24. О великой женской дружбе и мужских проблемах

      Аня буквально влетает в пахнущие хлоркой стены больницы на Музыкальной улице. Ее стремительный вид и громкий топот шагов заставляют медсестру, задремавшую на посту, вскочить, но она тут же опускается обратно на стул, как только следом за Аней в дверях появляется Туркин. Его мрачное, тяжелое выражение лица, словно высеченное из камня, действует на персонал с пугающей силой.       Аня, не обращая на это внимания, лихорадочно вертит головой по сторонам, выискивая знакомых в этом лабиринте коридоров. Первый, второй… и вот, на третьем, она замирает. У самой дальней двери стоят трое: Паша, Анастасия Федоровна и Григорий Кириллович. Женщина в шубе с туго собранными на затылке волосами нервно ходит взад-вперед, пальцы теребят край мехового воротника. Григорий Кириллович, облаченный в форму милицейскую, выглядит так, будто его выдернули с работы посреди срочного дела, на его лице читаются усталость и раздражение.       — Настасья, успокойся, — мягко, но настойчиво просит Григорий Кириллович, пытаясь разрядить напряженную атмосферу. — Врач сейчас выйдет и скажет все. Не накручивай себя.       — Гриша! — внезапно вскрикивает Анастасия Федоровна. — Не надо меня успокаивать. Наша дочь оказалась наркоманкой, — добавляет она, понизив тон до почти шепота.       Аня молча наблюдает за этой сценой, взгляд скользит по всем, но ни на ком не задерживается. Валера подходит к ней со спины, рука машинально ложится на женскую талию. Он чувствует, как напряжено ее тело, как дрожит каждая мышца, но не решается сказать ни слова. Паша, заметив их, лишь отворачивается. В этот момент что-то внутри Ани щелкает. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти оставляют красные пульсирующие следы на бледных ладонях. Она видит Пашу, и на его лице не замечает ни тени печали, ни малейшего проблеска сожаления. И это окончательно выводит ее из себя. Фурией она шагает к Паше. Быстро и громко.       В этот момент ее замечают и родители Светы. Прежде чем кто-либо успевает среагировать, громкий, резкий хлопок женской ладошки по мужской щеке заставляет всех замереть. Аня бьет больно — так, что у самой рука горит, а в ушах звенит. Паша лишь фыркает, отворачиваясь и пряча глаза. Валера успевает отодвинуть Аню от Паши, иначе тот бы получил еще несколько ударов. В пылу гнева достается и Валере. В плечо Туркина прилетает кулак — за то, что «под руку полез».       — Анечка, как хорошо, что ты приехала, — выдыхает Анастасия Федоровна, с облегчением обнимая Пушкину. Голос у женщины дрожит. — Я Танечке набрала, а она говорит, что ты с парнем живешь. Она мне номер твой и дала, надеюсь, ты не злишься?       — Что вы такое говорите, нет, конечно, — отмахивается Аня, пытаясь собраться. — Что со Светой? Врач еще там? — она указывает на дверь.       — Еще не выходил, — подтверждает Григорий Кириллович. — А ты, — обращается мужчина к Валере, — я так понимаю, Валера Турбо?       — Он самый, — Валера протягивает руку для обмена пожатиями. — Приятно лично познакомиться, — и чуть тише добавляет: — Лучше бы, конечно, не при таких обстоятельствах.       — Согласен, — отвечает на рукопожатие Григорий Кириллович.       Аня мягко сжимает ладони Анастасии Федоровны в своих, пытаясь унять ее дрожь, успокоить.       — Что вообще произошло? — тихонько спрашивает Аня.       — Пашенька позвонил, сказал, что Светочка дома без сознания, — начинает Анастасия Федоровна. — Он врачей вызвал, и вот, — она вертит головой по сторонам, — хорошо, что Паша вовремя вернулся. Сказали, что еще немного и могли не успеть. А уже в машине скорой сообщили, что интоксикация…       — Передоз, — хрипло дополняет слова жены Григорий Кириллович, он глядит на Аню. — Говори как есть, Настасья. Анька и так знает больше нашего.       Аня коротко кивает.       — Я думала, но не знала наверняка, Григорий Кириллович. Света в последнее время… — она подбирает правильные слова, стараясь говорить максимально деликатно, — была немногословна, скажем так.       — Вы не общались, — внезапно вставляет Паша. — Кончилась великая женская дружба.       Слова повисают в воздухе, добавляя новый слой напряжения в уже и без того накаленную атмосферу. Аня бросает на него короткий, пронзительный взгляд. Она готова лично застрелить этого урода. Туркин носит с собой пистолет всегда, и выхватить его у Валеры не составит особого труда для юркой и злющей Пушкиной.       — Заткнись лучше, Паш, — предупреждает Аня ледяным голосом. — Пока я не начала говорить. Это все из-за тебя, — Пушкина вмиг настигает его и тычет пальцем Паше в грудь, клеймя.       Бессмертный мгновенно реагирует. Он хватает Аню за тонкий пальчик, сжимая его так сильно, что подушечка вмиг краснеет, а по руке Ани пробегает волна боли. Туркин, словно тень, вырастает из-за спины Пушкиной. Его глаза загораются диким огнем, зубами скрипит. Паша отпускает Аню, в ответ не менее пристально глядя на Валеру.       — Я тебе сейчас жбан расхуярю, — рычит Туркин. — Хуй кто остановит.       Аня, почувствовав, что ситуация выходит из-под контроля, отходит обратно к Анастасии Федоровне.       — Не хватает еще, чтобы вы мне здесь разборки свои бандоские устроили, — Григорий Кириллович, сохраняя хладнокровие, решительно встает между Пашей и Валерой, отталкивая Туркина. — Я вас тогда обоих повяжу.       — Анечка, о чем ты говоришь? — тихонько спрашивает Анастасия Федоровна. Она кладет руку на плечо Пушкиной.       Аня молчит, глаза прячет. Должна ли она рассказывать родителям Светы, что их дочь на самом деле живет с наркоманом, который едва не довел ее до смерти? Имеет ли она на это право? Аня не уверена. Эти мысли роятся в голове, мешая сделать шаг. Она выдыхает, когда из палаты выходит врач в белом халате, и все внимание Анастасии Федоровны мгновенно переключается на него. Высокий, с бумагами в руках, он оказывается тут же окружен взволнованными родителями Светы. Паша, словно сторонясь этой драмы, близко не подходит, оставаясь в тени. Аня делает несколько шагов навстречу врачу.       — Наконец-то, — выдыхает Анастасия Федоровна. — Как там Светочка? Что с ней?       — Со Светланой все в порядке, — успокаивает доктор. — Она сейчас спит. Ввели внутривенно гемодез, жизни теперь ничего не угрожает. Вы, — он смотрит на Анастасию Федоровну и Григория Кирилловича, — можете пройти в палату, но ненадолго. Ее сейчас лучше не беспокоить, нужен покой. Остальные могут навестить пациентку в часы приема, — озвучивает врач, его взгляд на секунду останавливается на Ане. — Вы извините, господа, но меня ждут и другие пациенты.       — Конечно, спасибо, доктор! — благодарит Анастасия Федоровна, на ее лице появляется легкая улыбка облегчения, прежде чем вместе с мужем скрыться за дверью Светиной палаты.       — Извините, — Аня цокает каблуками быстро и уверенно, нагоняя удаляющегося мужчину. — Как могу к вам обращаться?       — Юрий Владимирович, — не переставая шагать, отвечает он, бросая на Пушкину короткий взгляд.       — Очень приятно познакомиться. Меня зовут Пушкина Анна Ильинична, — Аня сразу ловит удивление Юрия Владимировича. — Мой отец…       Юрий Владимирович кивает.       — Знаю, понял.       — Замечательно, — Аня вежливо приподнимает уголки губ. — Если нужна какая-то помощь, деньги, лекарства, да что угодно, скажите сразу. Я решу. У меня есть фонд, который может помочь.       — Приятно удивлен, Анна Ильинична. У Светланы передозировка, ничего необычного. Для лечения у нас в больнице все есть. А сейчас мне и правда пора. До свидания.       