23. О первенце, прокуратуре и интересных диагнозах

      Валера сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют, готовые вот-вот лопнуть. Салон машины пропитан приторным запахом цветов — это духи Инги, которые он не переносит. Каждый раз, как этот аромат попадает ему в нос, его передергивает. Инга что-то трещит на ухо, но слова доносятся до Валеры будто из-под воды, заглушенные тупым, ебаным стуком его собственного сердца, которое колотится где-то в горле. Взгляд скользит по приборной панели, по мелькающим огням вечернего города за окном.       В голове одна мысль, затертая до дыр, как старая пластинка, крутится без остановки: «Готов ли он стать отцом?». Нет. Ебаный ответ, который приходит сам собой. Каждое утро, просыпаясь, пока Аня еще спит, он молится, чтобы вернуться домой к ней живым. А тут на тебе — еще и ребенок. Какой, блять, ребенок? Тем более от телки, с которой он просто трахался, когда ему было хуево. Валера не хочет быть отцом. Не сейчас. Не отцом ребенка от Инги. Его будущее — это Аня. Это его шанс на нормальную жизнь, которую он выгрызает зубами. А это… Это все идет вразнос. Эта новость — как пуля, которая целится прямо в хрупкое, только-только начавшее обретать форму счастье.       Валера чувствует, как внутри все сжимается, будто кто-то давит на болевые точки. Он не готов. Совершенно.       — Расслабься, Валерочка, — подает голос Инга.       Туркину хочется ей въебать, чтоб заткнулась раз и навсегда.       Валера бросает на нее взгляд. Она как ни в чем не бывало держит сигарету зубами, а из бардачка выуживает зажигалку. Ведет себя как настоящая хозяйка положения. Одна нога на другую закинута, окно приоткрыто, и холодный ветер гуляет по ее бледной коже. Она даже не думает запахнуть свое ебучее пальто.       — Если окажется, что ты пиздишь, — сквозь зубы выдавливает Туркин, с трудом сдерживая себя, — и весь этот цирк просто хуйни ради, я тебя на столбе подвешу. Поняла, сука?       — В задницу себе свои угрозы можешь засунуть, урод, — шипит Инга, ядовито, как змея, выпуская дым в окно. — Лучше думай, как своей телке будешь рассказывать, что батей через восемь месяцев станешь. Содержать будешь и меня, и ребеночка нашего как миленький. Всю жизнь, блять! — издевается она. Глаза блестят от злорадства.       По-настоящему Туркина сейчас волнует только одно: беременна ли Инга на самом деле или это просто ебучий спектакль, чтобы вытянуть из него деньги и внимание. Если да, то ему можно начинать рыть себе могилу. Потому что как об этом говорить Ане, он понятия не имеет. Просить пощады на коленях? Умолять, чтобы простила? Исповедаться в каком-нибудь ебаном храме? Хуй его знает. Любая из этих перспектив кажется ему хуевой.       Валера сворачивает на парковку, зажатую между серыми бетонными блоками, ведущую к медучреждению. Он нашел врача, отвалил кучу бабла, и даже современный аппарат УЗИ теперь стоит в нужном кабинете. Клинику пришлось выбирать подальше от глаз и ушей всех знакомых Пушкиных, чтобы точно никто не пронюхал. Ободранные стены, грязный пол. Но в кабинете их уже ждет Лариса Витальевна, которую Туркин отрыл среди знакомых как лучшего врача-гинеколога и акушера. Если беременность действительно есть, то она точно это определит. Это его последняя надежда.       Валера невольно толкает Ингу в кабинет первой. За столом, скрипя стулом, сидит женщина. Круглая, щекастая, с обвисшим вторым подбородком и волосами, покрашенными в какой-то ебаный, вырви глаз фиолетовый цвет. Оригинально. Брови тонкие, как ниточки, выщипанные, а губы почти синие, будто она только что выпила ведро чернил.       — Валерий Александрович, очень рада знакомству, — Лариса Витальевна вскакивает. — А это, надо полагать, ваша дама?       — Взаимно, Лариса Витальевна, — отвечает Туркин, стараясь держать лицо. — Ага. Говорит, плодоносит, вот приехали узнать наверняка. Чтоб уж точно знать, с чем дальше жить.       — Ложитесь на кушетку, дамочка, платье задирайте, колготки и трусы спускайте, — отрезает Лариса Витальевна. — Валерий Александрович, вы лучше подождите за дверью. Зрелище, знаете ли, не из приятных.       Туркин даже не собирается спорить. Пиздец как не хочется смотреть на этот процесс. Он выходит в коридор и начинает мерить его шагами, как загнанный зверь. Тридцать в одну сторону, разворот, сорок два в другую. Вот так и ходит туда-сюда, туда-сюда, ожидая приговора. Валера даже думает помолиться. Спасет ли его хоть что-нибудь в этой ситуации? Нихуя. Кажется, что уже ничто ему не поможет.       Туркин никогда не хотел становиться отцом в девятнадцать лет. Что он сможет дать ребенку? Чему он сможет научить? Что он вообще знает о воспитании? Как быть хорошим родителем? Валера оглядывает свою жизнь и понимает, что в ней мало того, чем можно гордиться. Все какое-то скомканное, дерьмовое. Он умеет кулаками махать, стрелять метко, словами рубить так, что мало не покажется. Умеет ямы копать так, чтоб никто не нашел. Но вот воспитывать… Это он абсолютно не умеет.       Страшно становиться таким же родителем, как его отец. Валера зол на своего батю, спасибо ему сказать не за что. Он пустой человек, которому на все плевать. Отца в жизни Валеры немного. Пьянки, гулянки, драки. И что теперь? Повторить эту ебаную историю? Вот, блять, перспектива.       Если будет сын, Валера сможет научить его стоять за себя, быть сильным, не сдаваться. Туркин покажет ему, как зарабатывать деньги, как быть мужиком. Валера расскажет ему про войну, про дружбу, про честь. Но вот сможет ли он дать ребенку любовь, тепло, понимание? Сможет ли Валера стать ему настоящим другом, опорой? Хуй знает.       А если родится дочка? Что он сможет ей дать? Как вообще воспитывать девочку? Как уберечь ее от этого ебаного мира, полного опасностей? Он даже не представляет, как говорить с девочкой, как утешать и защищать. Он понимает, что должен будет стать для нее всем: и отцом, и братом, и лучшим другом. Должен научить ее быть сильной, смелой, независимой, но при этом оставаться женственной и доброй. Это кажется нереальной задачей.       С каждым шагом по коридору напряжение нарастает, как электрический заряд. Результат этого обследования определит его будущее. И от этой мысли бросает то в жар, то в холод. А когда открывается дверь и из кабинета выходит Инга, сердце Валеры и вовсе замирает в груди. «Подожди на улице», — бросает он, не глядя на нее, и заходит. Лариса Витальевна в это время протирает аппарат УЗИ тряпкой.       — Беременна? — сдавленно спрашивает Туркин, голос впервые за последнее время дрожит.       Лариса Витальевна откладывает датчик в сторону и усаживается за стол, руки деловито складывая.       — Пять или шесть недель у нее, — выносит приговор гинеколог. — Если ребенок вам не нужен, то еще можно сделать аборт. Например, потому что она не замужем. Или если у дамы отсутствует постоянное место работы. Но в первую очередь — она должна быть согласна на аборт. Без ее согласия ничего не выйдет.       — Сколько это будет стоить? — уточняет Туркин.       — Если секретность в этом деле не нужна никакая, то пятьдесят рублей в среднем. При наличии особых условий, все обговаривается отдельно, — поджимает губы Лариса Витальевна.       — Я вам наберу, — сухо сообщает Валера, прежде чем выскользнуть из кабинета.       «Пять или шесть недель». Эти слова, как удар молота, эхом отдаются в ушах. Инга беременна. Теперь это уже не гадание на кофейной гуще. Не игра в «да-нет». Не просто подозрение. Теперь это суровая реальность, которая навсегда изменит его жизнь. И Валера понимает, что он в полной жопе. Глубже некуда.       Выйдя из проклятой поликлиники, он видит Ингу, сидящую на лавочке. Она курит. Валера подходит к ней. Они молча садятся в машину. Валера хлопает дверью, судорожно тянется к пачке сигарет. Руки предательски трясутся, не желая слушаться. С трудом вытащив одну, он прикуривает, жадно затягиваясь, словно пытаясь вдохнуть в себя хоть каплю спокойствия. Но дым не приносит облегчения. Он лишь обжигает легкие.       — Аборт сделаешь. Я обо всем договорюсь, — выплевывает Туркин. — И точка.       — Разбежалась, Валерочка, — презрительно хмыкает в ответ Инга. — Я рожать буду, хочешь ты этого или нет, мне похуй.       Туркин сжимает кулаки до побеления костяшек, челюсть напрягается, словно стальной капкан. В глазах вспыхивает гнев. Он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться.       — Ты ведь не мне этим жизнь портишь, а себе. Кому нужна будет баба с прицепом? Никому. Будут трахаться с тобой и все, всю жизнь одна. Оно тебе надо? — пытается вразумить ее Валера, понимая, что теряет контроль над ситуацией. Пытается апеллировать к здравому смыслу, которого, как он теперь думает, у Инги нет и никогда не было.       — Я, конечно, понимаю, что ты очень хочешь избавиться от нашего ребенка, но у тебя не получится, — пожимает плечами Инга, с вызовом глядя ему в глаза. — Надо было думать, когда трахал меня. Это ты, Валера, облажался, а не я.       — Да ты… — Туркин с трудом подбирает слова, чувствуя, как злость душит его. Он делает глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться. — Ты хоть думаешь, что будет дальше? Тебе нужна эта головная боль?       — Ой, как же так, Валерочка, — издевательски протягивает Инга. — Не бойся, я сама разберусь. А ты жалкий трус, который испугался ответственности. Суешь хуй в пизду, — Инга тычет пальцем ему в грудь, — будь готов к детям, сука!       В глазах Валеры темнеет. Схватить бы эту дрянь да придушить. Но нельзя показывать свою слабость.       — Ты хоть понимаешь, какой сейчас пиздец вокруг? — цедит он сквозь зубы, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все клокочет. — Страна разваливается, работы нет, денег нет. У меня своих проблем — жопой жри. Мне сейчас ребенок нужен как рыбе зонтик. Он вообще в мои планы не входит.       — Да ладно тебе, — фыркает Инга, будто слова Туркина — глупая шутка. — Подстроишься. Все подстраиваются. Ты не первый мужик в этой жизни, у кого ребенок появляется нежданно-негаданно. Да и деньги у тебя есть. Не нищий какой-то.       — Ты думаешь, дело только в деньгах? Это не игрушки, Инга. Я не хочу, слышишь? Не хочу! Ни ребенка, ни тебя.       — Мне похуй, — щебечет Инга. — Может, я хочу? Не думал об этом?       В голове у Валеры мелькает осознание того, что он в ловушке. Он видит в Инге хищницу, которая готова идти до конца, не считаясь ни с чем.       — Ты хоть понимаешь, что из тебя выйдет скверная мать? — хрипит Валера. На сигарете догорает фильтр. Бычок летит из окна. — А из меня отец как из говна пуля. Нельзя портить жизнь будущему человеку.       — Идеальных родителей не бывает. Но я хочу этого ребенка. И я его рожу, — Инга смеется.       — И что дальше? — Валера чувствует себя загнанным в угол. — Ты думаешь, я буду содержать вас всю жизнь?       — Ты волен делать что хочешь, Валерочка. Но если ты не признаешь его, если не захочешь принимать участие в его жизни, то мы с тобой встретимся в суде. Алименты, все дела. Закон на моей стороне.       В голове у Валеры все плывет. Суд? Алименты? Этого он не хочет. Туркин старается решать вопросы по-мужски, без лишних бумажек и формальностей. А тут…       — Ладно, рожай, раз так хочешь, — выдавливает он. — Но когда родишь, сделаем тест. Если ребенок будет не мой, я тебя заживо закопаю. Клянусь.       — Пошел ты, Валерочка, на хуй, — напоследок кидает Инга.       Валера сидит в машине как громом пораженный. Инга выскакивает прочь, дверью хлопая со всей силы.

***

      Паша смотрит в потолок, вглядываясь в трещины, разводы. За дверью — гробовая тишина. Пацаны свалили по хатам, а он восседает на диванном троне, как король. Тусклый свет еле теплится от лампочки, бросая косые тени. Запах в каморке сырой и затхлый, въевшийся в стены, в мебель. На столике распечатанная бутылка водки и банка соленых огурцов, купленные у бабки у магазина.       Вся эта канитель с Валерой и уральскими знатно трахает голову. Паша, конечно, предполагал, что однажды Туркин захочет независимости, но и представить себе не мог, что так рано. Что Валера, как ядовитый сорняк, вырвется из-под контроля и начнет строить свою собственную жизнь, игнорируя все его старания. Еще Боцман предупреждал Пашу, что Валера ему не товарищ, что такие мозговитые и вольные птицы слишком быстро вылетают из гнезда, где его кормят. Так и происходит.       И теперь Паша сидит в качалке один и продолжает дело, которое они начинали вместе. Жизнь не останавливается. Нужно думать, что делать дальше. Как удержать то, что было создано? И как ему теперь жить дальше? Как не отдать Туркину половину общака и полностью или частично сохранить рынки за собой? Вопросы, на которые Паша пока не знает ответов.       Паша понимает, что сейчас начинается настоящая война. За влияние, за деньги, за власть. Война, в которой победитель будет только один. Он знает, что для того, чтобы сопротивляться Туркину, нужны люди и бабки. И то, и другое у него есть. Пацаны, проверенные временем, и капуста, собранная за год. А желания завалить мощного кабана у него столько, что еще на целую ораву хватит.       