25. О договорах, долгах и ответах

      Аня ногой болтает, острым носом сапога пиная стоящий рядом диван. Перед ней картина маслом: Туркин, вальяжно развалившись в кресле, упирается глазами в окно, избегая зрительного контакта с Пушкиной, за столом располагаются также Инга и юрист Толик — мужчина, к слову, весьма толковый. Он терпеливо, пункт за пунктом, разжевывает условия договора для Инги, чей мозг, судя по всему, совсем не спешит включаться в процесс. Туркин, слыша все детали, перечисленные в бумажках, нервно дергает кадыком и сглатывает. Он нажимает кнопку на селекторе, приказывая Юленьке принести кофе, «крепкий и с коньяком». «И мне», — тут же добавляет Пушкина. Через пять минут перед Аней на маленьком столике появляется чашка с ароматным и горьким напитком.       — И, конечно, щоглашение о неращглашении, — шепелявит Толик, аккуратно раскладывая листы.       Инга проводит пальцем по строчкам на бумаге. Аня же, изучившая все эти пункты вдоль и поперек, внимательно следит за ее реакцией. За лишнюю болтовню, как гласит договор, Сухорукова Инга Павловна должна будет выплатить Туркину Валерию Александровичу сумму в размере ста тысяч рублей. Инга, увидев цифры в конце, поднимает глаза на Пушкину. Возмущенная и крайне недовольная.       — Да я столько за жизнь не заработаю! — восклицает она.       — Меня это не ебет, — отрезает Аня. — Мне главное, чтоб ты языком не трепалась.       — Валера…       Инга пытается обратиться к Туркину, но он не дает ей даже начать.       — Ты все слышала, Инга. Делай как говорят. Или шагай на все четыре стороны, живи как хочешь одна там.       Инга окидывает взглядом присутствующих, лицо омрачается. Ане же вся эта сцена кажется забавной. На что вообще надеялась эта дура? Валера за последние дни стал самым покладистым мужчиной, тем самым «каблуком», насколько это вообще возможно в их отношениях. Туркин возвращается домой стабильно к одиннадцати часам и всегда с букетом. Только красные розы, которые так любит его Анечка. Говорит осторожно, подбирает слова. Вчера приготовил завтрак. Яйца, конечно, подгорели, но свежий салат из овощей и ароматная буженина скрасили этот маленький кулинарный провал. Валера даже достал билеты в театр, в ложу, но Аня тут же вручила их Туркину обратно. Идти с ним никуда не хотелось. А вот треснуть — очень даже.       — А мои условия? Почему они никак не учтены? — хмурится Инга.       — Потому что вертела я твои условия на хую, поняла? — Аня делает глоток кофе, от горечи даже не морщится. Бывало и хуже. — Радуйся тому, что дают.       Пушкина поднимается на ноги. Открывает окно, впуская в комнату прохладный свежий воздух. Подходит к Валере со спины, опираясь руками на спинку кресла. Все происходит именно так, как и должно, по Аниному сценарию. Валера — это лицо, его знают все как сильного мужчину с железной хваткой. Но на самом деле все больше влияния на этого мужчину оказывает его женщина, и Аня это прекрасно понимает. И ей это нравится. Если бы еще год назад кто-то сказал, что она сможет управлять своим парнем, как марионеткой, ни за что бы не поверила. Но сейчас она делает это. Главное — вовремя оказаться рядом и произнести нужные слова. Валера — податливый, смиренный и абсолютно понятный. Для окружающих он может казаться каким угодно, но Аня знает его настоящего.       — Инга Павловна, подпищывайте, у ващ будут шикарные ущловия, — уверяет эту суку Толик. — Луще уже не будет.       — Ты прислушайся, дорогая, — ухмыляется Аня, глаза хищно блестят.       