, прикованной невидимыми цепями к собственным желаниям. Руки и ноги, словно онемевшие, отказываются повиноваться ее воле. Она пытается бороться, вырваться, но каждый шаг — это еще один виток спирали, утягивающий глубже. Всякий раз, когда она находит в себе силы сказать «нет», когда надежда брезжит в темноте, это длится недолго.       Несколько часов — и вот она уже бьется в агонии, раздираемая нестерпимой тягой. Волосы, вырванные из собственной головы, становятся свидетелями ее отчаяния. Кожа на запястьях и предплечьях искусана до крови, ногти сломаны в попытке ухватиться хоть за что-то, кроме наваждения. Боль — физическая и душевная — обращается постоянным спутником. Она жжет изнутри, разрывает тело, заставляет кричать, но крик тонет в бездонной пропасти зависимости. Она хочет вырваться. Так сильно. Видит свет в конце туннеля, представляет себе жизнь без этой грызущей пустоты. Но слабость оказывается мощнее. Сдается. Потому что не может. Потому что эта жажда, этот голод внутри — они сильнее нее самой.       И вот, вновь и вновь, она падает, разбитая, но не сломленная окончательно, ожидая следующего приступа, следующей битвы, которую, скорее всего, снова проиграет.       И Света прекрасно знает, что Паша сейчас не в лучшем состоянии. Он употребляет куда более серьезные вещества, чем она. И она чувствует себя абсолютно бессильной. Что она может сделать? Как помочь ему, когда она сама не может спастись? Ей кажется, что ничего. И это осознание — самое страшное.       Света, осторожно переступая через сверкающие на полу осколки, подходит к Паше сзади. Тихий шорох тапочек нарушает напряженную тишину. Она обнимает его, обвивая руками грудь, и переплетает пальцы в замок. Ее дыхание ровное, спокойное, будто она пытается успокоить его бурлящую внутри бурю. Щекой прижимается к Пашиной спине, вдыхая его неповторимый аромат. Это запах, присущий только ему, — смесь дыма и табака, чего-то неуловимо родного и отчаянно притягательного.       В этот момент, ощущая тепло его тела, его дрожь, Света испытывает невыносимое желание забрать всю его боль, все его страхи и опасения себе. Она готова взвалить на себя всю тяжесть его страданий, лишь бы он не мучился так. Хотя бы немного, хоть на краткий миг. Ее объятия — это безмолвная мольба, попытка передать ему свою силу, любовь, свое желание защитить его от самого себя.       — Солнышко, — первым нарушает тишину Паша, голос звучит хрипло. — Прости меня.       Света недоуменно хмурится, пытаясь понять, что происходит. Она медленно поднимает глаза на Пашу, вглядываясь в его лицо с предельной внимательностью.       — За что? — тихо, с ноткой недоумения.       — За все, — Паша вздыхает. — Из-за меня мы в этой жопе теперь. Ты этого точно не заслуживаешь. Ты должна на море отдыхать, в Москве жить, по светским мероприятиям щеголять, а не со мной в этой хрущевке борщи литрами варить. Ты была создана Богом не для этого.       — Паш, ты что такое говоришь вообще? — ее взгляд становится еще более пристальным.       — Послушай, — Паша выкидывает бычок в форточку, который тут же гаснет в ночной темноте. Он разворачивается лицом к Соловьевой, резко, почти грубо, но не со зла, хватает ее за плечи. Глаза, полные боли и решимости, смотрят прямо в душу, словно пытаясь донести что-то важное, что не выразить словами. — Я люблю тебя. Я пиздец как редко говорю тебе это, но это правда. Если бы не ты, я бы уже гнил где-нибудь в яме в ауле. Ты заставляешь меня всегда возвращаться. И я хочу, чтобы ты жила свою лучшую жизнь. Я тебе ее дать не могу пока. Мне кажется, будет лучше, если ты вернешься к родителям, постараешься поступить туда, куда хотела…       — Ты бросаешь меня? — слова слетают с губ Светы с трудом, еле слышно.       Сердце начинает биться как бешеное, отдаваясь глухими ударами в ушах. Ноги подкашиваются, а в груди разливается ужасное давящее ощущение, словно в нее залили бетон и он медленно, неумолимо затвердевает.       — Ты слышала, что сказал Турбо. Я либо с ним, либо против него. И я против. Поэтому будет резня. Никто из нас не станет отдавать другому то, что мы заработали вместе. И я не хочу, чтоб это тебя хоть как-то коснулось. Сейчас в моей жизни полная жопа, солнышко. А ты должна светить, мне или какому-то другому хую. Но ты должна. Понимаешь?       — Нет. Я не согласна, — слова слетают с губ Соловьевой с неожиданной для нее самой твердостью. — Если ты думаешь, что можешь решать за меня, то ты ошибаешься. Я сама знаю, как мне будет лучше. И я выбираю тебя. Со всем этим пиздецом, что сейчас происходит. Вместе до конца, помнишь? Я научилась варить этот ебаный борщ не просто так, а для тебя. И никому другому варить его не хочу. Понимаешь? — она возвращает Паше его же фразу.       Паша молчит. Тягуче, мучительно долго. Его взгляд, прикованный к ее глазам, кажется, проникает сквозь нее, в самые потаенные уголки души. О чем он думает? О возможных последствиях? О ее смелости, граничащей с безрассудством? Или о том, что, возможно, он нашел ту, ради которой стоит бороться? Соловьева не знает. Она лишь чувствует, как его тело напрягается, а затем он прижимает ее к себе так крепко, словно боится, что она может растаять, исчезнуть в воздухе, как призрак.       Света смотрит на Пашу, и ее сердце сжимается от ужаса. Страх, липкий и леденящий, пронизывает до самых костей. Потерять Пашу… Эта мысль сама по себе невыносима. Она не может представить свою жизнь без него, без его смеха, шуток, запаха, присутствия, которое, несмотря ни на что, является для нее якорем в бушующем море. Этот страх, такой острый и всепоглощающий, пробуждает в ней детские воспоминания. Она видит себя маленькой девочкой, рыдающей над потерянной куклой — своим единственным сокровищем, своим миром. Тогда казалось, что эта потеря — конец всему. Сейчас, глядя на Пашу, она понимает, что это будет куда страшнее, чем утратить куклу. Она уже лишилась мамы и отца. Эти раны оставили глубокие порезы на душе. Если она останется без Паши, Света знает наверняка — она сойдет с ума. Бесповоротно.       Если ее любовь — это то, что может его спасти; если ее свет — это то, чего Паше так не хватает, то она готова отдать ему всю свою любовь. Ее любви хватит на двоих. Она будет его светом, опорой и спасением. Она не позволит ему уйти. Она будет бороться за него. За них.       — Выходи за меня, солнышко, — вдруг говорит Паша. — Давай тогда уж вместе до конца жизни.       — Согласна, — спокойно отвечает Соловьева, — давай.