Он пошел к Танганову. Это для Паши казалось самым правильным решением. Игорь — это тот человек, который может помочь. Или, наоборот, воткнуть нож в спину, если будет выгода. Паша это прекрасно знает, но сейчас выбора нет. Пришлось ехать, унижаться, просить. Пояснять, что Паша «на самом деле не пронюхал подставу». Что все это «полная лажа», что «хуйню сделал»… Слова лились из него потоком, стараясь смягчить ситуацию.       Бешеные глаза Игоря в памяти — как кошмар. Он снова и снова видит этот взгляд, полный ярости, недоверия, презрения. Как зверь, загнанный в угол. Игорь смотрел хищником, скалился озлобленно, готовый разорвать любого, кто посмеет встать у него на пути. Свои условия ставил Танганов, и Паше ничего не оставалось, как кивать и соглашаться на все.       Паша понимает, что он сейчас в очень хуевом положении дел. Идти против Танганова Паша не готов. Это будет самоубийством. Игорь — сила, с которой нельзя не считаться. Он был частью системы, частью той самой игры, в которой Паша принимал участие. А вот идти на охоту за Валерой вдвоем… Это уже совсем другой коленкор. Это уже шанс выжить, сохранить хоть что-то. Вместе они могут сработать как слаженный механизм.       Паша опрокидывает очередную стопку, от горечи не морщится. Он привык. Вкус оседает на языке. Стекло ударяется о дерево, звук эхом отдается в тишине. Скрип двери, неожиданный и резкий, заставляет замереть. Сердце в груди делает кульбит. Часы на руке показывают начало девятого вечера. Гостей Кащей не ждет. Ствол достает из кармана плаща, привычными движениями перезаряжает, снимает с предохранителя. Наводит на дверь, напряженно вглядываясь в ожидании неведомого. Паша дышать забывает, напряжение нарастает, как перед бурей. На входе в каморку появляется мужчина с погонами на плечах и в синем отутюженном костюме. Пиздец. Из прокуратуры. У Паши ком в горле, руки предательски потеют.       Он смотрит на Пашу, брови изгибает в немом вопросе. Кащей пушку опускает, но далеко не прячет. Взгляд не отрывает.       — Вечер добрый, Павел Петрович, — первым заговаривает незнакомец. — Что же вы так огнестрельным оружием размахиваете? Пораниться же могли, в самом деле. Михаил Юрьевич Медведев, прокуратура, — представляется он.       Михаил Юрьевич, не дожидаясь приглашения, как хозяин, проходит, спокойно разглядывая обстановку, и усаживается в кресло напротив Паши.       — Я к вам, собственно, вот по какому вопросику, товарищ.       Паша замечает в руках у него черную папку только сейчас. Он раскрывает ее перед Пашей, и внимание падает на фотографию Валеры, взятую с какого-то личного дела по малолетке. Ему на ней не больше пятнадцати. Под ней бумага — на листе члены семьи, место жительства, а в строчке вид нарушения: наркоторговля (ст. 224), вымогательство (ст. 148), угроза убийством, нанесением тяжких телесных повреждений (ст. 207), тяжкие телесные повреждения (ст.108), совершение преступления организованной группой (ст. 39). Все Валеркины грешки записаны, черным по белому.       — Знаете его, Павел Петрович? — спрашивает Михаил Юрьевич.       Паша знает этого хрена отлично.       — Возможно. А в чем дело, товарищ прокурор? — откинувшись на спинку дивана и сложив руки на груди в замок, интересуется Паша.       — А дело в том, что Туркин Валерий Александрович нанес тяжкие телесные повреждения одному гражданину. И пришло время Валерию Александровичу понести ответственность за свои поступки. До восьми лет тюремного заключения. А за организацию сбыта наркотических и других сильнодействующих и ядовитых веществ — до десяти лет. Но если мы все-таки найдем общий язык с вами, то я сделаю вид, что никогда вас не видел и знать не знаю.       Паша чувствует, как по спине пробегают мурашки. Вот оно — предложение, от которого нельзя отказаться. Паше не нужно долго думать, это решение он принимает на удивление быстро. В этот момент в голове у него все становится на свои места.       — Спрашивайте что хотите, — заявляет Кащей твердо и решительно.       Михаил Юрьевич поднимает взгляд, в глазах блестит хитрый огонек всевластия.       — Ну что ж, Павел Петрович, тогда начнем. Где сейчас ваш, так сказать, соратник? Последнее местонахождение, круг общения, все, что знаете.       — Последний раз его видел пару дней назад, — начинает Паша, стараясь вспомнить все детали. — Свалил он, короче, от меня. Сейчас, думаю, у него пацанов человек двадцать наберется. Ходят с тэтэшниками, обрезами, всякой хренью.       — Конкретнее. Имена, клички. Где тусуются, чем дышат? — уточняет прокурор, взгляд становится более цепким.       — Зима, Вахит Зималетдинов. Сутулый, Илья Сутулов. Илья Раушенбах. Эти три во главе, — сдает пацанов Кащей. — Сейчас в центре обосновался, в казино.       — А чем занимается? Помимо казино? Где деньги берет?       — Рэкет, — цедит Паша, сплевывая под ноги. — Почти все рынки подмял, дань собирает с палаток, с директоров. Короче, бабло рубит немерено, как сам заявляет. Слухи ходят среди своих, что на «Оргсинтез» собирается выходить. В министерствах знакомых имеет, козырял. Крыша, короче, мощная.       — А контакты? Кто крыша? С кем общается?       Михаил Юрьевич закуривает. Паша тяжело вздыхает.       — Не знаю. Не интересовался.       — Не верится мне, Павел Петрович, — ухмыляется Михаил Юрьевич, выпуская дым изо рта. — Неужели вы не интересовались, с кем имеете дело? Вы же «бизнес» вели вместе.       — Он никогда не чешет языком зря. Да и зачем мне это? Важно было дело общее делать, а не в чужие лезть. Но… слышал, что один там, в министерстве юстиции, вроде как… помогает ему. Но это среди пацанов болтовня ходит, мне лично никто не говорил этого.       — Фамилия? — резко спрашивает прокурор, склоняясь вперед.       — Не знаю, честно. Такие фамилии обсуждают наедине, пацанам о них знать не дают, — уклончиво отвечает Кащей.       Михаил Юрьевич хмыкает, делает еще одну затяжку.       — Хорошо. А что насчет девушки? Анна, вроде бы? Что она знает? Где она сейчас?       — Она баба. Она не в делах. Хотя, может, что-то и сечет. Где она… — поджимает губы. — Да у него наверняка. Они вместе живут, адрес его явно знаете.       Михаил Юрьевич задумчиво кивает, почесывая подбородок.       — Что ж, спасибо, Павел Петрович. Работать будем. И вы, главное, держите связь. Мы с вами еще встретимся.       Прокурор аккуратно забирает папку. Бычок догоревшей сигареты летит под ноги, и Михаил Юрьевич растирает его ботинком по полу, оставляя грязное пятно. Окидывает каморку пренебрежительным взглядом. Глаза застывают на лице Паши. Развернувшись, он выходит, прикрывая за собой дверь.       Когда стучит железо, Паша выдыхает. В голове проносится осознание — он только что продал душу дьяволу.       — Не дай Бог, нахуй, — шепчет Паша, и слова звучат как мольба.