Аня чувствует себя настоящей королевой. Все в этом кабинете принадлежит ей: юрист делает все, что она скажет; Туркин целиком и полностью ее по праву собственности; и эта идиотка, расписываясь в конце договора, вверяет свою жизнь в руки Ани. Если бы у Сухоруковой были мозги, она бы ни за что не согласилась существовать по чужим правилам, но Пушкиной повезло.       — Теперь обо всех твоих перемещениях Алексей будет докладывать мне, — произносит Аня, когда Инга ставит последнюю закорючку, обязуясь хранить молчание обо всем происходящем. — Ты уже состоишь на учете в нужной поликлинике, все осмотры будут проходить только в моем присутствии. Ключи от квартиры получишь в течение нескольких дней, Алексей передаст.       — Я хоть что-то могу сама сделать? Без ваших тупых указов, — сокрушается Сухорукова.       — Нет, — довольная собой, Аня пожимает плечами. — Надо внимательнее читать то, что подписываешь, дорогая.       Толик передает копию бумаг Туркину, которые Валера тут же, без лишних церемоний, прячет в ящик стола, защелкивая замок. Собрав свой портфель, Анатолий покидает кабинет под негромкие благодарности от Ани. «А ты че сидишь? Свободна», — бросает Туркин леденящим душу тоном, будто отпуская слугу. Инга фыркает недовольно, закатывая глаза, но, повинуясь, поднимается и уходит, громко хлопнув дверью за собой, считая, что ставит точку. Наивная.       Аня тут же отходит от Валеры, возвращаясь в кресло и допивая уже остывший кофе в несколько жадных глотков. Коньяк — отличное средство, чтобы расслабиться после такого напряженного момента. Валера, следуя за Аней, занимает место с краю на диванчике. Он берет ее за руку, оставляя влажные поцелуи на пальцах. Заглядывает в глаза. Аня видит, что ему в самом деле стыдно. Но для нее это совершенно ничего не значит. Любовь — эта неумолимая сила, все так же сжигает сердце, заставляя беспощадно колоть, но простить все произошедшее так просто не выходит. Аня пыталась, уговаривала себя, но тщетно. Поэтому она здесь, рядом, но одновременно и так далеко.       — Ань, — Валера лбом утыкается в ее руку, его голос звучит почти умоляюще. — Я уже из жопы вон вылез, чтобы ты меня простила. Ну че еще надо, а? Ты скажи, я все сделаю. Хочешь серьги золотые? С рубинами там. Не, нахуй их, — дергает головой Валера. — С бриллиантами. Или че, шубу хочешь? Соболиную или из песца. Бабки — хуйня, для тебя последнее отдам.       Ане же все эти цацки бренной жизни до лампочки, ей и пальто нравится. Сапоги новые — самый писк моды. Ей хочется, чтобы до Валеры наконец дошло, какую проблему он повесил на их плечи. Простить это легко, а вот жить с этим всю жизнь — почти невозможно. Аня не хочет это признавать, но она буквально повторяет судьбу матери, связывая себя с ребенком, которого вряд ли сможет любить по-настоящему. Пушкина уже знает, что произойдет через восемь месяцев. И совесть ее никак не мучает, эту функцию внутри себя она научилась вовремя отключать, как ненужную программу.       Аня откидывается на спинку кресла, расслабляясь в его мягких объятиях. Ноги по-хозяйски вытягивает, складывая их на столике. «Сигареткой угости», — просит она так, что отказы не принимаются. Никотин приятной волной разливается по телу, снимая капли напряжения. Аня тонкой струйкой выдыхает дым, запрокинув голову. Валера следом зажимает фильтр губами и щелкает зажигалкой. Кончик сигареты вспыхивает алым огоньком.       — Когда Инга родит и мы узнаем, твой это ребенок или нет, нужно будет кое-что сделать, — без лишних эмоций произносит Аня. — Если он окажется Туркиным, то надо, чтобы она получила статус недееспособной. Или мертвой. Похуй, — она слегка постукивает сигаретой над пепельницей и делает еще одну глубокую затяжку.       