Пушкина останавливается у поста медсестры, чувствуя, как исходит едва уловимая дрожь. Через несколько секунд к ней подходит Туркин. А Паша, словно ужаленный, проносится мимо, движения резкие и хаотичные. Он хлопает дверями, дергает ручкой, кажется, готов убить любого, кто посмеет оказаться на его пути. Валера приобнимает Аню. Эта близость теперь противна ей. Час назад она узнала, что Валера станет отцом. Сука. Аня ждала чего угодно, но не этого. Осознание обрушивается на нее с новой силой. Аня бы рада принять беременность Валериной интрижки, но не может.       — Грабли убрал, — требует Пушкина.       Он слушается. Они спускаются на парковку. Холодный, пронизывающий ветер бьет по щекам, а серп лунный подсвечивает серый, мокрый от снежной слякоти асфальт. Аня садится на переднее место в «бэху», Валера устраивается по левую руку от нее. Он заводит машину, и рычание мотора заполняет тишину. Включает печку на всю мощность. Они сидят молча, каждый погруженный в свои раздумья. Аня от роя невыносимых мыслей избавиться не может, они кружатся в голове злющими шершнями, не давая покоя.       Это не просто боль — это апокалипсис ее чувств, гибель всего, что она считала настоящим.       Это как внезапная, безжалостная смерть всего, что было дорого. Все мечты, надежды, будущее, которое она строила в своем воображении вместе с ним, — все разрушилось в одночасье, оставив после себя лишь пустоту и пепел. Это гибель той версии Ани, которая верила в их общую сказку. Она чувствует, как эмоции, тепло, страсть — все замерзает, кристаллизуется, становясь хрупким и безжизненным.       Радость, любовь, доверие — все умирает. Остаются горечь и опустошение. Будто кто-то выключил свет в душе, бросив ее наедине с холодной, безжизненной темнотой. Это ощущение, что часть ее самой умерла навсегда. Эта боль настолько сильна, что, кажется, может расколоть изнутри, разбросав осколки.       — Ань, прости меня, — вдруг выдыхает Туркин, голову на руль роняет. — Пожалуйста. Я не знаю даже, что теперь делать. Я… — он пытается подобрать правильные слова, но они словно застревают в горле. — Ты только скажи.       Аня смотрит на Валеру. В глазах больше нет той дикой ярости, что была раньше. Валера становится слабее. Давить на такого человека значительно проще. Но в деле, которым сейчас занимается Туркин, это может быть чревато пулей во лбу или отжатым бизнесом.       — Номер ее дай, — спокойно просит Пушкина. Она достает сигарету, закуривает, приоткрывает окошко, выпуская едкий дым из салона. — Сама с ней все решу. О ребенке никому не говори. К нам ее определю, чтобы никто лишний про пузо не узнал.       Валера пристально глядит на Аню. Так внимательно, что ей становится некомфортно. Он молчит, даже не моргает, словно пытаясь прочесть насквозь. Аня отвечает ему тем же, позволяя сигарете в руке тлеть.       — Ты изменилась, — тихонько изрекает Валера.       Аня не остается в долгу.       — Как и ты, — отвечает она. Аня выкидывает окурок, пепел которого быстро развеивается в холодном воздухе. — Поехали уже. Я спать хочу.

***

      «В двенадцать в "Дарах природы". Спросишь Пушкину — тебя проводят», — позвонив Инге, как узнала ее имя, сообщила Аня по телефону.       Теперь она сидит за самым дальним столом ресторана, у окна, скрытая за деревянной ширмой. Официант, бесшумно подойдя, ставит перед ней чашку крепкого черного кофе, тонкая струйка ароматного дыма поднимается вверх, едва заметно колеблясь.       Аня одну ногу на другую закидывает, и разрез на идеально сидящей черной кожаной юбке смело оголяет колено, обтянутое тонкими капроновыми колготками. Высокие сапоги с каблуком-шпилькой добавляют ей роста. На эту встречу Пушкина пришла во всеоружии: на губах безупречно нанесенная красная помада, взгляд подчеркнут четкими стрелками, а волосы уложены в строгую, но элегантную прическу, которая лишь усиливает властный образ. Пальто висит на напольной вешалке за спиной.       Аня даже представить не может, как выглядит Инга. Скорее всего, она высокая, длинноногая, эффектная — именно такая, каких выбирают мужчины вроде Валеры. Точная противоположность самой Ани. Или, по крайней мере, такой она представляет Ингу.       Сегодня за рулем «Крузака» оказался Раушенбах, которого Туркин наглым образом приставил к Ане в виде личного охранника. «Мало ли че», — небрежно бросил Валера, оправдывая свое решение. Аня зыркнула на Туркина так, что его обычно самоуверенное лицо тут же смялось, губы поджались в тонкую полоску, а глаза забегали. Схватив свою дубленку, Валера буквально вылетел из квартиры. Илья уже ждал Пушкину на улице, облокотившись на капот ее же автомобиля, и о чем-то тер языком с Валерой. Их разговор прервался, как только Аня подошла. Валера оставил на щеке девушки быстрый, почти мимолетный поцелуй, который ощущался скорее как формальность, чем проявление нежности, и тут же прыгнул в свою «бэху». Машина улетела от дома с мощным ревом мотора, выплевывая за собой лишь серый дым. Аня же заняла место на заднем сиденье, уступив водительское кресло Илье. Раушенбах хотел было и в ресторан за ней проследовать, но Аня, повернувшись к нему, твердо и без колебаний настояла на том, чтобы он остался в машине и ждал. Раушенбах спорить с ней не стал — он прекрасно понимал пределы своих полномочий и перечить девушке Туркина просто не имел права.       Кофе горький и обжигающий, но Аня пьет его, не морщась. Привыкла. Она глядит в окно, отстраненно наблюдая. Там, на улице, люди, подобно маленьким куколкам, бегают по своим делам, суетятся. Кто-то кого-то толкает, раздаются резкие сигналы автобусов, мимо с оглушительным гулом проносится груженный снегом Камаз.       Аня сразу замечает брюнетку, что заходит в ресторан, отряхивая мокрый воротник шубы. Высокая, длинноногая, точно как она и представляла, в элегантном черном платье, которое подчеркивает фигуру, и с маленькой сумочкой на плече. Парень у входа вежливо указывает ей на Аню, сидящую за столиком. В этот момент на лице Пушкиной появляется ядовитая улыбка. Она перебирает пальчиками, делая небрежный знак приветствия.       Инга грациозно скидывает шубу на вешалку и усаживается напротив Ани. Официант, словно ожидавший этого момента, подходит к столу сразу же.       — Желаете сделать заказ? — доброжелательно уточняет он, достав блокнот и ручку, готовый записать.       Инга, не посмотрев на Аню, чуть приподнимает подбородок.       — Шампанского. Только нормального, импорт…       — Стакан молока ей, — в приказном тоне, без единой нотки сомнения, выдает Пушкина, перебивая и глядя прямо на Ингу.       Официант не спорит. Он кивает и удаляется, оставляя двух женщин наедине.       Аня неприлично пялится, глазами, холодными и оценивающими, скользит по Инге, пытаясь в лице напротив разглядеть хоть что-то, что отличает Ингу от любой другой телки, что могло бы объяснить выбор Валеры. Но нет. Ничего особенного. Маленький аккуратный нос, пухловатые губы, которые она красит яркой помадой, немного даже худощава, скулы. Про таких не говорят, что они красавицы в классическом понимании. Таких называют обычными, как и Аню, — ничего примечательного. Единственное, что отличает Ингу, — это глаза: глубокие, с поволокой и в то же время удивительно хитрые, словно в них таятся древние секреты. Инга сидит в позе королевы, слегка откинувшись назад, подбородок задирает чуть ли не к потолку.       — Будем молчать? — как бы между прочим интересуется Инга с насмешкой. — Тогда могли и по телефону переговорить, какой смысл был переться сюда через весь город, тратить мое время?       