***

      Восьмидесятый «Крузак» резко тормозит перед дверями «420», вздымая снежную пыль. У крыльца курят Раушенбах и Сутулый в компании еще нескольких парней, которых Аня по именам не знает. Ей и не интересно. Пацаны на тачку смотрят завистливо, один даже присвистывает, оглядывая с разных сторон.       Пушкина глушит мотор, сумочку с соседнего сиденья хватает, легким движением распахивает дверь и выпрыгивает на свежий воздух. Шапка меховая чуть съезжает набок. Каблучки бьют по расчищенному асфальту, цокает к Илюшкам.       — Вот она, гонщица «Формулы-1», — ухмыляется Сутулый, глядя на Аню. — Припарковалась как Бог велел, я так понимаю?       — Не завидуй, — дарит Аня свою улыбку в ответ.       Аня, не тратя время на пустые разговоры, входит в казино, небрежно кивнув охране. Прямиком, не останавливаясь, направляется к Туркину в кабинет, игнорируя остальных. Даже не думает подойти к бару, чтобы перекинуться парой слов с другими. Больше всего Аня сейчас хочет упасть на мягкий кожаный диванчик, вытянуть ножки, освободив их от тугих сапог, и прикрыть глаза. После утренней смены в больнице и вечерних пар в институте Пушкина мечтает об ужине и сне. И именно за этим она приехала к Валере. Кухня в «420» отменная. Особенно палтус. Кажется, его готовит кто-то с небес. И Аня надеется, что сегодня она сможет насладиться этим божественным блюдом, укрывшись от проблем и забот хотя бы на пару часов.       У стола Юли, уперевшись локтями в стойку, стоит Вахит. Он выглядит расслабленным, даже довольным. Конфетница перед ним полная, блестят обертки, соблазнительно маня. В вазе — букет розовых гладиолусов, яркий, красивый, резко контрастирующий с зимним пейзажем за окном. Юля, увидев Аню, тут же вскакивает на ноги, приветливо улыбаясь.       Аня подходит ближе, берет конфетку, разворачивает яркую бумажку. Шоколад пахнет сладко, приторно. Зима, глядя на Пушкину, еще шире начинает улыбаться, демонстрируя неестественную веселость. Вот только это совершенно не сочетается с его внешним видом. Лицо серое, будто выжатое, осунувшееся. Кожа на руках сухая, трескающаяся. Глаза тусклые, без блеска, а зубы желтые.       С того дня, как Аня узнала, что Вахит — наркоман, прошло около двух месяцев. Они оба старательно обходили этот разговор. Они общаются как раньше, делая вид, что ничего не изменилось. Но воздух между ними становится гуще, тяжелее. Хочет ли Пушкина что-то знать об этом? Она не уверена. С одной стороны, это совсем ее никак не касается. С другой — она не может равнодушно смотреть, как Зима медленно, но верно разрушает свою жизнь. Ей горько видеть, как умный парень, способный на многое, губит себя. Видеть, как его глаза гаснут, как иссякает интерес ко всему. И Аня точно знает одно — наблюдать за тем, как Зима портит свою жизнь, невыносимо.       — Анна Ильинична, у Валерия Александровича сейчас посетитель, — предупреждает Юленька. — Могу пока предложить вам кофе? Или чай?       — Спасибо, не надо, — приподнимает уголки губ из вежливости. Смотрит на Вахита и спрашивает: — Отойдем? Хочу поговорить.       «Конечно», — без тени сомнения, словно ожидая этого вопроса, пожимает плечами Зима. Он не проявляет ни удивления, ни нежелания. Просто следует за Аней к окну в противоположном конце коридора. Вахит достает пачку толстых крепких «Кэмел». Пальцы слегка дрожат. Он протягивает упаковку Пушкиной, предлагая составить компанию, и Аня не отказывается. Это не из желания разделить с ним момент, а скорее из ощущения, что будет трудно. Вахит выуживает зажигалку, и, когда она чиркает, выдавая пламя, он, точно настоящий джентльмен, подносит ее к Аниной сигарете.       — О чем трепаться будем? — спрашивает Зима, в открытую форточку выпуская клуб дыма.       — О тебе, — Аня делает то же самое. Она смотрит прямо ему в глаза. — Ты все еще колешься?       Зималетдинов замирает. Он глядит на Пушкину так, будто она только что произнесла самое страшное и запретное слово. Точно она загнала его в угол своим прямым, безжалостным вопросом. Вся его показная невозмутимость рушится в одно мгновение, обнажая боль и стыд, которые он так старательно пытается скрывать.       — Нашла что вспомнить, — фыркает Вахит. Улыбка кривая, злобная. — Зачем спрашиваешь?       — Потому что могу помочь, если ты все еще употребляешь. У моей семьи есть знакомые в реабилитационном центре, он хороший, республиканский. Там быстро ставят на ноги. Уж поверь, они знают, как работать с такими, как ты, — Аня спокойно смотрит на него, не отводя взгляда.       Вахит ухмыляется недоверчиво, оценивая из-подлобья, насколько серьезно она говорит.       — Ань, ты лучше себе помоги, ладно? — его голос становится тише. — Жить с Туркиным никакая нормальная не стала бы. Я-то знаю, много лет с ним рядом. Это путь в никуда.       Аня молчит, позволяя его словам осесть в воздухе. Она знает, что отношения с Туркиным — это минное поле, на котором легко подорваться. Но она уже прошла его однажды, почти успешно. И верит, что повторит.       — Вахит, — голос звучит тверже, чем раньше. — Не пытайся перевести стрелки. Я предлагаю тебе шанс бросить это дерьмо. Ты же не хочешь закончить так же, как многие другие, верно? Я не желаю этого для тебя.       Она тушит сигарету о подоконник, оставляя грязный след. Затем поворачивается и уходит, оставляя Вахита одного в коридоре.       Он провожает ее взглядом. Дым от сигареты еще висит в воздухе.       — А ты, значит, тут ангел во плоти? Спасительница моя? Знаешь, Анка, — произносит он уже громче, заставляя Пушкину замереть посередине коридора. — Легко говорить. А когда этот путь уже стал единственным, что ты знаешь? Что тогда делать?       Он делает глубокую затяжку, вбирая в себя горький дым.       Пушкина смотрит на него почти равнодушно. Она терпеть не может людей, которым помощь протягивают на блюдечке, а они еще и отказываются.       — Две лягушки свалились в горшок с молоком и стали тонуть. Одна из них подумала, что все равно не выберется, и перестала барахтаться, сразу утонув. Вторая же решила бороться за жизнь и продолжила. Из молока получилось масло, и она выпрыгнула на свободу. Побеждает тот, кто не сдается, — добавляет напоследок Аня и уходит прочь. Видеть Вахита больше нет никакого желания.       Аня возвращается к кабинету Валеры, чувствуя, как в груди нарастает беспокойство. Юля, заметив ее, мягко улыбается: «Можно пройти к Валерию Александровичу, он уже ожидает». Аня кивает и, не тратя время на вежливость, распахивает дверь.       Туркин сидит за столом, утопая в бумагах. Он что-то в них изучает, внимательно, почти маниакально глазами бегая от одной строчки напечатанного текста к другой. Лицо сосредоточено. Аня бросает сумочку на диван, который стоит неподалеку, затем отправляет туда же пальто. Подходит к Валере, садится на край столешницы, ощущая прохладную гладкость дерева под пальцами. Ее взгляд падает на одну из бумаг, лежащую сверху стопки. «Фонд обладает правом заключать договоры благотворительного пожертвования, сотрудничать с юридическими и физическими лицами, а также государственными органами», — успевает прочесть Аня. В этот момент Валера аккуратно забирает у Ани из рук бумагу и прячет стопку листов. Ящик закрывает на ключ с тихим щелчком.       — Что это? — сразу спрашивает она.       — То, за что твой отец скажет мне «спасибо», — довольным котом улыбается Туркин, откидываясь на спинку кресла. В глазах появляется огонек триумфа. — Благотворительный фонд «Милосердие и содействие». Абсолютно легальная организация, которая сделает пожертвование в РКБ в ближайшие дни.       Аня хмурится.       Фонд — это идея, которую они обсуждали, но все это кажется ей чем-то эфемерным. Перед ней реальные документы, подписанные, вероятно, им. Будет ли это на сто процентов легальным делом Валеры? Она не уверена. Туркин слишком любит использовать все в свою пользу. Он ведь совсем не добродетельный человек. Хитрый, прямолинейный, грубый — эти слова подходят ему гораздо больше.       — А что ты будешь делать с фондом? Помимо помощи отцу. Я ведь не дура, Туркин, — она ухмыляется и легонько щелкает его по носу.       Валера ловит ее руку. Его пальцы мягко обхватывают женскую ладонь. Его губы, чуть обветренные, оставляют легкий, едва ощутимый поцелуй.       — Я? Совсем ничего. Фонд твой, Пушкина. Помогай кому хочешь… Мое имя — условность. Как скажешь, так и будет, а через год полностью переоформим его на тебя, чтоб твоя душа спокойна была.       Он смотрит ей прямо в глаза. Если бы она не знала Туркина так хорошо, то подумала бы, что он искренен в своих словах. Но она видит, как он нагло пиздит. Не лжет, не привирает, а именно пиздит, причем крайне профессионально. Но Ане остается только довериться этому человеку, как и всякий раз она делает это.       — Я с утра заезжала к родителям, — начинает Аня, голос звучит мягче прежнего. — Мама приглашает на Новый год к ним. У нас вроде никаких планов на этот день.       — Звучит пиздец как нереалистично, — отшучивается Валера, но Аня замечает удивление, смешанное с недоверием. Он театрально приподнимает бровь. — Твоя мама? Нас? Не тебя одну? Она хочет отравить меня? Или, может, приготовить фирменное блюдо из человечины?       — Ты слишком высокого мнения о себе, — в ответ колет Аня, ее губы трогает легкая усмешка. — Она не станет делать это из-за тебя, ты ей больше не столь интересен.       — Ох, — театрально вздыхает Турбо, руку к области сердца прижимая. — Как же так? А я думал, ненависть твоих родителей ко мне — это на века. Или как минимум до конца следующего года. Значит, моя чарующая харизма их одолела?       Аня смотрит на него из-под длинных, густо накрашенных ресниц. Валера мгновенно прекращает свое цирковое представление. Он убирает руку от сердца, и его лицо становится более серьезным.       — Если хочешь, — пожимает он плечами. — Но, может, лучше будет сесть в ресторане? Я приглашу своих, познакомятся как раз. Без отца, если переживаешь о нем.       — Родителей просто так не знакомят, Туркин, — замечает Аня.       — Знаю, Пушкина, — в ответ поддерживает Валера. — Я готов к этому. А ты?       Готова ли Аня? Вполне. Ее сердце, кажется, способно принять новую ступень в их отношениях. Но может ли она гарантировать сдержанное поведение своих родителей? Нихуя. Как мама и отец отреагируют на Антонину Сергеевну и Катю — нет никаких представлений. Они могут быть очарованы, могут быть насторожены, могут и вовсе устроить скандал. А обижать Антонину Сергеевну и Катю Аня совсем не хочет. Они стали для нее близки.       — С тобой — всегда, — наконец находит что ответить Пушкина. Слова слетают с губ легко, почти автоматически. Она готова быть с ним, готова идти вперед. — Слушай, Валер, есть еще кое-что, — тут же добавляет Аня, вспомнив про Машку и ее просьбу. — Ко мне тут на работе девушка подошла. У нее мужу на работе не платят, и она, в общем, попросила узнать, можешь ли ты его к себе взять.       — Че? — он смотрит на нее так, будто она только что сморозила какую-то полную хуйню. Возможно, отчасти так и есть.       — Все ты понял, — Аня легонько толкает Валеру в плечо, пытаясь смягчить его резкую реакцию. — Просто скажи, да или нет. Она просила очень. Золото все свое распродала, тряпки носит десятилетней давности, представляешь? Вся на нервах.       — Я че, на Иисуса похож? — Валера смеется, но смех этот выходит каким-то злым, горьким. — С какого хуя, Анечка, я должен какому-то херу помогать?       — Не должен, — Аня подтверждает, не пытаясь спорить. — Я сказала, что узнаю, но ничего не обещаю. Но мне ее стало так жалко, Валер, — Аня осторожно касается его щеки рукой, пальцы скользят по мужской коже. Она знает, как воздействовать на него, как смягчить.       — Жалко у пчелки, ты поняла? — бурчит под нос Валера. Он отводит руку Ани. — Жалко ей стало… Передай, чтоб сюда к пацанам подошел. Посмотрим, на что он годится. Только пусть не думает, что я тут благотворительностью занимаюсь. Я ему работу дам, а он будет пахать как черт. Иначе — пинок под зад. Ты бабе той так и скажи.       — Слово в слово передам, — Аня облегченно выдыхает. — Спасибо, Валер.       — Да не за что. Просто потом не говори, что я тебя не предупреждал. Если начнет косячить или строить из себя героя — я его вышвырну без разговоров. Ясно? Ну, и за несчастные случае я ответ не несу. Пристрелят — сам виноват.       — Ясно, — Аня кивает.              Она встает, чтобы отойти, но Валера останавливает, снова беря за руку. Он притягивает ее к себе, и Аня без сопротивления подается вперед, обнимая его. В его объятиях она чувствует себя в безопасности, несмотря на все дерьмо, что их окружает. Их отношения ни черта не идеальные. Они полны компромиссов и недомолвок. Но сейчас, в этот момент, она наслаждается тем, что у нее есть. Главное, что она рядом с человеком, который заставляет сердце дрожать. Любовь — самое главное, что есть в жизни у каждого, и Аня не исключение.

***

      Вахит завороженно смотрит на Юлю, скользя по плавному изгибу бровей, по искрящимся смешинкам в глубине радужки, по длинным ресницам, которые трепещут, когда она моргает. Сердце замирает, а тело наполняется теплом. Вахит — льдина, что неспешно тает под ласковыми лучами весеннего солнца. Юля — это настоящее чудо, которое ворвалось в его жизнь стремительным вихрем, осветив все вокруг ярким сиянием, словно утренняя заря после долгой ночи. Ее появление для него спасение, луч солнца в серой, каждодневной пасмурности. Юля занята чем-то своим, сосредоточенно перекладывая какие-то бумажки с одного места на другое.       Она бросает на него быстрый взгляд. Губы слегка поджимает.       — Тебе заняться больше нечем, Вахит? — спрашивает она, поворачивая голову к Зиме.       — Я занят, — отвечает он абсолютно серьезно. — Любуюсь тобой.       Слова Вахита искренние и полные обожания. В руке у Юли скрученная в трубочку бумага. Не успевает Вахит и моргнуть, как она легким, но точным движением ударяет его по голове. Не больно, конечно. Игриво. Вахит не обращает на это никакого внимания. Он продолжает таращиться на Юльку, а улыбка не сходит с лица. Если любовь с первого взгляда существует, то это именно оно. Он не может оторвать от Юли глаз, словно она — магнит, притягивающий все его мысли и чувства.       — Ты что собираешь, дурак? — выдыхает Юленька. — Я же тебе все сказала тогда, Вахит.       Ее попытки оттолкнуть его совершенно не доходят до Вахита. Ему плевать, что она говорит: «Мы слишком разные», «Я ищу другого мужчину», «Тебе со мной будет плохо». Юля повторяет эти фразы каждый раз, Вахит знает их наизусть, но никакого значения они не имеют. Он видит ее глаза — и его сердце останавливается. Он слышит мягкий голос Юли и чувствует, как к нему возвращается жизнь. Вот что самое главное для него.       — Пошли пообедаем, а, Юльк? — предлагает Зима, словно ничего не услышав. — Креветок хочешь? Или краба. Все оплачу.       Юля смотрит на него не моргая. Брови слегка хмурит, недовольно фыркает, отрицательно качая головой.       — Ты не дурак, Вахит. Круче! — всплескивает руками Юля. — Идиот. А это уже диагноз. Обратись к врачу.       — Он мне не поможет, — поддерживает Зима, подпирая кулаком щеку. — Я уже по уши.       Всепоглощающее чувство застилает ему глаза и затмевает здравый смысл. Он действительно по уши влюблен в нее, и никакие логические доводы, никакие предостережения не могут поколебать его решимости.       — Сказочный… — шепчет Юля на выдохе с каким-то отчаянием, жалостью, может быть, даже с долей восхищения его безрассудством. Она выходит из-за стола, держа в руках пачку каких-то листов. — Вахит, — ее голос становится более твердым. — Пойми уже, пожалуйста. Мы из разных вселенных. Я — просто секретарша одного парня, а ты его друг и головорез. Мне эти проблемы девушки бандита не обосрались, понял? Я хочу спокойной жизни. Ты мне ее не дашь, к сожалению.       Слова бьют по Вахиту.       — С чего ты решила? — искренне недоумевает Вахит, брови к переносице сдвигает. — Может, я выйду из этого?       Он смотрит на Юлю с непониманием, не осознает, что его облик «головореза», окружение, опасный образ жизни может быть препятствием для их отношений. Он готов поменяться, отказаться от чего-то ради нее, но она, кажется, не верит в такую возможность.       Юля смотрит на него с великим сожалением. Вахит не понимает этого взгляда, не может расшифровать его смысл. Тяжкий стон срывается с ее губ.       — Из этого выходят только ногами вперед в деревянном гробу, Вахит, — произносит она, и каждое слово — приговор. — Раскрой шары уже.       Вахит переводит глаза с женского лица на листы в ее руках и обратно. Впервые за все время он чувствует, как что-то внутри начинает дрожать. Сказанное Юлей проникает куда-то глубоко, задевая струны, которые до сих пор молчали.       — Но… Но ведь я же не такой, — произносит он, сам пытаясь поверить в то, что ляпнул. — Я могу быть другим. Ради тебя.       Он протягивает руку, желая коснуться Юли, но в последний момент останавливается. Он видит, как ее плечи опускаются, как она тяжело вздыхает, словно несет на себе непосильную ношу.       — Вахит. Дело не только в тебе. Дело в том, кто ты и кто я. Это все слишком связано. Ты — часть этого мира, и выйти из него… это как пытаться вырвать корень из земли, не повредив растение. Невозможно.       Вахит молчит, переваривая услышанное. Его взгляд скользит по ее лицу, по каждой черточке, и ему кажется, что он видит ее впервые так ясно, так полно.       — Но… я же люблю тебя, Юль, — тихо говорит он, и в этом признании нет ни грамма бравады, только чистая, обнаженная правда. — Разве это ничего не значит?       Юля закрывает глаза на мгновение, словно собираясь с силами. Когда она открывает их, в них снова появляется прежняя твердость.       — Значит, Вахит, — произносит она. — Это значит, что у тебя есть проблема. Реши ее самостоятельно, без моего участия.       И уходит. Быстро, точно сбегая с места преступления.