***

      Аня просыпается с непривычной легкостью. Первое, что она осознает, — это яркий свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, и отсутствие традиционной утренней тревоги. Она медленно моргает, привыкая к освещению, и взгляд падает на часы на прикроватной тумбочке. Начало одиннадцатого. Такое позднее пробуждение кажется чудом. Но еще большее чудо — массивное мужское тело, мирно посапывающее по левую руку. Валера.       Это первый раз с тех пор, как они сошлись, когда сама судьба решила подарить им этот спокойное, декабрьское утро. Аня позволяет себе нежиться в объятиях кровати, наслаждаясь каждым мгновением. Она переворачивается с боку на бок, трет глаза кулачком, волосы рассыпаются по мягкой подушке. Аня тянет ножки. Валера рядом не шевелится, дыхание ровное и глубокое, он спит крепким, безмятежным сном. Аня устраивается поудобнее, положив голову на его руку, кутается глубже в теплое одеяло и прикрывает глаза, предвкушая еще пару минут блаженного ничегонеделания. И тут же, прежде чем она успевает провалиться обратно в дремоту, чувствует легкий, нежный поцелуй в лоб. Валера не спит.       Он наслаждается этим моментом с ней. И в этот миг все кажется идеальным.       Сердце Ани отзывается на прикосновения Валеры трепетным дрожанием. Это та всепоглощающая любовь, которая наполняет до краев, заставляя каждую клеточку существа вибрировать от счастья. Она чувствует, как эта любовь прорастает в ней нежным цветком, распускающимся в самой темной глубине души. И Аня благодарна Богу за это безмерно. За то, что все сложилось именно так. За то, что она больше не терпит свою жизнь рядом с мужчиной, которого ненавидит, чье присутствие причиняло ей невыносимую боль. Вместе с ним каждый день был борьбой, каждый вдох — мучением.       Теперь же, когда рядом Валера, жизнь Ани наполнена смыслом, светом. Ее любовь к Валере — это не просто чувство, это состояние бытия. Это когда каждый его взгляд, каждое слово или жест наполняет силой и смыслом. Это когда она готова отдать все, лишь бы видеть его счастливым, лишь бы он знал, как непоколебимо она его любит. Аня готова пройти с ним через любые испытания, потому что уверена: их любовь — это тот самый маяк, который укажет путь даже в самой густой тьме.       — Давно не спишь? — хрипит сонно Валера. Он сжимает Аню в объятиях посильнее, словно боясь, что она вот-вот ускользнет. Его рука гладит ее по спине, и это простое прикосновение заставляет Аню расслабиться еще больше.       — Только открыла глаза, — улыбается Аня. Она прижимается к нему ближе, наслаждаясь теплом мужского тела и ощущением абсолютного покоя. — Даже не верится, что почти обед, а мы спим. Кажется, я в раю. Не хочу покидать его…       — И не надо, Анечка, — шепчет Валера ей на ухо, дыхание щекочет кожу. — Заедем к маме? Она буквально требует нашего присутствия.       Аня слегка отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Ты ей сразу рассказал о нас? — спрашивает она. На самом деле, ей не так уж и важно, когда именно Антонина Сергеевна узнала об их отношениях. Аня уверена, что мама Валеры наверняка этому несказанно рада.       Валера усмехается, глаза блестят.       — А хули слона за деревом прятать? И так же все ясно будет.       Аня смеется, соглашаясь с его логикой. Все очевидно, как белый день.       Их утро превращается в неспешный, чувственный танец. Аня растворяется в ласках Валеры, ощущая, как его руки исследуют ее тело с нежностью и страстью. Он касается Аниных волос, зарываясь пальцами. Его ладонь скользит по изгибу ее бедра, аккуратно поглаживая, а затем переходит на спину, лаская кожу. Его пальцы осторожно касаются женской груди, вызывая волну мурашек.       Валера одержим, Аня знает это. Анины поцелуи для него словно глоток воздуха, которого он так долго был лишен. Он исследует Анины щеки, шею, оставляя влажные следы, а затем спускается к соскам. Аня не сдерживает стон.       Утренний секс с Валерой не похож на их первый раз, тогда все было наполнено неопытностью и страхом. Сейчас же, когда Аня познала, какой ужасной может быть близость с нелюбимым человеком, она особенно ценит эту бережность. Валера прикасается к ней так ласково, словно боится сломать хрупкое создание. Его движения медленные, плавные, наполненные глубокой любовью и уважением. Аня отвечает ему взаимностью, ее тело отзывается на каждое его прикосновение. В этот момент существуют только они, сплетенные в едином порыве, дыхание, слившееся в один ритм, и их любовь, наполняющая все вокруг.       