Валера замирает, рот раскрывает от удивления. Придя в себя, он выдает лишь одно слово, полное недоумения:       — Нахуя?       Аня фыркает. Конечно, Валера не привык думать наперед. Он из тех, кто вместо того, чтобы обойти говно, обязательно наступит в него и будет пытаться отскрести палкой.       — Чтобы было дохуя, — не выдерживает Пушкина. — Я не намерена делить мужика. Ты либо воспитываешь ребенка с ней, либо со мной. Мне казалось, ты выбор свой сделал, когда остался со мной после ее прекрасных новостей о залете.       — Ты че, предлагаешь мне грохнуть ее? — Валера смотрит на Аню. В его глазах непонимание.       Аня хохочет. Это смех хищницы, довольной пойманной добычей, смех, полный яда и злобы.       — Завалить Янгуразова, который на ваше здание позарился, это ты первый, — продолжает она. — А шлюху, которая нам, мой родной, всю жизнь испортила…       — Я, блять, че с этим могу сделать?! — внезапно взрывается Валера, сигарету в пепельницу выбрасывая. Он вскакивает на ноги, метается перед Аней, словно загнанный зверь. Нервный, дерганый, он выглядит так, будто готов разорваться от нахлынувших эмоций. Пушкина довела дымящуюся бомбу до точки невозврата. — Телок я еще не давил, бляха. Мне после этого в аду персональный котел подготовят.       — А тебя это волнует? — Аня приподнимает бровь с наигранным удивлением. Зеленые глаза ледяные. — Она — проблема. Я не хочу, чтобы обо мне говорили как о женщине, которая смолчала, проглотила. Живешь ты со мной, а рожает тебе другая. Ахуенно! — Аня театрально рукоплещет.       — Но ты же знаешь…       Аня не дает Валере закончить мысль, перебивая его:       — Я лишь знаю, чего хочу и что мне для этого нужно, — по-деловому отвечает Аня. — Я дорожу репутацией своей семьи, — Пушкина поднимается, сминая бычок сигареты в пепельнице. Она встает прямо перед Валерой, смотря парню в глаза. Она его нисколько не боится, напротив, чувствует свою полную власть над ним. — Ты прекрасно знал, кто мой отец и какое положение в обществе он занимает. Я — его проекция. Я могла стать женой следующего министра здравоохранения! Но выбрала тебя.       — Так иди! Хули ты мне это болтаешь? Если так жопа до этого горит, так хуярь, — Валера рукой машет в сторону двери.       Пощечина, резкая и неожиданная, отрезвляет. Она заставляет Валеру заткнуться, сжать челюсть и кулаки до побелевших костяшек. В глазах вспыхивает дикое пламя, готовое поглотить все вокруг.       — Заткнись, придурок! — в ответ повышает голос Пушкина. — Ты видел, кого из дома забирал. Пока все в ДК в шмотках с рынка отплясывали, я приперлась туда в платье польском. Я по ресторанам и театрам с детства хожу. И людей знаю таких, что тебе и во сне не снились, понял? Так что закрой рот и не смей со мной так разговаривать. Я тебе не Юлька-секретутка.       — Ой, а кто это тут своим положением козырять начал? — Туркин брови стягивает к переносице. — А не ты ли мне кричала, моя хорошая, что на деньги, цацки, статус похуй? А теперь, оказывается, напиздела?       И правда, в этот момент Аня понимает, что он прав. Получается, напиздела. Потому что сейчас она думает иначе. И деньги важны, жить хочется только лучше, а не в нищете. И положение важно, в грязь лицом падать она не намерена и толкнуть себя никому не позволит.       — Да! — почти вопит Аня. — Доволен? Теперь это имеет значение. Поэтому эта сука со своим детенышем мне нахуй не нужна! Она сама виновата. Надо было думать головой, а не пиздой. Ты принадлежал мне даже тогда. Один звонок, и ты у моих ног. Разве не так, родной? — Аня хлопает ресницами, кося под наивную дурочку, но в глазах сверкает холодный расчет.       