В этот момент парень-официант бесшумно подходит к столу и ставит перед Ингой граненый стакан, наполненный холодным молоком. Инга смотрит на него с нескрываемым отвращением, ее лицо на мгновение искажается.       — Закрой рот и слушай внимательно, — после очередного демонстративно медленного глотка горького кофе, произносит Аня, как только официант удаляется. — Тебе снимут квартиру. В центре, с ремонтом, чтобы было недалеко до больницы. На учете ты будешь состоять у лучшего гинеколога РКБ, он знает свое дело и умеет хранить секреты. Пить, курить и употреблять всякую дрянь тебе запрещено. Ты на полном попечении, грубо говоря, под нашим неусыпным контролем. Получишь личного водителя с машиной, который будет возить тебя куда нужно и куда мы тебе разрешим. Деньгами не обидим, суммы будут более чем достаточные, но и ты меру знай, не пытайся нас обобрать. Твоя так называемая хорошая жизнь на наших условиях закончится ровно тогда, когда я это решу.       — Любопытно, — Инга деловито руки складывает в замок на груди, ногой начинает болтать. — Так вот, значит, кто на самом деле решает все в этой семье. И как только Валерочка живет с такой мегерой? Держишь яички мальчика в своем кулаке, а он до сих пор думает, что мужик, главный, решала. Жалкое зрелище.       Аня же максимально серьезна.       — Все, что происходит в семье, остается в ней. Если кто-то узнает, что у Валеры будет ребенок, да еще и от телки, с которой он просто развлекался, то пупс будет расти без матери. А она… внезапная смерть во время родов будет такой трагической и ужасной неудачей. Какая жалость, не правда ли?       Инга лишь ухмыляется.       — Угрозы можешь оставить при себе, они на меня не работают. Валерочка разве не говорил тебе об этом?       — Дальше, — продолжает Аня, совершенно не обращая внимания на слова Инги. — Ты на полном содержании до родов. Все расходы будут фиксироваться. Потом будет сделан тест. Если по его результатам окажется, что Валера не отец, то ты должна будешь выплатить все до копейки, что было на тебя потрачено, плюс неустойку за моральный ущерб. Если же по результатам отцом окажется Валера, то ты на себя будешь получать по семьсот рублей в месяц и столько же на ребенка. До его совершеннолетия. Между тобой и Валерой будет заключено официальное соглашение, заверенное юристом, где все распишут до мельчайших деталей. Беспокоиться тебе не о чем, главное — следовать правилам. Только если ты, конечно, не пиздаболка.       Инга наклоняется вперед, локтями в стол упираясь. Глаза горят, Аня видит перед собой увлеченную девку.       — А что получит мой ребенок? Кроме денег. Это и так понятно. Наследство? Он будет первенцем ведь, сама понимаешь, — Инга произносит это с нескрываемым аппетитом.       Аня удивляется наглости Инги. Пушкина, конечно, думала, что эта телка будет до ужасного жадной, что ее интересуют только деньги, но чтобы настолько? Уже готова делить наследство, которого пока нет и, возможно, никогда не будет. Внутри Ани поднимается волна презрения, смешанного с восхищением ее бессовестностью.       — С голой жопой не останешься, не переживай, — только и находит что процедить Аня.       — Когда я перееду в квартиру? — продолжает Инга, глаза сияют от предвкушения. — На какой машине буду ездить? А откуда будут продукты?       Аня от услышанного лишь уголки губ приподнимает в едва заметной улыбке. Стерва. Настоящая, отборная стерва. Добилась всего, что так хотела, — комфорта, безопасности, денег. За такую хватку можно было бы даже похвалить, если бы это не касалось Аниной жизни.       — Квартиру сниму на днях, тебе сообщат адрес и детали. Водителя зовут Алексей, машина немецкая, комфортабельная. Травить тебя пока я не собираюсь, так что продукты тоже хорошие будут, из гастронома, — Аня достает из сумочки конверт и кладет его перед Ингой. — Здесь на первое время. Чтобы не скучала, не чувствовала себя ущемленной и, главное, языком своим не трепала лишнего. Если хоть кто-то в городе узнает, что у тебя ребенок от Валеры Турбо, — Аня резко поднимается на ноги, ее тень нависает над Ингой, — я тебя лично прибью. Медленно и очень болезненно. Ты поняла?       Пушкина, ни секунды не задерживаясь, забирает свое пальто с напольной вешалки, накидывает на плечи, завязывая пояс.       — Алексей с тобой свяжется, — бросает напоследок Аня, уже разворачиваясь.       На столик за свой кофе она демонстративно бросает пять рублей, не дожидаясь сдачи, и решительно покидает ресторан. Холодный ветер на улице бьет без предупреждения. Резко, пронизывающе неприятно. Пушкина ногами быстро перебирает по направлению к «Крузаку». Раушенбах выскакивает из машины и моментально открывает ей дверь. Аня тихонько, почти шепотом, благодарит его.       В салоне пахнет сигаретами. Аня и сама закуривает, опуская окно, чтобы хоть немного рассеять дым. На глаза наворачиваются слезы, жгучие и незваные. А когда Илья хлопает дверью и машина выруливает с парковки, Пушкина не сдерживается. Соленые капельки катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки на идеально наложенном макияже. Она замечает взгляд Раушенбаха в зеркало заднего вида — он видит ее слабость, но оба молчат. Лишь на перекрестке, когда машина останавливается на красный свет, Илья, не оборачиваясь, спрашивает:       — Куда едем, Ань?       — В РКБ, — выдавливает из себя Пушкина, голос дрожит. Комом в горле давится.

***

      Герман сидит на диванчике в кабинете Туркина, вальяжно раскинув конечности в разные стороны, занимая почти все пространство. На небольшом столике перед ним поблескивает хрустальный стакан с коньяком, который он время от времени лениво подносит к губам.       Валера же сосредоточенно восседает в своем кресле, взгляд прикован к бумагам. Он методично перебирает бухгалтерскую отчетность Шмидта, брови хмурит от легкого напряжения. Перед Валерой лежит пухлая пачка денег, аккуратно перетянутая канцелярской резинкой. Согласно документам, которые он внимательно изучает, в ней должно быть ровно пятьдесят тысяч рублей. Валера, конечно же, не доверяет чужому счету и начинает пересчитывать купюры, пальцами скользя по банкнотам.       — Нужно поторопить этого Зайнулина, — зевая, роняет Герман. Он делает очередной глоток коньяка. — Уже больше недели не объявляется, не играет и, что самое главное, долг свой не возвращает. Мне такое совершенно не катит, Валера.       — Я с Зайнулиным сам решу этот вопрос, — шелестя купюрами, не отрываясь от подсчета, спокойно отвечает Туркин. Он даже не поднимает глаз на Германа. — Он мне еще нужен для других дел.       Герман жопой по дивану елозит, кожаная обивка неприятно скрипит под ним.       — Это что такое, Валерий Александрович? Он заведению моему должен! Мои деньги! — в его голосе проскальзывают нотки возмущения.       Валера наконец медленно поднимает глаза на Германа. Бровь выгибается в вопросительном жесте.       — Нашему, Герман. Нашему заведению. И наши деньги, — каждое слово Туркина звучит весомо и бескомпромиссно, расставляя все точки над «i» и напоминая об иерархии в их «партнерстве».       Валера прекрасно знает, что, несмотря на то, что с момента подписания всех бумаг прошло уже порядка месяца и они с Германом выстроили определенный, довольно эффективный для Валеры алгоритм работы, Шмидт этому вообще не рад. И косые взгляды, полные недовольства, Туркин замечает, и бубнеж за спиной, и напряжение в голосе Германа. Казино уже принесло Туркину пятьдесят тысяч рублей чистыми — сумма, которая и по его меркам весьма внушительная. Это большие деньги, и никакая, даже самая выгодная сделка с наркотиками с этим не сравнится.       