Аня, выбравшись из душа, ощущает новую волну вдохновения. Она подходит к шкафу, который заполнила совсем недавно, перевезя сюда весь свой гардероб из родительского дома. Пальцы скользят по гладкой ткани, перебирая вещи. Взгляд останавливается на нем — платье-футляр глубокого синего цвета. Оно сидит идеально, облегая каждый изгиб, подчеркивая фигурку. Зимние сапоги на тонкой шпильке — шикарное дополнение. Подойдя к большому зеркалу, Аня крутится перед ним, разглядывая себя со всех сторон. Волосы после душа укладывает в мягкие волны, спадающие на плечи. Макияж сдержанный, но эффектный: тонкие стрелки, подчеркивающие глаза, и яркая красная помада, делающая губы выразительными. Она улыбается своему отражению, чувствуя себя настоящей королевой.       Валера, сидя уже в тачке, наблюдает за ней и не может оторвать взгляда. Он восхищается не только красотой, но и уверенностью, которая исходит от нее. Он смотрит на Аню с той особой нежностью, которая есть только для нее.       Холод пробирает сквозь дорогие капроновые колготки из Италии, которые Пушкина купила в ателье, но Аня старается не показывать этого. Валера, заметив дрожь, врубает печку на полную мощность. Спустя какие-то три минуты салон наполняется таким приятным теплом, что Аня может наконец расстегнуть свое пальто.       За двадцать минут они добираются до родного района. По пути заезжают в гастроном — торт к чаю совершенно необходимая вещь для такого случая. Когда «бэха» сворачивает на знакомые улицы, Аня замечает, как Валера дышит глубже, а его взгляд чаще скользит по окнам машин, по прохожим — это его территория. Вот и подъезд. Короткий звонок в дверь, и на пороге появляется Антонина Сергеевна. В домашнем халате, с доброй улыбкой, она ждет их.       Как только Аня переступает порог, Антонина Сергеевна крепко заключает ее в свои объятия. Аня отвечает на это с такой же силой, прижимаясь к матери Валеры, как к родной.       — Анечка, я так рада, так рада! — повторяет Антонина Сергеевна дрожащим от переполняющих эмоций голосом. Она отстраняется, но не отпускает Аню, рассматривая ее с неподдельным восторгом. — Моя хорошая, ты такая красивая, просто золото! Разувайтесь давайте. Там Катюша уже ждет вас.       Валера, вручая матери торт, не удерживается от вопроса:       — А батя где?       Антонина Сергеевна машет рукой.       — Да пошел с мужиками своими в гараж, нажрется, поди, там как обычно, — говорит она, вздыхая. — И хорошо, что ушел. Без него даже лучше будет.       Аня и Валера входят на кухню, где их уже ждет накрытый стол. Аромат запеченной курицы с картошкой, аппетитно румяной и золотистой, смешивается с запахом свежего хлеба. В большой вазочке красуются яркие фрукты и конфеты, а на отдельной тарелке разложены тонкие ломтики сервелата и сыра. Катя, увидев брата, не может сдержать восторга. Она запрыгивает на него с ногами и крепко обхватывает. «Валерка, ты чего так редко приезжаешь? — ворчит она, но тут же, понизив голос до заговорщического шепота, добавляет, прижимаясь к его щеке: — Но я так рада за тебя и за твою красотку!». Валера улыбается, стряхивает ее с себя и оставляет нежный поцелуй на щеке.       — Иди, Катюша, садись на свое место, — мягко просит Антонина Сергеевна, наблюдая за этой сценой с теплой улыбкой.       Обед проходит в неторопливой, уютной атмосфере. Говорят обо всем и ни о чем. Антонина Сергеевна, не скрывая своей радости, снова и снова благодарит Аню за то, что она вернулась к Валере, за то, что они снова вместе. Аня, чувствуя себя все более расслабленно и комфортно, рассказывает об учебе, о работе. Валера, в отличие от нее, о своей работе умалчивает, лишь коротко бросает: «У меня все хорошо». Аня, однако, знает, что это не совсем так. После обеда Катю отправляют смотреть телевизор. Тогда разговоры становятся более серьезными. Антонина Сергеевна, обеспокоенная, спрашивает сына, все ли у него хорошо. Валера лишь сдержанно кивает: «Все в порядке, мам. Не стоит волноваться».       Антонина Сергеевна стреляет глазами в Аню. Взгляд ее полон невысказанных вопросов и тревог, но Аня лишь осторожно улыбается, не желая перечить словам Валеры. Она понимает, что сейчас не время для ее мнений, для выяснения отношений. Пусть лучше Антонина Сергеевна спит спокойно, не думая о том, что ее сын в любой момент может оказаться прибит к земле свинцовой пулей.       