Валера смотрит на Аню. Долго и мучительно. О чем он думает в этот момент? Готовит ли план по ее убийству за все слова, что она сейчас наговорила? Аня в ответ прожигает Туркина взглядом, полным вызова и превосходства.       — Так и ты это знаешь. Браво! — он хлопает в ладоши, все это звучит как издевка. — Так ведь и произошло.       — Значит слушай, что я тебе говорю. И делай, как я тебе говорю, — Аня снова берет управление ситуацией в свои руки. — Эта сука — одна сплошная проблема. Одна маленькая жертва ради большого блага. В договоре есть пункт, что в случае смерти Сухоруковой Инги Павловны или потери ею дееспособности ответственность за выполнение возложенных на нее обязательств по воспитанию родившегося ребенка берет на себя Туркин Валерий Александрович. — Они молчат. Аня добавляет: — Если твоего отпрыска я смогу принять, то эту шлюху никогда. Это я поняла.       — И чего ты этим добьешься? — фыркает Валера. — Будешь воспитывать ребенка? Будем врать ему, что ты — его мать?       — Да, — легко бросает Пушкина в ответ. — Для всех это будет наш с тобой ребенок. Никакой левой телки.       В кабинете воцаряется напряженная тишина. Аня отходит к окну, распахивая его настежь. Морозный ветер бьет по щекам, остужая разгоряченные эмоции. Ссоры с Туркиным — это всегда буря: крики, выплески чувств на грани, колкие, ранящие замечания в адрес друг друга. Так ли ведут себя люди, между которыми есть истинная любовь? Ане кажется, что да. По крайней мере, она изо всех сил старается на это надеяться. Потому что если нет, то что же происходит у них с Валерой? Это похоже на огонь по своим — разрушительный, неконтролируемый.       Валера подходит со спины, он крепко обнимает Аню, а щекой аккуратно упирается ей в макушку. От него исходит тонкий аромат дорогого парфюма, смешанный с терпким запахом крепких сигарет. От Ани же веет горечью кофе и нежным благоуханием цветов. Роз теперь в их квартире столько, что она напоминает небольшую флористическую лавку.       — Про Янгуразова откуда знаешь? — Валера спрашивает тихо и спокойно, почти ласково.       — По новостям сегодня утром показали. Говорили, что он собирался купить здание на Ершова для реставрации. Сложила один плюс два, — Аня тяжело вздыхает. А затем, к собственному удивлению, выдает то, что даже сама от себя не ожидала: — Шубу хочу соболиную. А серьги с бриллиантами.       — Хорошо, прямо сейчас хоть поехали, — Валера отвечает без колебаний.       И вот они уже едут. Аня, словно королева, садится в «бэху» на заднее сиденье, и Валера, к удивлению, следует за ней. За рулем оказывается Раушенбах, который с каждым днем больше похож на личного телохранителя и водителя, нежели на «братка». До ЦУМа они добираются всего за пятнадцать минут. Туркин нежно наглаживает руку Ани, пока она, отрешенно глядя в окно, погружена в свои мысли.       Они неспешно бродят по павильонам. Сначала заходят в ювелирную лавку. Витрины ломятся от украшений: браслеты, цепочки, броши — всего не счесть. Аня примеряет несколько пар золотых сережек, исключительно с бриллиантами. Она крутит головой перед зеркалом, тщательно выбирая только самые лучшие и дорогие. В итоге Туркин раскошеливается на внушительную сумму — семьсот рублей за «Малинки» с брюликами. А еще через час, в магазине меха, он тратит пятнадцать тысяч рублей. И вот Аня уже едет домой, закутанная в роскошную соболиную шубу, а Валера остается с совершенно пустыми карманами, но, кажется, абсолютно не огорченный этим. Аня может назвать Туркина каким угодно, найти миллион его недостатков. Но жадным — никогда.