Валера на коне.       — Конечно, — соглашается Герман Рудольфович, с трудом скрывая раздражение. Он слегка покачивает стаканом. — Мы ведь теряем в деньгах, Валер. Каждый день простоя — это упущенная прибыль. Надо рубить как можно больше, пока рубится, пока есть возможность. Мне тут буквально вчера донесли, что здание наше один бизнесмен хочет выкупить.       Туркин, закончив пересчет, резко откладывает пачку бабок в сторону. Эта новость заставляет его мгновенно напрячься. Впервые он слышит что-либо о возможной покупке здания. Это нарушает его планы.       — Че за хуйня? Ты про это ничего раньше не базарил, Герман. Почему я слышу об этом только сейчас? — голос Туркина становится жестким.       — Сам вчера узнал от птички из администрации, — Герман допивает остатки коньяка в бокале одним махом. — Янгуразов, местный, говорят, из новой волны. Государство аукцион хочет устроить, денег у него нихуя нет, вот и распродают активы.       — Янгуразов… — Туркин буквально пробует фамилию на вкус. Он о таком не слышал. Новые игроки всегда потенциальная угроза.       Герман, поставив стакан, поднимается и садится за стол напротив Туркина, в соседнее кресло, жопу приземляя с глухим хрустом ткани. Он наклоняется к Туркину, опираясь локтями в деревянную мебель.       — Ты мне, Валерий Александрович, защиту обещал, помнишь? Гарантировал, что казино никто не тронет, что стоять будем еще век, блять. А тут какой-то человечек, откуда ни возьмись, здание наше купить хочет, да и нас заодно к рукам приберет с потрохами. Можешь себе представить, что будет?       Валера очень даже может представить. И никому отдавать свой лакомый кусок не намерен, тем более сейчас, когда доходы текут рекой. Он только хочет как можно больше отжать у Шмидта, постепенно выдавливая его из бизнеса. Или, если что, на хуй его отправить, пусть идет в наперстки людей разводить на улице. У Валеры вообще планы наполеоновские: рынки у Кащея все отобрать, чтоб даже рта раскрыть бывший товарищ не смел и забыл о каком-либо влиянии, а «Оргсинтез» так и манит Туркина своей финансовой стороной и стратегическим положением, да и власть у завода меняется чуть ли не каждый день. О последнем, самом крупном и рискованном проекте, он пока делился только с Зимой под стопку водки у бара.       — Ты, Герман Рудольфович, страха на свою жопу раньше времени не нагоняй, — спокойно, но с оттенком угрозы просит Туркин, взгляд острый, как лезвие. Он неспешно прячет деньги в ящик стола, который тут же запирает. Маленький блестящий ключик всегда при нем, на цепочке, спрятанный под одеждой. — Янгуразова разыщем, кто он такой, что из себя представляет, все у чебурека выведем до последней ниточки. Работай спокойно, — Валера складывает руки перед собой, как еще за школьной партой учили, — денюжки зарабатывай. С Зайнулиным я разберусь, можешь не сомневаться, долг его будет закрыт в любом случае.       Герман на ноги поднимается медленно, с явным усилием. Рот кривит в недоверчивой усмешке. Он не привык доверять пустым обещаниям.       Когда Герман наконец выходит из кабинета и слышится щелчок закрывшейся двери, Валера достает из кармана пиджака пачку сигарет. Привычным движением вытягивает одну, подносит к губам, чиркает зажигалкой, и резкий вдох табачного дыма наполняет легкие. Закуривает, стряхивая сгорающий табак в хрустальную пепельницу на столе. Глаза при этом пустые, устремлены в никуда. Думать тяжело, голова будто чугунная, налитая свинцом, каждая мысль дается с трудом. Покой Туркину только снится, и в ближайшее время это так и останется.       Аня не разговаривает с ним уже несколько дней, эта холодная, отчужденная тишина давит тяжелее любых криков. Все их общение обходится короткими, рублеными фразами: «Подай», «Отойди» и «Не мешай». Иногда она смотрит на него так, что на месте провалиться хочется, исчезнуть, раствориться в воздухе. Тяжело, из-под полуопущенных ресниц, смешивая его с грязью. Валера не святоша, и Пушкина знала это с самого начала их знакомства. Не стоит сразу полагать, что человек, которого встречаешь вечером, лежащим на скамейке с пробитой головой, стал жертвой нападения по пути домой из театра после невинного культурного вечера. Валера на такого не похож. От слова совсем. И все бы ничего, Аня, кажется, с этой темной стороной его жизни смирилась и приняла ее даже в какой-то мере, научившись жить с этим грузом, но Инга все разрушила одним своим заявлением из нескольких слов. И теперь Туркин только и думает, что ему сделать, чтобы вернуть Анино доверие, расположение, тепло. Это ни хера не просто.       Свою любовь к Ане Валера понял и принял давно. Это чувство укоренилось в нем глубоко, стало частью его самого, и оно остается неизменным, не поддаваясь внешним обстоятельствам. Он уже один раз отпустил ее, совершил ошибку, позволив уйти, и второй раз допускать этого не собирается, не имеет права. Аня для Валеры — луч солнца золотой в его мрачном, жестоком мире, единственная, кто может привнести свет. И то, что она изменилась, стала жестче, отстраненнее, — это вина только его, образа жизни, который он ведет, втягивая ее в свою реальность. В их мире нельзя быть слабым, невнимательным, доверчивым. Иначе можно оказаться мертвым или, что еще хуже, потерять то, что имеешь. И Анечка это прекрасно понимает и делает все правильно, адаптируясь, становясь такой же закаленной, как он сам, выживая в этой мясорубке. Но ему больно видеть ее такой, зная, что это его рук дело.       Туркин бычок в пепельнице сминает, поворачивая его несколько раз, пока тлеющий уголек окончательно не гаснет. В этот момент раздается трель телефона. Валера бросает взгляд на часы — уже почти полночь. Хер знает, кто додумался так поздно вести беседы, но такие звонки в его мире никогда не бывают случайными. Он поднимает трубку, неспешно прижимая ее к уху.       — Валера Турбо.       — Здравствуй, Валера, — слышит он по другую сторону провода низкий, хриплый голос. — Это Боцман.       — Альберт Виссарионович? — Валера о сути звонка догадывается сразу. Кащей, очевидно, начал трепать языком. — Приятно удивлен вашему звонку, — нагло врет Туркин. На самом деле, он не слышал о Боцмане ничего уже очень давно, и хотелось бы так и дальше, избегая любых контактов с этой акулой.       — Ты мне лесть на уши не наматывай, Турбо, — обрубает сразу он. Боцман ни капли не доброжелателен. — Кащей донес, что ты из дела нашего общего, спешу напомнить, вышел. В одностороннем порядке. Это че у вас там такое творится, мальчики? Машинку не поделили? Или ты решил, что стал слишком крут?       Туркин молчит недолго, всего несколько секунд, тщательно обдумывая ответ.       — Я сменил сферу деятельности, так сказать, Альберт Виссарионович. Партнерство наше с Кащеем закончилось. Он сам в этом виноват, — Валера намеренно не вдается в детали, оставляя пространство для интерпретаций.       — Хм, молодец, малец, — хмыкает Боцман. — А ты помнишь, что я тебе сказал, когда мы втроем сидели за столом? Из этого бизнеса так просто не выходят без моего ведома. Если из-за твоего ухода Кащей мне меньше денег станет отправлять, если товара в обороте упадет, то я вас обоих прихлопну нахуй, как ущербных котят. Тебе кто право дал решать? Молоко на губах еще не обсохло. Через неделю буду в Казани, нагряну в гости. Где ты сидишь, я знаю, лучше не прячься, иначе будет хуже. Жди меня.       Гудки бьют по ушам. Валера вешает трубку. Только этого для полного счастья ему и не хватает. В ближайшие дни он обязательно нагрянет к Кащею и популярно объяснит, что языком трепать — не по понятиям.