***

      Ужасный, надрывный вой разносится по всей квартире, заполняя собой каждый уголок. Это вырывающийся наружу крик боли, отчаяния и борьбы. Света сидит на холодном твердом полу, поджав ноги и обхватив колени руками. Тело сотрясается от неистовых спазмов. Она раскачивается взад-вперед, как неваляшка, потерявшая равновесие, но все равно пытающаяся встать.       Тиканье часов кажется оглушительным, каждый удар молоточка отзывается в висках. Гудение холодильника нарастает, превращаясь в зловещий рокот. Даже свет лампочки теперь ощущается невыносимо ярким, обжигающим глаза. За окном царит непроглядная темнота, маленькая стрелка на циферблате неумолимо ползет вперед, перевалив за девять.       Соловьева зубами скрипит так, что, кажется, вот-вот посыплется эмаль. Она хватает свои волосы, тянет изо всех сил, выдирая клок. Горячие слезы смешиваются с потом, стекая по щекам, но это лишь жалкая попытка облегчить внутреннюю бурю, которая ее захлестнула. Она отчаянно старается держаться, упрямо цепляясь за мысль, что позже станет легче, что эта невыносимая боль отпустит. Но сейчас все сфокусировано на одном-единственном желании — добраться до шкафа. Там, на полках, есть то, что поможет ей обрести хоть какое-то подобие покоя, хоть на мгновение заглушить этот ад внутри. Нужно только доползти, перевернуть все вверх дном, найти заветный кулек. И, зажав ноздрю, вдохнуть. Кажется таким пустяком, такой незначительной мелочью по сравнению с тем, что творится с ней сейчас.       Тело выворачивает наизнанку, словно в него забралась целая шайка садистов, которые наслаждаются каждым мучительным движением. Суставы скручивает адским спазмом, кости ломает изнутри, будто они стали настолько хрупкими, что готовы рассыпаться от малейшего напряжения. Невыносимая жара разливается по венам, обжигая изнутри, а потом сменяется леденящим холодом, который пробирает до сердца. Свету разрывает на части, выворачивает наизнанку. Она ощущает каждую клетку, нервное окончание, мышцу в отдельности.       Света не принимает уже целые сутки, и это одновременно источник гордости и глубочайшая ненависть к себе. За то, что она держится, что не сдается так легко, за упрямство, которое сейчас превращается в ее личное чистилище. Потому что эта борьба выжигает изнутри, оставляя лишь пепел и пустоту.       Перед глазами все плывет, разливаясь в мутных пятнах. Моргание причиняет острую боль, словно веки натянуты до предела, а ресницы стали жесткими, колючими. Во рту пересохло до такой степени, что язык прилип к небу, а каждый глоток воздуха обжигает горло. Света ненавидит себя за тот роковой выбор, который сделала, спрятав свою душевную боль за завесой физического удовольствия. Тогда это казалось выходом, спасением, способом заглушить внутренний крик. Теперь же это убивает. В прямом смысле слова. Каждый отчаянный вдох, каждая попытка найти облегчение — это шаг к собственной гибели.       Она вспоминает Пашу. Он — ее якорь и разрушитель одновременно. Его присутствие в жизни Светы заставляет ее открывать глаза. Его теплое дыхание, рука, случайно коснувшаяся ее ночью, тихий голос, проникающий сквозь сон, — все это возвращает Соловьеву к жизни, вытягивает из бездны, в которую она так стремительно падает. Он — причина, по которой она еще здесь, дышит и чувствует.       Но Паша же и причина боли. Когда он рядом, когда его взгляд останавливается на ней, когда он произносит ее имя, тело Светы начинает дрожать. Не от нежности.       Когда Света смотрит на Пашу, в ней смешиваются любовь, страх, отчаяние и боль. Любовь к тому, каким он может быть, — теплым, заботливым, нежным. Страх перед тем, кто он есть на самом деле, перед той опасностью, которая его окружает и которая неизбежно касается ее. Отчаяние от невозможности изменить его, себя, от осознания того, что их миры никогда не смогут по-настоящему соединиться. И боль от каждой секунды, проведенной рядом с ним. Света знает, что это хрупкое счастье, может рухнуть в любой момент, оставив после себя лишь руины. Хочется отвернуться, чтобы не видеть этого, чтобы не чувствовать.       — В жопу все! — обессиленно выдыхает Света.       Проклятие. Последнее объявление капитуляции. Измученное тело, у которого не осталось больше сил бороться, наконец-то сдается. Она ползет.       Перебирает руками и коленями по холодному полу, ощущая, как каждый миллиметр пути отдается новой волной боли. Неваляшка теперь похожа в жалкое, измученное существо, движимое лишь одним желанием. Добравшись на карачках до спальни, она бросается к шкафу. Пашина полка.       Все, что находится на ней, вылетает наружу с дикой, яростной силой. Кофты, штаны, носки — все сметается с полки, падая на пол беспорядочной кучей. Это разрушение в попытке найти спасение. Ее пальцы лихорадочно роются среди одежды, ощупывая каждую вещь. И вот, в самом углу, среди вороха тряпок, она натыкается на что-то. Черный сверток.       На прошлой неделе, во время генеральной уборки, она нашла его. Тогда она решила промолчать, не говорить Паше. Почему? Возможно, потому что где-то в глубине души она знала, что это — последнее пристанище, спасительный круг в бушующем море.       Света поддевает пакетик ногтем, чувствуя, как он рвется под давлением. Белый порошок рассыпается по полу, покрывая собой не только линолеум, но и разбросанные вещи. Света глядит на хаос, который устроила. Она бессильна. Из уст Соловьевой вырывается лишь одно слово, полное горького осознания:       — Пиздец.       Признание поражения.       Света, словно обезумев, начинает судорожно собирать рассыпанный порошок. Неважно, что к нему примешались пыль, мелкий мусор, волосы. В этот момент для нее не существует ничего, кроме этого белого, смертоносного чуда. Она старательно сгребает его пальцами, образуя неровную кучку, а затем делает из нее тонкую дорожку.       Рука дрожит, когда она зажимает одну ноздрю, а другой вдыхает. Первый же вдох обжигает. Приходит волна облегчения. Словно невидимый щит воздвигается вокруг измученной души. Остатки порошка Света без колебаний отправляет в рот, втирает в десны, даже проглатывает. Для нее нет больше разницы между путями попадания в организм. Главное — почувствовать.       И она чувствует. Света лужей по полу растекается, руки и ноги в разные стороны раскидывает, полностью отдаваясь неведомой силе. Тело теперь расслабляется.       