Аня и Валера еще немного сидят, пьют чай с тортом. Затем под предлогом «дел-делишек», как объясняет Валера, они уходят. Как только усаживаются в «БМВ», Валера вдруг начинает нервно потирать руки, а голос становится слегка неуверенным:       — Анечка, у меня есть кое-что для тебя. Я ждал Нового года, чтобы подарить, но подарок уже пригнали, так что, думаю, ну его нахер, сейчас вручу, ага?       Аня хмурится, не понимая, что происходит, но молча кивает. Они едут обратно в центр, на улицу Ершова. Из колонок разливается голос Криса Кельми, и Аня тихонько подпевает: «Ночное рандеву на бульваре роз. Ночное рандеву в фейерверке грез…». По городу спешат жители, поглощенные своими заботами: у магазина женщина в огромной шубе стучит сапогами, стряхивая с них снег; через перекресток у гастронома очередь из десятка человек, а на окне висит объявление: «Колбасы и сыра нет. Дефицит»; на светофоре пожилой мужчина с тростью еле держится на ногах, а рядом с ним совсем крошечная девочка, лет пяти от силы, тащит за собой авоську, набитую луком и гречкой.       Глядя на эту картину, Аня невольно задумывается о происходящем в стране. Видимо, все двести восемьдесят миллионов человек скоро окажутся в полной, как сказал бы Валера, жопе.       «Бэха» плавно останавливается перед дверями казино «420». Аня, чувствуя, как легкое волнение смешивается с предвкушением, выходит из машины и следует за Валерой. Внутри приглушенный гул и запах табака. Охрана на входе, заметив Валеру, тут же пропускает их, приветствуя с уважением: «Валерий Александрович, Анна Ильинична». У бара уже стоит компания. Женское сердце наполняется искренней радостью при виде пацанов. Они гогочут, размахивая руками, пьют водку из граненых стаканов. При появлении Валеры и Ани громкость их разговоров немного стихает, все взгляды обращаются к ним. С Туркиным здороваются рукопожатиями.       — Анка-хулиганка, — с улыбкой отзывается Зима, подходя ближе. — Что за красота? Ну королева, не меньше.       Аня, поймав взгляд Вахита, поддразнивает:       — А чего же не императрица?       — Это звание он Юльке отдал, с барского плеча, епта, — тут же подкалывает его Сутулый, в усмешке кривя губы.       Валера наклоняется к Ане и шепчет: «Я сейчас в кабинет быстренько заскочу и вернусь, постой здесь».       Аня кивает. Она остается у бара, наблюдая за разворачивающейся сценой.       — Эх, зимушка-Зима, ловелас ты мой, — Радио, потрепав Вахита по голове, улыбается. — Ты только жопу не хмурь, Юлька наша кислых пацанов не любит.       — Слышь, пошел на хуй, купидон херов, — не остается в долгу Зима с притворной обидой, но в глазах мелькает искорка веселья.       Аня тихонько смеется, наблюдая за их перепалкой.       — А Юля уже в курсе, что… — начинает было Аня, но Сутулый, словно прочитав ее мысли, перебивает:       — Что Зима яйца к ней подкатывает? Ну, если это по коробке конфет «Красный октябрь» понятно, то да. Но наш, блять, влюбленный, кроме этого, ничего придумать не может.       — Да какая, нахуй, коробка конфет, — возражает Зима. — Я ей цветы дарил! Целый букет!       — Который в цветочном за углом спиздил, — ухмыляется Сутулый.       — А ты, Сутулый, не завидуй, — парирует Зима. — Сам-то, небось, не знаешь, как с девчонками знакомиться. Так и будешь один сидеть, как сыч.       — Это я-то как сыч? — возмущается Сутулый. — Я просто скромный, блять! Не то что некоторые — лезут куда не просят, а потом ноют, что Юлька послала стул жопой на баре полировать.       — Да эт у них романтика такая, — подключается к разговору Рука. — Ща месяцок на цыпочках перед ней побегает и личным охранником станет, получит повышение.       — Ага, охранник, — ржет Радио. — Будет ее до дома пешком провожать и на работу на автобусе привозить.       — Ну знаешь ли, — Зима прищуривается. — Юлька — она ведь как… как бриллиант. Красивая, нежная, но с характером. Ее беречь надо. Поэтому буду на тачке Сутулого ее возить, а он пусть сзади ждет.       — Ага, ага, — возмущается Сутулый. — Разбежался. Иди конфет Юльке еще купи. Вот это романтика!       — А ты сам-то ей что подгонял? — спрашивает Радио. — Открытку с надписью «Уважаемая Юлия»?       — Я с ней по-деловому, — отвечает Сутулый. — Она мне кофе варит, я ей благодыр выписываю. Все по чесноку.       — Вот видишь! — Зима победно вскидывает руку. — А я — романтик! Я ей стихи пишу!       — Какие стихи? — вступает Аня, смеясь. — Про то, как она тебе кофе вкуснее всех варит?       — Типа… «Юлька, Юлька, ты моя богиня, без тебя мой день — сплошная хуйня…» — гогочет во весь голос Рука, а следом подхватывают и остальные, и сам Зима.       — Охуеть! — восхищается Радио. — Ты прямо Шекспир нашего времени, Васька!       — Да ладно вам, — наигранно смущается и машет рукой Белогородцев.       — Зима, а вдохновляют тебя, значит, ее пизда и умение бумажки перебирать? — подначивает Сутулый. — Ценный сотрудник.       — Ценнее не бывает! — подтверждает Зима, но тут же, понизив голос, обращается к Ане: — Ты только, Анка, не говори Юльке, лады? А то мне потом пиздюлей от нее получать.       Аня смеется, но кивает.       Вместе с Валерой, легко перебирая каблучками, появляется Юленька. В руках она держит стопку документов, которые показывает Туркину, и тихо, почти неслышно щебечет ему что-то на ухо. Любая другая девушка, оказавшись на месте Ани, наверняка бы почувствовала укол ревности. Но Аня отличается. Она искренне верит в моральные устои Валеры, в его преданность. Она уверена, что он никогда не изменит ей, что его верность — это не просто слова. Хотя как знать, возможно, она ошибается и это лишь ее собственная наивная вера.       — О-о-о, — протяжно тянет Васька, наблюдая за Юлиной грациозной походкой. — А вот и наша императрица пожаловала! Юленька, не окажете ли мальчикам услугу? Угостите нас своим коронным… кофе, конечно!       Юля невинно хлопает ресницами.       — Василий Степанович, а не пойти ли вам… на хуй, конечно! — добавляет она с откровенной усмешкой. — Анна Ильинична, здравствуйте, — она поворачивается к Ане, тон меняется на сдержанно-вежливый. — Прекрасно выглядите. Валерий Александрович, я поняла, бумаги подготовлю.       При этих словах Валера лишь коротко кивает, не отрывая глаз от Ани. Юля же, поправив безупречную прическу, растворяется в темноте коридора, оставляя после себя едва уловимый шлейф духов.       — Роковая, — тянет Зима Юльке вслед.       Валера, одарив парней крепким рукопожатием, прощается, обещая быть в офисе с утра, ведь «вопросики имеются, надо будет прокатиться и решить». Валера и Аня выходят из казино. Но, вопреки ожиданиям, они не садятся в машину, а остаются стоять на парковке, рядом с «бэхой». Аня смотрит на Валеру, он в ответ улыбается. Морозный воздух пробирает до костей, заставляя зубы стучать, а руки краснеть от колючего холода.       — Я тебе подгон обещал, так вот он, — говорит Валера, доставая из кармана ключи. На них висит массивный брелок.       Аня приподнимает брови, недоуменно сводя их к переносице.       — Машина?       — Ага, твоя личная, — подтверждает Валера. — Чтоб моя императрица не на автобусе по городу рассекала, а как и должна — на тачке.       — Но я не умею… — неуверенно выдает Аня.       — Хуйня базар, Анечка, научу, — заявляет Туркин. — Ты гляди какая!       Они делают ровно два шага и останавливаются перед совершенно другим автомобилем. Это не просто машина, это зверь. Мощный кузов окрашен в глубокий черный оттенок, который играет на скупом зимнем солнце, словно переливаясь. Форма машины внушает абсолютную уверенность: четкие, хищные линии, широкие крылья. Она кажется в несколько раз больше той, на которой ездит сам Валера.       Он открывает переднюю дверь салона, приглашая Аню. Она садится в мягкое кожаное кресло, которое словно обнимает ее. Перед глазами — приборная панель, усыпанная множеством кнопок. Руль, обтянутый гладкой кожей, кажется таким же мощным, как и вся машина. А места в ней столько, как у некоторых в квартире.       — Крузак восьмидесятый. Прямиком из Японии, Анечка, — с нескрываемым восхищением говорит Туркин.       Но для Ани эти слова — лишь фоновый шум. Ее взгляд прикован к бежевому салону автомобиля. Она, словно завороженная, не может оторвать глаз. Это все кажется сном, воплотившимся в реальность. Это не просто подарок, это мечта, о которой она никогда даже не смела грезить.       Сердце Ани колотится как бешеное, смешивая восторг с легкой паникой. Она протягивает руку, пальцы дрожат, когда касаются гладкой кожи руля. Приятная текстура. Проводит пальцами по приборной панели, ощущая прохладу пластика и металла. Глаза бегают по салону, впитывая каждую мелочь. Вот кнопка, которая, наверное, открывает окно, а вот — регулятор температуры. Все такое новое. Она прикрывает глаза на мгновение, пытаясь осознать происходящее. Это действительно ее машина? Ее личная, новая, такая роскошная?       Волна радости захлестывает Аню — такая сильная, что хочется смеяться и плакать одновременно. Она смотрит на Валеру, глаза сияют, а на губах играет искренняя детская улыбка.       — Валера… это невероятно, — шепчет она. — Я даже не знаю, что сказать. Спасибо…       — Все для тебя, моя хорошая.       Поцелуй мягкий, нежный. Благодарственный.