***

      Аня сидит в кресле, погруженная в свои мысли, и не сводит глаз с отца. Он занимает свое место главврача за массивным столом и сосредоточенно изучает строчки в документах с присущей ему дотошностью. Валера же за спиной Ильи Макаровича ходит взад-вперед, меряя шагами кабинет. Очки у отца сползают на нос, он машинально поправляет их, брови сводятся к переносице, образуя глубокую морщину, а палец медленно водит по листу.       За окном падает крупный пушистый снег, укрывая город белым покрывалом. Серые тяжелые облака плывут над головами людей, добавляя пейзажу мрачности. Пушкина на Валеру смотрит с непонятной смесью горечи и привычки. Брюки, туфли, идеально сидящий пиджак… Когда-то он выглядел совершенно по-другому — гораздо грубее, опаснее, но и честнее. Теперь же он похож на примерного человека, на успешного бизнесмена, который полностью вписывается в облик респектабельного общества. Жаль, что таковым это не является, а внешность обманчива. Даже этой ночью он вернулся непозволительно поздно для мужчины, которого дома ждет с ужином женщина, желающая пойти на примирение. Аня, несмотря на всю обиду, готова была к мировой, испекла его любимый пирог, а этот козел заявился с кровавыми пятнами на рукавах рубашки и пьяный. Отмечал чью-то смерть?       Валера внезапно поворачивает голову к Ане, не моргает. За утро они сказали друг другу всего несколько фраз, коротких и холодных, а в больницу Пушкина приехала с Ильей, принципиально отказавшись садиться в одну машину с Туркиным. Валера проверяет время на своих наручных часах, губы поджимает, будто куда-то сильно торопится. Ане плевать.       — Я правильно понял, — начинает спрашивать Илья Макарович, оторвавшись от бумаг, он щурится подозрительно, — что фонд будет стабильно каждый месяц начислять на счет больницы сто пятьдесят тысяч рублей? Откуда берутся такие деньжища, Валерий?       Туркин у стены напротив останавливается, руки деловито пряча в карманы брюк. На его лице ни тени беспокойства.       — Правильно, Илья Макарович, — подтверждает парень. — Деньги абсолютно легальные, поступают от моей доли в бизнесе, так что можете не переживать по этому поводу. Я вас под статью подставлять не собираюсь, это совершенно не в моих интересах.       Илья Макарович молча сверлит Валеру взглядом, пытаясь уловить хоть каплю фальши, но тот держится безупречно. Главврач фыркает недовольно, губу прикусывает, но с тяжелым вздохом берет печать и шлепает ею напротив своей фамилии, там же и размашисто расписывается. Теперь благотворительный фонд «Милосердие и содействие» — главный спонсор РКБ, и пути назад нет. Туркин в довольной улыбке растягивается, когда Илья Макарович возвращает ему копию договора. Мост сожжен, отступать некуда. Валера забирает бумаги, поспешно дубленку с вешалки напольной.       — Мне уже пора, Илья Макарович, — произносит он с притворной вежливостью, в которой сквозит лишь одно желание — поскорее сбежать из этого кабинета. — Рад был повидаться. Анечка, — он подходит к девушке и, наклонившись, оставляет легкий поцелуй на ее лбу. Пушкина никак не реагирует на этот жест, сохраняя неподвижность, как статуя. Валера к уху губами прижимается и шепчет: — При отце могла бы быть и помягче, ссор из избы не выносят, верно? До вечера, моя хорошая, — уже громче, с нарочитой нежностью произносит он перед тем, как закрыть за собой дверь.       Аня поднимается, каблучки глухо стучат по полу кабинета. Ноги затекли от долгого сидения, и она, пытаясь сбросить напряжение, вертит шеей в разные стороны, издавая легкий хруст. Илья Макарович, в свою очередь, глаза прикрывает, голову роняя на спинку кресла. Аня знает, что вся эта идея с фондом ему совершенно не нравится и он согласился на все это только из-за острой необходимости, ради спасения больницы. Илья Макарович медленно поднимает взгляд на дочь.       — Поругались? — вдруг негромко спрашивает он, нарушая тишину.       Аня отвечает сдержанно:       — Разошлись во мнении.       — Думаешь, вся эта штука с фондом — хорошая идея? — Илья Макарович смотрит на нее испытующим взглядом.       Аня пожимает плечами.       — Не уверена, — искренне признается она. — Но другого выхода нет. По крайней мере, я его не вижу в нынешних обстоятельствах.       — Ты же понимаешь, что, если я вдруг лишусь своего кресла, следующей, кто покинет эти стены, станешь ты? Живой об этом позаботится, — произносит Илья Макарович без капли сомнения.       — Пап, — Аня на стену опирается плечом, руки за спиной скрещивает в замок, — этого не произойдет. Фонд через год будет полностью на мне, Валерино имя нигде даже значиться не будет. Мы обо всем позаботимся.       — Я тут ухажера видел Соловьевой, — резко меняет тему отец. — В палате Танганова минут тридцать просидел.       — Дружат, видимо, — негромко бросает в ответ Аня. — Я пойду, пап, а то еще надо успеть к маме и там… всякое, в общем. Дела.       — Конечно, — кивает Илья Макарович.       Аня выходит из кабинета, стараясь выглядеть максимально спокойно. Двигается не спеша в сторону выхода, по лестнице спускается аккуратно, пытается не навернуться на каблуках, мысли витают где-то далеко. Врать родителям уже вошло у Пушкиной в привычку. Чаще она недоговаривает, утаивает, скрывает истинное положение вещей. Если она вдруг решит рассказать им всю правду о своей жизни, о своем выборе, то они сгребут ее в охапку и запрут в комнате, как это делали раньше. Отец с присущей ему строгостью решит вправить мозги, а мама, приговаривая о том, какая глупая выросла девка, наверняка возьмется за полотенце и надает по заднице так, что больно будет сидеть еще неделю.       Но Аня будет готова сбежать через окно, проигнорировать все их уговоры и угрозы, лишь бы оказаться рядом с Туркиным. Это любовь? Она задает себе этот вопрос снова и снова, и ответ всегда один и тот же. Да, но какая-то больная, извращенная, полная нежности, граничащей с безумием, и одержимости. Она знает, что Валера — ее погибель, худший выбор, проклятие. И в то же время — единственное спасение, воздух. Он — хаос, она — порядок, и вместе они создают что-то невообразимое. Их связь — это тонкая нить, которая может оборваться в любой момент, но пока она держится, Аня цепляется за нее изо всех сил. Несмотря ни на что, она всегда будет выбирать его, даже если это означает разрушение всего остального в ее жизни. Она готова жертвовать всем ради этой болезненной, но такой нужной ей близости, которая дарит ощущение жизни.       Идиотка.       Аня почти выходит из дверей больницы, когда слышит свое имя из-за спины. Она оборачивается и видит бегущую Машку, которая в одной руке держит капельницу, а в другой — скомканную медицинскую шапочку. Волосы Машки растрепаны в разные стороны, лицо красное, и дышит она тяжело, хватая ртом воздух.       — Нюр, наконец-то! Еле докричалась до тебя, — улыбается Маша сквозь отдышку. — Ты про мужа моего узнала? Могут помочь? — она смотрит на Аню своими большими круглыми наивными глазами.       — Могут, Маш, — Аня кивает. — Пусть к казино на Ершова подходит в любое время. Его там сориентируют. Ты только… — Аня запинается, не зная, как лучше донести до коллеги одну важную мысль, чтобы не ранить. Тяжелый вздох срывается с ее губ. — Старайся не ждать его вечерами домой. Однажды может не вернуться.       И уходит, не дожидаясь ответа от Машки, оставляя ее стоять посреди больничного коридора. Аня чувствует себя отвратительно.