Первой приходит эйфория — абсолютное, беспричинное счастье. Мир вокруг перестает существовать. Нет больше холода пола, нет раздражающего гула холодильника, нет яркого, обжигающего света. Есть только она и это блаженство. Оно разливается теплой волной, наполняя каждую клеточку, каждый нерв. Чувство легкости охватывает, Света будто поднимается над землей, паря в невесомости. Все тревоги и страхи, которые мучили, растворяются без следа. Мышцы обмякают. Головная боль отступает, как ночной кошмар, развеянный первыми лучами солнца. Негативные эмоции — ненависть к себе, отчаяние — исчезают, оставляя после себя лишь ощущение полной пустоты, но не пугающей, а умиротворяющей.       Мир вокруг обретает иные краски, более мягкие, приятные. Звуки становятся приглушенными, словно доносятся издалека. Света ощущает себя в безопасности, защищенной ото всех бед этого мира. Исчезает всякое желание бороться, сопротивляться. Остается только одно — чувство полного, абсолютного удовлетворения. Она достигает того, что так отчаянно искала. На мгновение она обретает покой.       Внезапно, без предупреждения, блаженство сменяется ледяным ужасом. То тепло, что разливалось по венам, обращается в жгучий холод. Дыхание становится прерывистым, поверхностным. Легкие, словно наполненные камнями, отказываются принимать воздух. Каждый вдох — это мучительная борьба, каждый выдох — стон боли. Кожа приобретает синюшный оттенок, словно Соловьева окунулась в ледяную воду.       Тошнота подступает незаметно, коварно. Она нарастает, превращаясь в неудержимый приступ. Вся накопленная в организме отрава рвется наружу. Света не в силах взять себя в руки. Ее рвет на пол, пачкаются одежда, волосы. Омерзительный запах. Соловьева осознает собственную ничтожность, паника только нарастает.       Судороги пробивают тело, скручивая его в немыслимые узлы. Каждый мускул сокращается с нечеловеческой силой, заставляя тело биться в конвульсиях. Это отчаянный крик.       А потом, когда сознание начинает отлетать, теряя связь с реальностью, ее последней мыслью становится побег из этого ада. Она тянется к выходу. Рука слабая, дрожащая. Но сил уже нет. Голова падает, с глухим стуком ударяясь о пол.       Мир вокруг гаснет, погружая Свету в полную, непроглядную тьму.

***

      — Валерочка! — зовет Аня, ставя на стол тарелки со свежеприготовленным ужином.       Цыпленок, румяный и аппетитный, с золотистой корочкой, получается у нее на славу. Это, пожалуй, ее кулинарный козырь, перенятый от мамы. Салат совсем простой — огурцы да помидоры. Да и Валере выбирать не приходится. Если он осмелится сказать, что еда получилась не очень, то всю оставшуюся жизнь будет вынужден питаться водой и мамиными обедами.       Туркин появляется на кухне, закутанный в мягкий махровый халат. Волосы, еще влажные после душа, прилипли ко лбу. Аня видит, что он сам не свой. Он ходит по квартире, словно потерянный, клюя носом в пол. Обнимает чаще, настойчивее обычного. Он притягивает ее к себе, целует в макушку, в щеку, тихо шепчет, что Аня — «самая лучшая».       Но самое тревожное — это его молчание. Он ничего не говорит, избегает любых намеков, и это заставляет нервничать куда сильнее. Внутри зарождается беспокойство, предчувствие чего-то нехорошего. Аня просто молится про себя, чтобы Туркин не нашел себе новых проблем на задницу. Потому что их и так, кажется, предостаточно.       Аня и Валера садятся друг напротив друга. Атмосфера на кухне сгущается, словно перед грозой. Туркин избегает взгляда Ани, его глаза блуждают по комнате, останавливаясь на чем угодно, но только не на ней. Вилкой нервно ковыряется в картофельном пюре. Салат остается нетронутым. Аня чувствует, как у нее перехватывает горло от одной только этой картины. Кусок в рот не лезет.       «Хватит», — решает Аня. Стратегия молчаливого ожидания не приносит результатов, только усиливает ее собственное беспокойство. Она отодвигает свою тарелку и с решительным стуком достает из шкафа бутылку водки. Неоткрытую, полную. Хватает две стопки, ставит их перед Туркиным так, что они звонко ударяются о столешницу. В ее голосе нет и тени сомнения, когда она отдает команду:       — Наливай. Не можешь по трезвяку, давай по пятьдесят.       Валера хлопает ресницами.       — Ань, ты че? — его голос звучит нарочито невинно.       Эта игра в дурака только подстегивает Аню. Злость нарастает.       — Я разве на идиотку похожа, Валер? Ходишь весь вечер тут, носом пол полируешь.       Она смотрит ему прямо в глаза, пробивая его насквозь. Этот взгляд заставляет его содрогнуться. Тихий стон срывается с губ Валеры.       Бутылка все-таки открывается. Движения Валеры становятся резкими, нервными. Он разливает водку. Себе — до самых краев, Ане — лишь половинку. Она не возражает. Пушкина не успевает даже взять стопку, как Туркин уже с глухим стуком опускает свою на стол.       Разговор предстоит тяжелый.       Аня тоже выпивает. Алкоголь бьет по груди резкой волной, заставляя поморщиться. Горечь растекается по горлу, обжигая. Она инстинктивно хватает ложку салата, пытаясь заглушить этот едкий привкус. Валера, не медля, наливает себе вторую стопку. Аня, несмотря на неприятные ощущения, подставляет свою.       — Хватит тебе, — резко говорит Валера.       — Не тебе решать, — парирует Аня, тон становится тверже, обретая металлическую нотку. — Лей.       Валера повинуется. Они выпивают еще по одной. После этого Туркин отодвигает бутылку. Прелюдия закончилась.       — В общем, такое дело, — начинает он. — Телка, с которой я спал, пока мы были в ссоре… — на последнем слове Валера фыркает недовольно, — залетела. Пять или шесть недель.       Мир Ани рушится.       Пол уходит из-под ног, хотя она и сидит. Сердце замедляет свой бешеный ритм, делая паузы, которые кажутся вечностью. Вот-вот остановится. Руки леденеют, словно они окунулись в холодную воду. Она смотрит на Валеру, и в его глазах видит все его сожаление, какое он только способен выразить. Искреннее ли оно? В этот момент Аня не знает ничего. Сил на ответ не остается. Ей кажется, что она сейчас упадет, как подкошенная, и больше никогда не сможет подняться.       Все, что было до этого момента, стирается, оставляя лишь пустоту и невыносимую тяжесть.       Аня знает простую, но такую болезненную истину: секс может привести к беременности. Но она никогда не думала, что рядом с ней окажется мужчина, который не обладает элементарным навыком — вовремя вытаскивать член. Это возмутительно, это унизительно.       