***

      Илья Макарович просыпается не от будильника, а от привычной тупой боли, которая пульсирует где-то в глубине черепа. Будто кто-то медленно, но верно закручивает гайку, сжимая мозг. Где взять деньги на содержание больницы? Вопрос въелся в сознание, стал навязчивой идеей, не дающей покоя ни днем, ни ночью.       Утренний кофе кажется безвкусным, а завтрак — тяжелым. Боль усиливается, когда он пытается сосредоточиться на цифрах, на отчетах в кабинете главврача. Каждая строчка, каждый столбец превращается в размытое пятно, потому что перед глазами встает все тот же неумолимый вопрос. Иногда кажется, что пульсация синхронизируется с сердцебиением, отдаваясь глухими ударами в затылке. Разговоры с коллегами, совещания, обсуждение проблем — все это проходит сквозь призму этой единственной всепоглощающей мысли. Илья Макарович ловит себя на том, что кивает, поддакивает, но на самом деле его мозг лихорадочно ищет ответ, перебирает варианты, отбрасывает нереалистичные. Эта внутренняя борьба выматывает, оставляя чувство опустошенности.       Дома жена спрашивает о дне, что-то рассказывает, а Илья Макарович сидит, уставившись в тарелку, чувствуя, как жжет в лобной части. Он пытается отвечать, но слова звучат глухо. Физическая боль становится настолько ощутимой, что ему хочется прижать ладони к вискам, чтобы хоть как-то облегчить ее, остановить этот нескончаемый напор. Даже в душе, под струями горячей воды, не удается найти спасения. Пар словно усиливает боль. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущении воды, но вопрос снова и снова всплывает, обжигая сознание.       Это не просто дискомфорт, это постоянное изматывающее страдание. Илья Макарович чувствует, как это истощает его, лишает сил, отравляет жизнь. Это проклятие.       Бессонные ночи для Ильи Макаровича уже привычный спутник. Телефон в руке. Он листает блокнот, перебирает цифры в памяти, надеясь найти спасение в чьем-то голосе. Его цель — всего лишь расходные материалы, мелочь, по сравнению с глобальной проблемой содержания всей больницы. Недавняя поставка лекарств, словно глоток воды в пустыне, принесла временное облегчение.       Записная книжка теперь напоминает кладбище несбывшихся надежд. Каждое «Сам знаешь, Макарыч, кризис в стране», «Своих проблем вагон», «Набери позже, сейчас на нуле» — это новый удар. Он слышит эти отговорки, чувствует фальшь за ними, но все равно продолжает искать, цепляясь за соломинку.       Кабинет погружен в тишину. Часы на стене неумолимо приближаются к полуночи. Осталось всего два имени. Одно — Живой. Смысла звонить ему нет. Илья Макарович знает, что ответ будет крайне резким и даже грубым. Второе имя — Туркин. Связываться с ним — это как бросаться в омут с головой, спускаться в мир, который он всегда старался избегать. Мир, где правят другие законы. Но положение безвыходное, и даже мысль о связях с бандосом кажется меньшим злом, чем перспектива закрытия больницы.       Илья Макарович глубоко вздыхает, пытаясь собраться с силами. Прежде чем обратиться к самому опасному варианту, он решает позвонить тому, кого когда-то считал близким другом. Набирает номер, который помнит наизусть. В трубке раздается гудок, и каждая секунда ожидания кажется вечностью.       — Слушаю, — голос Бориса Григорьевича звучит ровно.       — Борь, это Пушкин. Поговорим? — Илья Макарович старается звучать спокойно.       На другом конце провода виснет пауза. Она кажется бесконечной.       — Нет, — наконец отвечает Борис Григорьевич, его тон становится холоднее. — Я тебе уже тогда все сказал. Дочь твоя выбрала не того. И вот результат. Так что лучше не звони, ладно? Мы работаем как и с другими больницами. Уверен, и вам скоро все поступит. Ну а если устали ждать, то найдите спонсоров.       — Борис Григорьевич, ты же знаешь, что это не моя вина, — оправдывается Пушкин. — Ты знаешь, как она…       — Знаю, Илья Макарович, знаю. И знаю, как поступили с моим сыном. Я ведь для него хотел как лучше. А твоя дочь… сделала пакость. И теперь из-за этого страдают все.       — Но это же не повод отказывать в поставках! — повышает тон Илья Макарович. Ему кажется, что это какой-то цирк, а не разговор двух взрослых мужчин. — Ты же не можешь так со мной поступить! Это по-детски.       — Я поступаю так, как считаю нужным, — отрезает Живой. — Для своей семьи. Для своего сына. Он это заслужил. А твоя дочь… Она выбрала свой путь. Вот и разбирайтесь.       — Борь, мы же были друзьями…       — Были, Илья Макарович. А теперь у нас другие отношения. Это мое последнее слово.       Илья Макарович молчит, пытаясь переварить услышанное. Высказывание Бориса Григорьевича как удар под дых.       — Хорошо, Борис Григорьевич. Я понял.       Илья Макарович чувствует, как земля уходит из-под ног. Слова Бориса Григорьевича ранят сильнее, чем любая отговорка. Это не просто отказ, это предательство. Слышит короткие гудки — Борис Григорьевич сбросил вызов. Илья Макарович остается один в тишине своего кабинета, с телефоном в руке и единственным вариантом — звонком Туркину.       Илья Макарович глубоко вздыхает и набирает номер. Долго ждать не приходится.       — У аппарата, — отвечает голос на другом конце.       — Это Пушкин беспокоит, — Илья Макарович старается звучать твердо.       — Илья Макарович, — слышится легкое удивление. — Чем могу быть полезен в столь позднее время?       — Помощь больнице еще возможна? — прямо спрашивает Илья Макарович, не желая ходить вокруг да около.       Пауза на этот раз короткая.       — Конечно, — изрекает Туркин. — Я заеду и обговорим все. Завтра после обеда, нормально?       — Буду ждать.       Илья Макарович первым кладет трубку. Он делает шаг в неизвестность. Он готов к любым условиям, потому что на кону — жизнь его больницы.