***

      Валера глаз с сидящего напротив Зайнулина не сводит. Кресло поскрипывает под Валерой, когда он слегка подается вперед. Воздух в кабинете густой, пропитан запахом табака и невидимой напряженностью, которая возникает, когда на кону стоят большие деньги или появляются большие проблемы.       Николай Алиханович, словно пойманный зверек, нервно скрепляет пальцы в замок. Губы плотно сжаты. Нога мелко подрагивает, отбивая какой-то лихорадочный ритм. Перед ним, на начищенном до блеска столе, стоит бокал с янтарной жидкостью — «конина», — отблескивая в свете настольной лампы. Рядом на блюдце лежат добрые куски сервелата.       Валера не спеша делает смакующий глоток. Золотистая жидкость обволакивает горло. Он смотрит на Николая Алихановича с тем презрением, с каким глядят на досадную неприятность, на нечто, на что наступили случайно и теперь хотят поскорее избавиться. Это выражение лица говорит красноречивее любых слов: «Ты для меня как собачье дерьмо под ногой, которое я заметил слишком поздно».       — Николай Алиханович, — голос Валеры с металлической ноткой прорезает тишину, — вы пришли сюда, чтобы помолчать или все-таки поговорить?       — Да говорить особо нечего, Валерий Александрович, — отвечает Зайнулин. — Я Танганова пробил. Человек с нужными связями. Люди из более высших структур рядом с ним, понимаешь? — он пытается придать своему голосу уверенности.       Валера прекрасно знает, что такое «нужные связи» и «высшие структуры». Он осознает, как работает этот мир, где одни люди используют других, словно разменные монеты. Но вся эта информация про Танганова ему в хер не уперлась. Он знал об этом и ранее. Валера видит проблему как она есть — в лице самого Танганова. И решать ее нужно здесь и сейчас, а не рассуждать о том, какие у него там в «высших структурах» друзья. Ему нужен результат.       — Коленька, — Туркин переходит на вкрадчивый, наигранно невинный тон, — у меня на лбу написано «идиот»? Или «лох»? — глазами Валера впивается в Николая Алихановича.       Зайнулин хмурится, стакан осторожно отодвигает от себя. Видно, что слова Валеры задели его за живое, но он упрямо молчит, не отвечая на вопрос.       — Ну, — голос Туркина становится тверже. — Я жду.       — Нет, — односложно, почти шепотом, бросает Николай Алиханович. Его плечи чуть опускаются, словно под тяжестью невысказанных обвинений. — Валерий Александрович, я же не всемогущий тоже.       — Значит, надо стать, Коля, блять! — Валера взрывается. В его голосе смесь ярости и полного разочарования. — У меня пацаны с пятью классами образования соображают быстрее. Ты че конючишь, как барышня кисейная? — он резко поднимается на ноги. Тяжелые каблуки его туфель с глухим стуком бьют по полу, когда он начинает нервно шагать перед Зайнулиным.       — Я сделал все что мог. Найдите кого-то другого, у кого полномочий больше, — бурчит Николай Алиханович, голос звучит как у обиженного ребенка. Он снова отводит взгляд, демонстрируя полное нежелание продолжать этот разговор.       Как же Валеру это заебало! Он останавливается, с трудом сдерживая желание дать волю гневу. Порой ему кажется, что он окружен не взрослыми мужчинами, а стайкой капризных детей, которых постоянно приходится успокаивать, направлять, поддерживать. Хочется просто взять и… поубивать их всех. Он чувствует, как усталость накапливается, высасывая последние силы.       — Значит так, Николай Алиханович, — Валера снова склоняется к нему. — У тебя три дня, чтоб вернуть бабки, понял? — он пристально смотрит Зайнулину прямо в глаза, не давая ему возможности увернуться. — Не будет денег — начнут капать проценты. Плюс пять каждый день. Увеличиваться будут в геометрической прогрессии, сечешь?       Валере уже по большому счету похуй на Зайнулина. Решить проблему под названием «Танганов» Туркин может и без него, куда более радикально и навсегда. Видимо, другого выхода у него просто не остается. Иначе этот хер уральский жизни ему спокойной не даст. А так хочется хоть немного расслабиться. Уйти домой, к любимой. Посмотреть вечернюю программу, обсудить что-нибудь легкое. Заснуть наконец-то не под утро, уставшим от бесконечных проблем, а поздним вечером, с чувством покоя.       — Валерий Александрович, дайте мне неделю, — Николай Алиханович складывает руки в мольбе, голос подрагивает. Он смотрит на Туркина так, будто готов упасть на колени. — Я решу все. Найду тех, кто поможет. Я обещаю!       Такой разговор нравится Валере уже больше. Он бы с радостью согласился дать Николаю Алихановичу еще семь дней на решение проблемы, если бы не одно «но» — нахуй надо? Теперь Валера сам знает, как наверняка, быстро и без сантиментов может отрубить от себя лишний балласт, избавиться от головной боли.       — Все, Коль, шагай, — Валера небрежно машет рукой. Он плюхается обратно в кресло. Одним резким, уверенным глотком осушает бокал с коньяком. Терпкий, благородный напиток приятно обволакивает гортань, принося мимолетное, но такое желанное облегчение. — Готовь бабки лучше. Потому что, если че, мои мальчики знают, где ты живешь. У тебя ведь две дочери, верно? Старшей сколько? Четырнадцать же? Уже взрослая…       Он бьет в самое больное место. Зайнулин понимает все. Он прячет глаза, его челюсть сжимается, мышцы напрягаются. Злость читается в каждой линии его лица. Загнанный в угол, беспомощный. Турбо на это плевать. Ему до этой детской злости нет никакого дела. Она для него предсмертная агония.       Николай Алиханович молча поднимается на ноги. Нет прощальных слов, попытки сгладить углы, нет даже последнего взгляда, полного обиды или ненависти. Просто тихий, резкий щелчок замка, когда дверь за ним закрывается.       Валере кристально похуй. Таких, как Зайнуллин, он знает как облупленных — мелкие фигуры на большой шахматной доске, иногда полезные, иногда абсолютно бесполезные. Сейчас Николай Алиханович оказался именно во второй категории. Он никак не поможет, не в его юрисдикции.       Валера хотел бы решить с Тангановым мирно, без крови. Он предпочитает использовать свои связи, свой ум, авторитет, чтобы добиться цели. Кровь — это всегда грязь, лишние проблемы, ненужное внимание. После взрыва машины Валера его уже получил. Но, видимо, не судьба. Жизнь вынуждает его снова браться за нож.