В ее глазах вспыхивает ярость, смешанная с отчаянием. Она сама дрожащими руками берется за бутылку. Наливает себе до краев, не задумываясь, и одним глотком опустошает стопку. Горечь водки теперь не ощущается. Есть вещи куда более противные и отвратительные. Например, ее собственный мужик. Она в самых кошмарных мыслях не могла предвидеть подобного. Что теперь? Куда бежать? Кому молиться? Кажется, сам Бог отвернулся от нее.       — Анечка, я… — Туркин пытается взять ее за руку, но Аня резко отстраняется. Она смотрит на него как дикая кошка, готовая вцепиться. — Я виноват, малышка. Пиздец как. Я знаю. Но блять… — он роняет голову на стол, и из его груди вырывается тяжелый, измученный вздох.       — Ты не знаешь, что хуй из телки нужно вовремя вытаскивать? — голос Ани звенит от ярости и боли. — Если детей от нее не хочешь. Со мной, заметь, у тебя это отлично получается.       Валера резко выпрямляется. Он смотрит на Аню, и в его взгляде нет ничего, кроме ярости.       — Ты че несешь, дура? — его голос громом обрушивается на нее, раня глубже, чем любое оружие. — Конечно, я хочу ребенка от тебя! — Слова, как молния, бьют Аню прямо в сердце. — Но сейчас не лучшее время, и ты сама это знаешь.       — Я знаю, что ты без мозгов, блять! — не выдерживает Пушкина. Плотину, которую она так старательно пыталась сохранить, смывает к черту. — Туркин, вот скажи мне, что здесь? — она тычет ему ногтем в голову. — Нихуя! Пиздец… — выдыхает Аня, резко подрываясь на ноги. Сидеть рядом с этим человеком сейчас невыносимо. — И что теперь? Как эту проблему решать будем? Сука! — снова срывается Аня, слезы сами катятся по щекам, но она не пытается их вытирать. — Теперь у нас очередная проблема из-за тебя! И знаешь что, Валер? Вообще все наши проблемы из-за тебя! Кажется, ты сам — это одна большая, нерешаемая проблема.       — Не собирай херню, моя хорошая, — в ответ наступает Туркин. Он снова берет бутылку, наливает себе еще порцию алкоголя, не глядя. «Пусть хоть утопится в нем», — мелькает мысль у Ани. Валера выпивает залпом, ни разу не поморщившись. — Напомню, что ты без меня тоже девицей в монастыре не сидела.       — Что ты сказал? — Аня хмурится. Она надеется, что ослышалась, но нихрена. — Я твою задницу спасала! Да если бы не я, сидел бы давно и хлеб от матери в передачках получал, придурок! Воспитали идиота… — вырывается у нее шепотом.       Но Валера прекрасно ее слышит. Его лицо искажается гневом.       — Ты мою мать не трожь, поняла? — он с силой стучит кулаком по столу, заставляя посуду подпрыгнуть.       Аня на это только ядовито ухмыляется. Ярость борется с болью, и ярость побеждает.       — По голове себе постучи! — отвечает она. — Вместо того, чтобы думать о последствиях, ты начинаешь обвинять меня? Ты серьезно? Да я тебя перед отцом защищала, как адвокат дьявола! Говорила, какой мой Валерочка хороший, как он усердно занимается бизнесом, как он всего добьется сам! А мой Валерочка просто тупой бандос, который трахает все, что движется, да? Думаешь не головой, а хером! — слова вылетают из нее как пули, оставляя за собой кровавый след. — А если бы я залетела от Живого? — продолжает давить Пушкина, зеленые глаза горят неистовым огнем. Она даже не думает остановиться и взять себя в руки, осознать то, что говорит. Рубит как есть, под корень, разрушая все, что еще оставалось целым. — Ты бы принял меня? Хуй! Баба с прицепом тебе была бы не нужна. Ты бы просто сбежал, как трус, и оставил меня разбираться со всем одной. А зачем мне такой мужик? Скажи, Валер!       — Хуйню собираешь, даже слушать тебя не хочу, — не выдерживает в итоге Туркин. Его лицо мрачнеет, он явно переходит ту черту, после которой слова уже не имеют значения.       Валера резко поднимается, разворачивается, чтобы выйти из кухни. Аня, охваченная приступом отчаяния, инстинктивно хватает первое, что попадается под руку, — нож, которым она еще каких-то двадцать минут назад разделывала курицу. Острие холодного металла оказывается напротив его шеи, и Валера мгновенно замирает, словно статуя.       — Сел на место, Туркин. Я не закончила.       И Валера садится. Ему ничего не остается, как смиренно склонить голову и слушать. Он знает, что она права. Он опять накосячил. Опять все испортил. И сейчас ему придется выслушать все, что накопилось у Ани в душе.       — Ань, — снова пытается начать Валера. — Я знаю, что проебался. Я разберусь. Я все улажу. Это никак не повлияет на наши отношения, слышишь? Я не позволю.       — Оно уже, Валер, понимаешь? Уже повлияло, — Аня садится за стол. Она смотрит на Валеру. — Так и что мы будем делать? Что теперь?       — Ждать, пока родит, — Валера отводит глаза. — На аборт идти отказывается. Говорит, что побоку. Возможно, это вообще не мой ребенок. Она с одного хера на другой скачет, там, может, таких кандидатов в папаши еще вагон целый.       — Тест надо будет сделать, — твердо говорит Аня. — Раньше никак. Это дорого, но раскошелишься. Где она живет? У кого наблюдается? Что ест? Ребенок должен родиться здоровым.       — Разве не похуй? — Валера сдвигает брови к переносице.       — Нет, — выдавливает из себя Пушкина. — Хотелось бы, но нет. Если это окажется твой ребенок, нам придется содержать его. И лучше пусть он будет здоров, чем инвалидом. Он будет в нашей жизни всегда, Валер. Твой первенец. Ты понимаешь?       — Анечка, пожалуйста, — голос Туркина дрожит, он смотрит на нее почти умоляюще. — Да, ребенок. Я понимаю. Но я не хочу его, я ведь сказал. Я не готов. Я не хочу этой ответственности сейчас… Не так.       — Теперь это не имеет никакого значения, — Аня пожимает плечами. Она делает глубокий вдох. В глазах мелькает искра решимости, предвещающая либо триумф, либо полное поражение. — Говорю первый и последний раз, Валер. Теперь все, что касается твоей беременной подружки, я буду решать сама. Ты уже нарешал. Как я тебе скажу, так и будет. Если подумаешь, что можешь обмануть меня, я тебя за яйца подвешу перед пацанами. Одного раза тебе было мало, видимо… — последние слова она произносит с ледяным спокойствием.       В этот момент тишину квартиры прорезает пронзительная трель телефона. Аня идет к аппарату. Она прижимает трубку к уху.       — Кто? — коротко спрашивает она.       — Анечка, — в трубке звучит незнакомый женский голос, тихий и дрожащий. — Это Анастасия Федоровна, мама Светы. Мы сейчас во второй больнице, это на Музыкальной кот…       — Я знаю, Настасья Федоровна, — перебивает Аня. — Что случилось? Что-то со Светой?       — Интоксикация организма.       «Передозировка», — мгновенно понимает Пушкина.       — Буду через пятнадцать минут, Настасья Федоровна.