***

      Для Ани сесть за руль восьмидесятого «Крузака» оказалось настоящим испытанием. Прежде она никогда не управляла автомобилем, и первые минуты были полны растерянности. Но, как оказалось, основы водительского мастерства дались ей на удивление легко. Интуитивно она поняла, что руль, повернутый вправо, направляет машину в ту же сторону, а влево, соответственно, в другую. Инстинкты сработали быстро, и скоро она уже уверенно разбиралась, где находится педаль газа, а где — тормоза.       Главные правила дорожного движения, выученные когда-то в школе, теперь обрели практический смысл: красный свет — стоп, пешеходы — приоритет всегда и везде, ограничения скорости — не просто прихоть инспекторов. Валера, терпеливо объясняя, просил Пушкину не забывать вовремя отпускать педаль газа и, что самое главное, пристегиваться. Аня изо всех сил старалась следовать его наставлениям, хотя ремень безопасности иногда коварно выпадал из памяти, а указатели поворота — тоже не всегда удавалось включить своевременное. В результате подрезать какую-нибудь «копейку» на проспекте стало для нее почти привычным делом. Туркин, который, казалось, знал всех и вся, за последнюю неделю общался с товарищами в ГАИ чаще, чем за все время знакомства с ними. Сотрудники, смотря на купленные права Ани, лишь напутствовали быть осторожнее на дорогах.       Когда Аня впервые приехала в институт на своем «Крузаке», шепотки и взгляды одногруппников были неизбежны. Парни, завистливо присвистывая, не могли понять, «как Анька умудряется управлять такой махиной». Девочки же скорее восхищались не самой Аней, а ее новым приобретением и, конечно, мужчиной, который смог ей такой подарок сделать. Если бы они знали, через какие перипетии Ане пришлось пройти, чтобы оказаться за рулем этой машины, их ядовитые комментарии, возможно, смолкли бы. Но Пушкиной было все равно. Анькина «обновка» зацепила и Леву. Он смотрел на нее искоса, с явным неодобрением, что-то тихо шипел себе под нос, но подойти и высказаться так и не решился.       Родители Ани, узнав о подарке, были в возмущении. Отец с его прямолинейными взглядами заявил, что на таких машинах ездят только бандиты и люди, далекие от законной жизни. Мама тоже не была в восторге. «И зачем тебе это? Ты учиться должна, а не на этой болванке ездить», — упрекнула она дочь. Аня лишь фыркнула, тряхнула волосами и, забрав последние вещи, окончательно переехала к Туркину. Родители были недовольны и этим, но сделать уже ничего не могли. Валера окружал Аню заботой: кормил, одевал, дарил дорогие подарки, носил на руках и, казалось, сдувал с нее пылинки.       Можно ли считать Валеру Туркина плохим человеком? Безусловно. Но для Ани, как для женщины, он идеальный мужчина.       Прошла неделя с момента напряженной ночной операции. Игорь Танганов — пациент, которого она буквально вытащила с того света, — пришел в себя несколько дней назад. Его палата походит на своеобразный штаб. Парни в черных куртках и с кобурами на поясах постоянно толпятся у двери.       Отец Игоря не заставил себя долго ждать. Мужчина, облаченный в дорогой костюм, с холодной решимостью в голосе велел лечить сына «лучшими препаратами», но при этом ни слова не сказал о выделении средств. «Государство вам уже все дало», — отрезал он и покинул стены больницы.       Аня сама вызвалась ухаживать за Игорем, заменив другую медсестру. Она обтирала его, когда он лежал без сознания, меняла утку, проветривала палату, следила за его состоянием по ночам. Когда Танганов очнулся, его первым действием было не обращение к врачу, а приказ своим браткам: «Организуйте красавице букетик». И на следующее же утро в палату ворвались двое из них, вручив Ане роскошный букет из белых хризантем. Цветы были настолько пышными и красивыми, что вызвали тихий ропот зависти среди других медсестер. Аня, смущенно приняв подарок, не стала нести его домой. И, конечно, не сказала о нем Валере.       Сейчас Аня с привычной деловитостью меняет Игорю капельницу. Он, как всегда, пытается выдавить из себя обаятельную улыбку, а глаза сверкают в дневном свете.       — Что колим, красавица? — спрашивает он, склонив голову набок.       Аня, изображая показное закатывание глаз, лишь пожимает плечами.       — Витаминки. Для поддержания сил.       — Витаминки — это, конечно, полезное дело, — поддакивает Игорь, хитро щуря глаза. — А есть что-нибудь, скажем так, повеселее?       Аня встречается с ним взглядом, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Роль дурочки ей удается славно.       Она уже однажды слышала, как кто-то из его братков пронес в палату белый порошок. Тогда она предпочла не поднимать панику, понимая, что такие люди способны на крайние меры.       — Такого у нас не имеется, товарищ пациент, — отвечает Аня, окончательно закрепляя иглу и забирая пустой пакет от предыдущей капельницы. — Все только по назначению врача.       — А если я вас как-нибудь по-особому отблагодарю? — Игорь наклоняется вперед, взгляд становится более пристальным, а на губах появляется наглая ухмылка. — Сильно и много. Думаю, у вас есть возможность найти то, что мне нужно, правда?       — Игорь, сосредоточьтесь на восстановлении. Благодарить меня не нужно.       Игорь еще ближе двигается к Ане.       — Да брось ты, красавица. Я же вижу, что ты не такая простая. И зарплата твоя — это же смех. Тебе, наверное, тоже хочется жить красиво, а не считать копейки? Я готов щедро заплатить. Очень щедро. Скажи только, что тебе нужно. Любая сумма. Мы можем договориться.       