***

      — Взвесьте еще кило апельсинов, — просит Пушкина продавщицу. Женщина в синем, слегка выцветшем фартуке подгребает цитрусовые к весам. — И яблоки вот эти, — Аня аккуратно указывает на румяные, будто налитые солнцем, фрукты красного сорта, сверкающие под лампой.       За спиной Ани смирно стоит Раушенбах. Ему велено ждать и тащить до машины сумки, и он без лишних слов выполняет приказ. Поэтому уже через несколько минут — после того, как Пушкина с легкой улыбкой отдает продавщице купюру в пятнадцать рублей и даже не требует сдачи — Илья, кряхтя, с двумя увесистыми баулами тащится к нагло припаркованному «Крузаку» прямо перед дверями магазина, вызывающе перекрывая проход.       Аня забирается в салон. Декабрьский холод щиплет щеки и вынуждает растирать ладони. Раушенбах складывает продукты в багажник. После, плюхнувшись на водительское кресло, он уверенно выруливает на проспект, заставляя двигатель автомобиля зареветь на полную мощь. Рык «Крузака» заглушает вихрь метели. Дворники работают бесперебойно, очищая лобовое стекло от снега, летящего крупными хлопьями.       На часах приборной панели почти полдень. Прием посетителей во второй больнице уже начался, и каждая минута на счету. В салоне автомобиля хрипло поет Боярский про зеленоглазое такси. Илья нетерпеливо сигналит едущему по правилам дорожного движения «Москвичу». Когда Раушенбах выходит на обгон, смело выруливая на встречную полосу, он бросает короткий, презрительный взгляд на водителя советского автопрома. Посылает его «на хуй» и опережает за считаные секунды.       Парковка у больницы №2 выглядит удручающе. Почти пустая. Несколько машин скорой помощи стоят в ряд. Рядом с ними — труповозка. Раушенбах тормозит как можно ближе к главному входу, «Крузак» ставит поперек, занимая сразу два парковочных мест. Он хватает из багажника сумки с продуктами и, стараясь не отставать, следует за Аней. Она же решительно шагает по направлению к палате, где лежит Соловьева.       С момента госпитализации прошло уже трое суток, за которые Ане так и не удалось выкроить хотя бы час, чтобы навестить подругу. Но сейчас она бросила все. Перенесла просмотр квартиры. Отказалась от встречи с мамой. Не пошла на пары в институт. Все это отправилось на второй план. И теперь она бодро поднимается по ступеням на нужный этаж. Пяткой упирается в тонкий каблук сапога.       Свернув в узкий коридорчик, Аня доходит до самого конца. Перед тем как отворить дверь, она дважды стучит — робкий, почти неслышный звук в тишине больничного крыла. И только после негромкого «Войдите» осторожно заглядывает внутрь. Света лежит на койке, укрытая по грудь потрепанным шерстяным одеялом. Из-под него торчит тонкая, почти прозрачная рука, в локтевом сгибе которой виднеется игла. Рядом с кроватью, на фоне облупившейся стены, возвышается капельница.       — Привет, Свет, — здоровается Пушкина. — Илья, поставь сумки здесь, — Аня указывает на тумбочку, заставленную лекарствами и стаканами рядом со Светой, — и жди в машине.       Илья выполняет указание и тихонько покидает палату, оставляя девушек наедине. Дверь за ним закрывается с еле слышным скрипом.       — Зачем пришла? — хмыкает Соловьева. Она не поворачивает головы, таращится на серый, затянутый снегом пейзаж.       — Потому что ты дура, Соловьева, — прямо заявляет Пушкина, не считая нужным подбирать слова и быть аккуратнее. Она знает, что Света — не Вахит, не та, которую необходимо жалеть и ласкать. Света сильная, и она прекрасно все понимает. Аня хватает стул, что стоит у противоположного угла, и опускается перед Светой, одну ногу на другую закидывая. — И как давно принимаешь? Тебя твой пидорас на эту дрянь подсадил?       Соловьева не моргает, продолжает глядеть в окно. Аню это невероятно раздражает. Она ведь задает вопросы открыто и хочет получить на них честные ответы.       Аня знает Свету достаточно хорошо, чтобы понять: вся эта история с наркотиками — далеко не фарс и идет уже какое-то время. Она даже вспомнила их давний разговор, еще в школе, когда Соловьева слишком много интересовалась обычными обезболивающими. Теперь же Пушкина складывает один плюс один. Она бы ни за что не поверила, что молодая девушка с мечтами об учебе в столице, большой сцене и ролях в кино сможет бросить все это ради какого-то мужика без образования, если бы не наблюдала за этим сейчас. Когда-то яркие, искрящиеся глаза первой красавицы школы теперь тусклые, потухшие. Волосы, обычно пышные и блестящие, стали жидкими и безжизненными, ногти на тонких пальцах сгрызены до мяса. Если бы Байцин сейчас увидел ее, он бы, вероятно, упал в обморок.       — Уходи, — только и изрекает Света спустя время.       — Я никуда не уйду, пока ты мне все не расскажешь, — стоит на своем Аня. Она готова ждать, давить, бороться за подругу, даже если та сама от себя отвернулась.       — Я и не намерена, Пушкина! — Светы срывается, голос становится выше и жальче, чем она, видимо, рассчитывала, потому что резко умолкает. Это все, на что хватает сил у истерзанного организма, чтобы противостоять давлению Ани. — Заботу свою в жопу себе засунь, поняла? Тебе больше всех надо, что ли? — Соловьева стягивает брови к переносице, нос кривит в гримасе.       — Я же за тебя переживаю, идиотка! — в ответ повышает тон Аня, и слова, неожиданно для нее же, приобретают надрывные, почти истеричные нотки. — Этот гандон из тебя что сделал вообще? Где Соловьева, которая одним взглядом парней затыкала? Или та, что отца разделочной доской приложила? Ты себя видела?!       Тяжелый, измученный вздох срывается с губ Светы. Она отворачивает лицо.       — Не устраивай драму, Ань. Пожалуйста. Иди отсюда и подачки свои забери. Мне ничего не нужно. Не нуждаюсь.       — Серьезно? — Аня склоняет голову, искренне недоумевая. — Свет, я же помочь тебе хочу, разве не видишь? Я здесь не для того, чтобы упрекать, а для того, чтобы вытащить тебя из этой ямы.       — А ты спросила, надо ли мне это? — совсем тихо спрашивает Света. — Позаботься о себе. А мне помощь твоя не нужна. Лучше Туркина из дерьма вытаскивай. Он, кажется, постоянно в каком-то говне тонет.       В самое яблочко. Туркин, как будто специально, подкидывает одну проблему за другой, аккуратно укладывая их на блюдечко с голубой каемочкой. А Аня, вымотанная и измученная, уже устала их разгребать, чувствуя, как силы покидают ее с каждым новым витком этой бесконечной борьбы. Но это Анины и Валерины проблемы, их личные трудности, и никто не имеет права тыкать Пушкину носом в их существование, особенно в такой грубой форме.       — За него не переживай, — фыркает Пушкина уже в сотый раз за последние десять минут. — Не пропадет. А вот ты со своим наркоманом не останься в дурах. Такие сами тонут и близких за собой тянут.       — Пошла вон, Пушкина! — рявкает Света. Голос, полный злости, но лишенный силы, напоминает лай слабой, загнанной собаки.       И Аня уходит. Доказывать что-либо Соловьевой, что так яростно отстаивает свою точку зрения, бессмысленно, как биться головой о стену. А тратить свои драгоценные, и без того истощенные нервы еще и на эту женщину Аня не собирается.

***

      Братва стаей ждет у дверей «420». У самого входа с сигареткой, зажатой между зубами, стоит Раушенбах, руки пряча в карманах. Вокруг него плотным кругом, словно на утреннике в детском саду, Салоха, сосредоточенно изучающий носки своих ботинок, Леха Пушок и Айрат. Неподалеку, на запотевшей от мороза парковке, так же нетерпеливо топчут снег Сутулый, Зима, Рука и Радио. В припаркованных поблизости машинах, грея жопы, сидят еще несколько человек. Но чуть поодаль ото всех, нервно потирая руки, трется какой-то неизвестный паренек. Валера резко ударяет по тормозам «бэхи», останавливаясь прямо перед братвой. Он выходит наружу, здоровается с Раушенбахом и Сутулым рукопожатиями, а с Зимой по-братски обмениваются хлопками по спине.       — Че за бедолага? — спрашивает Туркин, кивая в сторону незнакомого парня.       — Так это, от Аньки который. Ну, пришел. Жекой звать.       Туркин вытягивает из кармана «Мальборо», зажимает фильтр губами. Один чирк спичкой — и пламя уже поджигает кончик сигареты. Приятная, обволакивающая сладость табака наполняет грудь, а легкая горчинка обжигает горло.       — Валер, так а че кучкуемся на ночь глядя-то? — задает вопрос Вася. Уши горят от мороза, а носом шмыгает.       — Пацаны, соберитесь, — попросит он негромко, но слышат все. Зима и Жеку подтягивает ближе. — Хер есть. Зовут Янгуразов Константин. Сейчас едем учить дядю, как правильно вести дела. Особенно когда они нас касаются. Мужичок, по последней информации, обмывает покупку дома в Усадах. Наведаемся на праздник. Телок нахуй, мы же не гиены какие. Кто рот открывает — нужно закрыть. Поняли, приспешники?       Братва дружно закивала.       Все рассаживаются по машинам. Раушенбах со своими парнями занимает один автомобиль, Сутулый и его верная гвардия — другой. Жеку, словно мешок с картошкой, засаживают в тачку к третьим. Валера, уверенно держа руль «бэхи», возглавляет колонну. Стрелка спидометра неумолимо приближается к отметке в сто километров в час, из динамиков льется мягкий, немного печальный голос солистки группы «Мираж», а часы на приборной панели показывают полночь.       Как успел разузнать Валера, Янгуразов — человек совершенно новый в делах, сколотивший состояние где-то за границей и вернувшийся на малую родину, чтобы «делать бабки», но хочет он дела свои вертеть, как стало ясно, по чесноку. Однако на казанской арене действуют другие правила, и этот хмырь должен был узнать об этом прежде, чем перешел дорогу Туркину. Сейчас Валера ему это популярно и объяснит.       Проезжая по узким, петляющим улочкам села Усады, Туркин сверяет адрес на мятой бумажке с покосившимися табличками на домах. Он минует еще несколько строений, прежде чем наконец останавливается у нужного. Перед ним кирпичный забор, увенчанный огромными черными воротами. Это не просто хата, а настоящий дворец. Выложен из того же благородного красного кирпича, из трубы на крыше вьется тонкий дымок, а два этажа внушительно возвышаются над землей. Роскошно, дорого, богато. Пацаны, увидев эту громадину, присвистывают, задрав головы к небу. Вдоль забора припаркован «мерен». Тоже не из дешевых. Таких машин в городе становится все больше, и Турбо знает каждого, кто рассекает по казанским проспектам на импортном автопроме.       На частную территорию вламываются с грохотом — калитку с щеколдой сносят нахуй. Сутулый тут же достает из-за пазухи тэтэшник, перезаряжает его, размахивая в разные стороны. Раушенбах и Салоха по узкой тропинке, петляющей среди сугробов, двигаются в направлении бани. Двор огромен, Валера успевает оглядеться. И беседка, занесенная снегом, и новая баня из свежего сруба, и какое-то еще небольшое строение, притаившееся в самом конце участка. В дом врываются стремительно, Зима выносит дверь с ноги. Туркин с каменным лицом достает пистолет из кобуры. Заходит следом за Рукой и Радио. Сразу же в просторном коридоре они ловят девчонку, полуголую — в одних лишь стрингах. Пацаны тут же начинают улюлюкать, слюнями давясь. Она же, бедная, зажмуривает глаза и визжит, точно поросенок.       — Янгуразов где? — спокойно интересуется Туркин у перепуганной девки.       — Конфетка моя, — доносится веселый и явно хмельной голос мужика откуда-то из глубины дома, — что стряслось?       Слышатся тяжелые шаги.       — Он? — резко дернув телку за волосы, спрашивает Радио.       Та в ответ только отрицательно машет головой — не он.       Перед Туркиным возникает массивная фигура — мужик с пузом, напоминающим туго набитый мешок, вываливающимся из-под расстегнутой рубахи. Щеки красные, а глаза мечутся по сторонам. На висках пульсируют вены, и видно, как в голове с трудом запускаются мыслительные процессы. Внезапно он вопит: «Костян, суки!».       Но замолкает быстро после пронзительного звука. Пуля, выпущенная из дула обреза Зимой, свистит в воздухе. Девка от испуга издает пронзительный визг, тут же затухающий под грубым окриком Туркина:       — Заткнись, пока не прихлопнул! Заприте где-нибудь, чтоб не пищала.       Со второго этажа начинают доноситься хаотичные звуки: приглушенные голоса, быстрый, нервный топот ног и скрип кровати. Валера мгновенно взбирается вверх по крутой лестнице, за ним, спотыкаясь и толкаясь, следуют еще несколько крепких пацанов.       В одной из спален две девушки, бледные как полотно, судорожно натягивающие одеяло на себя, пытаясь прикрыть наготу. В соседней комнате, где воздух кажется тяжелым от запаха крепких сигар и пота, прячется Янгуразов. Он стоит совершенно голый, рядом с ним совсем юная девочка, которой на вид едва исполнилось восемнадцать в лучшем случае. Сам же Янгуразов приближается к четвертому десятку. Очевидно, что все эти дамы — не более чем обыкновенные проститутки, пригнанные сюда сутенером для «работы». Девочку тут же грубо выталкивают из комнаты, хлопают за ней дверью, замок щелкает. В комнате как-то оказываются Туркин, Зима, Радио и несколько самых мелких пацанов, среди которых и испуганный Жека, наблюдавший за происходящим.       Глаза Янгуразова расширяются от ужаса, отражая блики тусклого света.       — В-вы кто такие? — заикаясь от страха, выговаривает он.       — Твой ночной кошмар, Костик, — хмыкает Туркин. — Да ты че стоишь-то? На, — Валера хватает тяжелый деревянный стул с другого конца комнаты и с силой толкает его в сторону Кости. — Присядь. И очко сожми, мы с добрыми намерениями.       Янгуразов хмурится, взгляд нервно пробегает по присутствующим.       — Я вас даже не знаю, — бормочет он, пытаясь выиграть время. Но это бессмысленно.       — Да тебе и не надо. Для тебя же было бы лучше, не знай ты нас дальше, — Валера слегка пожимает плечами, жест нарочито небрежный. — А теперь все, — добавляет он чуть тише, — пиздец тебе, Костик. Ты вот знаешь, что в чужой монастырь со своим уставом не приходят, а?       Туркин делает паузу, ожидая ответа, но в комнате виснет тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием Янгуразова.       — Ну? — не втыкает Янгуразов.       — Гну, блять, Константин! — рычит Туркин, теряя терпение. Он резко ударяет Янгуразова рукояткой тэтэшника так, что голова последнего откидывается назад. — Чтоб ты не втыкал, уебок! — повышает голос Валера. — А ты приперся. А я ой как не люблю таких ходунов, которые лезут туда, куда не просят.       В следующую секунду раздается одиночный, глухой выстрел. Пуля, не оставляя шансов, пробивает лоб Янгуразова, и он падает на пол, как мешок. Очередная проблема для Туркина решена — быстро, жестоко и окончательно.       Из дома роем пчел высыпается толпа. На холодной, промозглой улице некоторые молча закуривают, стряхивая пепел на утоптанный снег под ноги. Атмосфера наэлектризована. Сутулый, Раушенбах и Зима, не теряя ни секунды, прыгают в тачку, моторы тут же оживают с рычанием. Всем ясно: чем дольше они здесь, тем выше риск быть замеченными. И если их засекут — все, полный конец.       Когда большая часть братвы уже рассаживается по машинам и лишь несколько человек еще не вышли через калитку, Валера слышит звуки, которые мгновенно заставляют кровь застыть в жилах. Несколько резких, оглушительных выстрелов, один за другим, разрезают тишину. Сутулый и Раушенбах тут же подают своим парням сигнал. Они без колебаний бьют по газам — действуют точно по заранее обговоренной инструкции. Другие же, включая Валеру, бегут обратно, в глубь территории. Из дальнего домика хлестают выстрелы из ружья. Начинается стычка. Звон хлопков оружия, смешиваясь с треском, разносится на всю округу.       И вот, когда стрелку, чья фигура маячит в темноте, наконец попадают куда-то в живот, он замирает. Несмотря на дырку в брюхе, он находит в себе силы спустить курок в последний раз. И делает это с ужасающей точностью — пуля угождает точно в грудь Жеки. Парень трясется на месте, смотрит вокруг. Он пытается что-то сказать, но из горла вырывался лишь хрип. И затем медленно, безвольно шлепается на землю, лицом в холодный, белый снег. Лужа крови растекается под ним.       — В больничку его подкиньте по-тихой, — отдает распоряжение Туркин безо всяких эмоций.       Он бросает последний взгляд на лежащего Жеку, прежде чем сесть в ожидавшую его машину и раствориться в темноте ночи.       В квартиру Валера входит, окунаясь в вязкую, удушающую темноту. В комнатах нет даже лунного света, проникающего сквозь щели штор, лишь абсолютный мрак, который, кажется, поглощает звуки и запахи. Пушкина в постели. Маленькая стрелка настенных часов указывает на тройку. Валера, чувствуя, как каждая клеточка его тела кричит от усталости, стягивает с себя одежду и забирается в постель. Сил нет ни на что: ни на еду, ни на сигарету, ни даже на то, чтобы посрать. Как только его голова касается прохладной подушки, из груди вырывается тяжелый вздох. Рядом, свернувшись в калачик, поджав ноги к груди, лежит Аня. Дыхание ровное.       — Спишь? — шепотом спрашивает Валера.       — Да, — следует мгновенный ответ, такой же тихий.       Валера думает недолго, стоит ли говорить Ане о случившемся. Все же решает, что должен уведомить.       — Мужика твоей девки, за которую ты просила, пристрелили сегодня.       Аня находит что сказать быстро и без какого-либо сожаления:       — Сам виноват. Надо было на заводе хуярить.