Аня смотрит на него мягко, с жалостью.       — Игорь, — говорит она с ноткой усталости, — вам действительно стоит меньше думать. Ваша главная задача сейчас — отдыхать. А я точно ни в чем не нуждаюсь, тем более в деньгах.       — О как, — Игорь приподнимает брови, Ане кажется, что это удивление совершенно наигранно. — И откуда же у такой маленькой девочки деньги? Сейчас ведь не у всех даже взрослых-то они есть.       Аня, не отводя взгляда, отвечает:       — Родилась в хорошей семье, товарищ пациент. Прям как и вы.       Игорь ухмыляется, а Аня понимает, что диалог исчерпал себя, и, не желая больше вступать в эту игру, выходит из палаты.       На посту Оленька, согнувшись над столом, сосредоточенно заполняет историю болезни одного из подопечных. В коридорах слышится мерное шуршание тапочек.       Аня ныряет в тишину сестринской. Привычным движением ставит чайник, ожидая, пока вода закипит. Решает, что самое время себя побаловать. Взгляд падает на коробку с заварными пирожными, оставшуюся с утра. Идеальное завершение рабочего дня. Сделав первый долгожданный укус нежного крема и хрустящего теста, Аня прикрывает глаза от удовольствия.       Внезапно дверь сестринской распахивается, и в комнату влетает запыхавшаяся Машка, новенькая медсестра. Маша — девушка с характером. Рука у нее легкая на уколы, а в спорах она всегда стоит на своем, обладая звонким голосом. Невысокая, с аппетитными округлыми формами, она производит впечатление жизнерадостного, пышущего энергией человека. Длинные густые волосы заплетены в косу, а широкая, открытая улыбка освещает лицо. Маша плюхается на стул напротив Ани, подозрительно разглядывая.       — Угощайся, — предлагает Аня, придвигая коробку с пирожными к Машке.       — Спасибо, Нюр, — Машка берет пирожное, и улыбка становится еще шире. — Я вообще поговорить с тобой хотела, — она мнется, теребя край халата, — кое о чем попросить.       — О чем? — Аня удивляется.       — Да вот… — Машка переводит взгляд с пирожного на Аню, — у меня мужу зарплату уже третий месяц не платят на заводе. Говорят, что в ближайшее время никому не отдадут. А у тебя ведь вроде как парень… он из этих, в кожаных куртках которые, главный там? — она понижает голос.       — С чего ты взяла? — хмурится недовольно Пушкина. Она никому, абсолютно никому не рассказывала о Валере и понятия не имеет, откуда Машка могла узнать.       — Да ты на такой машине ездишь, — та поджимает губы, делясь горькой правдой, — тут и к гадалке ходить не надо. Серьги вон какие золотые, блестят, а я все свое уже сдала в обменник, чтобы хоть как-то концы свести. И платья у тебя дорогие, видно, что из ателье, а я донашиваю мамкины, старые. Как тут жить, скажи? Вот и подумала, может, ты сможешь помочь?       Аня вздыхает. Она видит перед собой человека, загнанного в угол нуждой. Но вмешиваться в дела Валеры, тем более по просьбе малознакомой коллеги, она не хочет.       — Маш, по секрету тебе скажу, пусть твой муж на заводе сидит. Здоровее будет, — говорит Аня, стараясь звучать как можно более нейтрально, но с явным намеком на то, что такие дела решаются не так просто. — Я просыпаюсь одна. Он приходит поздно, часто уже за полночь. Иногда вовсе не приходит. Я не знаю, где он, с кем. Научилась не задавать лишних вопросов, не ждать звонков, не надеяться на вечерние объятия. Запираю дверь на все замки, проверяю их по три раза, прежде чем лечь. К окнам стараюсь не подходить, особенно вечером.       Машка слушает, ее лицо становится еще печальнее, но она не сдается.       — Зато в холодильнике всегда есть еда, машина, поди, не одна. Отдыхаете тоже, думаю, весело, а не дома по телевизору новости смотрите. Нюр, пожалуйста, — Машка смотрит на Аню с мольбой в глазах. — Ты только спроси, узнай. Пожалуйста, Нюра. Мне больше не к кому обратиться.       Аня откусывает еще один кусочек пирожного, медленно пережевывая. Машка действительно в отчаянии.       — Ладно, Маш, — Аня наконец сдается. — Я спрошу. Но ничего не обещаю. Вообще ничего. Ты же понимаешь, что это не в моей власти. И, скорее всего, это ни к чему не приведет.       — Нюрочка, спасибо! — Машка припадает губами к рукам Ани, целуя их. Аня от такого чуть не давится куском пирожного, застыв в шоке. — Спасибо, дорогая! Ты меня просто спасла! — восклицает Маша, словно вновь обретя крылья. Она пулей подскакивает со стула и, сверкнув улыбкой, исчезает за дверью, оставляя Аню в полном недоумении.       Аня так и сидит, прибитая к стулу, пытаясь осознать произошедшее. Голова кружится, в ушах звенит. Наконец собравшись с силами, она поднимается, когда ее зовет на пост Оля. Но только выйдя из сестринской, Аня внезапно замирает. Ее взгляд приковывает дверь в палату Танганова. Сейчас туда входит Паша с апельсинами в руках. Аня чувствует, как по спине пробегает холодок — что-то явно неладное назревает.       Ей кажется, что это просто игра воображения, навязчивая мысль. Но сомнения не дают покоя. Аня, почти не отдавая себе отчета в собственных действиях, добегает до Оли и, переводя дыхание, требует: «Журнал посещений, пожалуйста! Срочно!». Оля, удивленная таким напором, протягивает ей толстую книгу. Аня лихорадочно листает страницы, сердце колотится в груди. И вот, черным по белому, дата, время и фамилия: «18.12.1989. 16:07. Бессмертный Павел Петрович».       Кащей.