      ***

      «Бэха» тормозит перед неприметной железной дверью, ведущей в качалку — место, куда Валера не ступал уже очень давно и куда возвращаться ему абсолютно не хочется. Следом за его тачкой останавливается машина Сутулого, и четверо парней, смеясь и матерясь, вываливаются из нее. У Валеры же совершенно нет настроения на шуточки. Одного его сурового взгляда хватает, чтобы их веселье мгновенно улетучилось и они заткнулись. Качалка — это его прошлое, от которого Туркин изо всех сил бежит, стараясь не оглядываться, чтобы случайно не споткнуться и не провалиться обратно в эту затхлую трясину. Ему нравится вспоминать время, когда они с Аней только начинали встречаться. Есть в этом периоде что-то притягательное и манящее, но жизнь в обшарпанной квартире, без денег и связей — это совсем другая история, которую он пытается оставить позади.       Валера вместе с парнями спускается в качалку. Воздух здесь пропитан сыростью и старой, ветхой мебелью. Первое, что бросается в глаза, — это ринг, на котором два незнакомых парня ожесточенно машут кулаками, перевязанными бинтами. Они тут же останавливаются, заметив Валеру. Турбо обращает внимание на знакомые физиономии. В углу, на табурете, сидит Никита Гвоздь, а рядом с ним Дима Спецназ — отслуживший в войсках — чистит свой тэтэшник. Из каморки доносится какой-то поросячий гогот. Дверь резко распахивается, ударяясь о стену. Из комнаты вываливается Паша, обнимая какую-то девушку, которую Валера видит впервые. За ними, путаясь в собственных ногах, выплывают еще двое. Бессмертный, увидев бывшего товарища, вмиг перестает улыбаться и отталкивает девушку от себя с такой силой, что бедняжка едва не падает на пол.       — О, — наигранно удивляется Кащей. — Какими судьбами, Валерочка?       — Поболтать захотелось, родной, — ухмыляется Туркин, неторопливо стягивая кожаные перчатки с рук. — Уединимся?       Разница между пацанами, собравшимися в качалке, видна невооруженным глазом. Сутулый и Гвоздь находятся примерно на одном уровне. Только Илюха рассекает по городу на своей машине, покупает одежду пусть и на рынке, но качественную. У Гвоздя же ботинки выглядят так, будто он ходит в них уже лет пять подряд — и летом, и зимой. Кащей мало платит? У Зимы из-под расстегнутой кожаной куртки виднеется массивная золотая цепочка с крестом, а у Радио на пальцах красуются аж два серебряных кольца «Спаси и сохрани». Чтоб наверняка помогли. Сам же Туркин одет с иголочки, иначе ему просто нельзя. Брюки, туфли, идеально сидящая рубашка, пиджак — все буквально кричит о его статусе. А дубленка с меховым воротником стоит в три раза больше по сравнению с куртками, в которых пацаны двигаются. У Туркина на руке сверкают золотой браслет и массивный перстень, а на запястье — часы «Ракета». Паша тоже выглядит неплохо, но одет куда скромнее, без излишней вычурности.       — Идите отсюда, перекурите, — отправляет Кащей левых из каморки.       Валера проходит один. Роняет задницу в старое, продавленное кресло, которое когда-то чуть ли не принадлежало ему. Это место вроде бы родное, он провел здесь долгие годы своей юности, но сейчас смотреть на него просто страшно. Кругом царит грязь, пыль на всех поверхностях толстым слоем, стены обшарпаны и покрыты царапинами, диван просел под тяжестью бесчисленных жоп. На столе виднеются жирные пятна, а возле тумбочки — целое сборище пустых бутылок из-под «Лимонной» и «Столичной». Кащей запирает дверь, а затем плюхается на диван, раскидывая руки по спинке в полной самоуверенности. Валере от всей этой картины становится физически неприятно. Запах затхлости, смешанный с перегаром и чем-то неуловимо гнилостным, бьет, вызывая легкую тошноту. Он инстинктивно прикрывает рукой нос, стараясь хоть как-то защититься от этого удушающего смрада.       — Как это вашу царской жопу занесло в наше болото? — усмехается Паша. Язва. Он ведет себя так, будто является королем положения, не подозревая, как сильно он ошибается.       — Ты должен мне половину от общака, — Валера переходит сразу к делу, не желая тратить время на пустые разговоры с Пашей. Они давно перестали быть друзьями, и любезности здесь неуместны.       Кащей начинает гоготать, точно гиена, наблюдая за Туркиным с таким видом, будто тот только что сморозил полную чушь. Валера же, напротив, абсолютно уверен в своих словах и уходить без денег не намерен.       — А еще че? — успокоившись, спрашивает Бессмертный. Он смотрит на Туркина как дикий зверь, готовый в любую секунду сорваться с места, вцепиться в глотку и разорвать его на части. К счастью, Турбо всегда носит с собой пистолет. — Отсосать не должен случайно?       — На твое усмотрение, — Валера пожимает плечами, он сохраняет спокойствие. — Но деньги придется отдать. Мы дело строили вместе, а капуста тебе одному останется? Нихуя-я, — тянет Валера. Он отступать не намерен.       Кащей вдруг перестает улыбаться. Руки сцепляют в замок, локтями упирается в колени.       — Я тебе ни копейки не отдам, — заверяет Паша Валеру со стальной уверенностью. — Так что поднимай свое очко и пиздуй на все четыре стороны, а сюда больше не приходи, Турбо. Ты в черном списке.       Валера хмыкает. Ему абсолютно наплевать на слова, слетающие с губ Кащея. Если Туркину очень понадобится избавиться от этой блохи, сидящей рядом, он раздавит ее, не глядя. Одного слова будет достаточно, и через три дня Бессмертного похоронят рядом с его родителями.       — А Боцману ты звонил зачем? Настучал на меня? — ухмыляется Валера.       Паша усмехается в ответ.       — Ну ты себя-то не возноси. Просто рассказал, что интересного у нас тут происходит.       «М-м-м», — выдавливает из себя Валера, задумчиво потирая подбородок. В голове бегущей строкой проплывает: въебать этому гандону так, чтобы башка отлетела. Прострелить колено, чтобы всю оставшуюся жизнь хромал и при малейшей боли, в любую непогоду, вспоминал Валеру. Проклятиями. Ночами. И перед самой смертью обязательно.       — Жаль, что все интересное у тебя крутится вокруг меня.       — А хули ты хотел, Валера? — рычит Кащей, словно драная кошка. — Думал, что так легко кинешь меня? Пососи, — Паша демонстративно дергает рукой возле члена.       У Валеры сносит крышу. Он мгновенно вскакивает на ноги и вытаскивает пистолет. Дуло направляет Кащею точно в голову. С предохранителя снимает одним пальцем и курок возводит. Кащея от пули во лбу отделяет только нежелание Туркина сегодня марать руки. А Бессмертный сидит, уголки губ растягивает в ядовитой ухмылке. Он совершенно не боится, по его глазам видно. Человеку, похоже, все равно, он к смерти уже давно готов.       Еще каких-то несколько месяцев назад Туркин и представить себе не мог, что когда-либо поднимет оружие на своего товарища, партнера. А теперь он делает это без малейших колебаний, и совесть ничуть не мучает. Потому что ее, по сути, нет. Валера — парень, в общем-то, добрый и простить многое готов. Но почему-то с Кащеем это не работает. К нему Валера испытывает такую жгучую ненависть, что хочет зарыть его глубоко под слоем земли — так, чтобы ни одна ищейка не смогла найти.       — И все? Даже стрелять не будешь? — фыркает Паша, его голос полон разочарования. — Я ожидал большего.       Валера, не говоря ни слова, упирает дуло пистолета Паше в лоб. Его взгляд становится ледяным, таким, что можно буквально замерзнуть.       — Гони бабки, Кащей, — требует Туркин. — Пока мозги не вынес тебе.       Паша ухмыляется:       — Все на своих местах.       Значит, боится. Раз рассказал. А Валера отступать не намерен. Он достает сверток денег, разворачивает его. И аккуратно отсчитывает ровно половину — сто тысяч рублей. Знают ли остальные парни, сколько на самом деле кладет к себе в карман их «голова»? Вряд ли. Валера прячет пистолет, но держит его так, чтобы в любой момент можно было быстро схватить. Из каморки Туркин выходит победителем: и деньги забрал, и Кащея на место поставил. Пацаны тут же приходят в себя. Зима кому-то из кащеевских пожимает руку. Сутулый отходит от Гвоздя и Спецназа.       — Сколько получаете, парни? — натягивая перчатки, спрашивает Валера.       Те переглядываются между собой. Думают, стоит ли говорить правду. Гвоздь, самый старший из них, отвечает:       — Сорок рублей в неделю.       Валера присвистывает. На лице появляется довольная ухмылка.       — Не густо, конечно, — кивает он. — Илюх, ты сколько забрал за прошлую неделю?       — Почти восемьдесят, — честно отвечает Сутулый, хвастается.       Гвоздь недовольно сжимает челюсть. Да, сорок рублей — это деньги, и для ребят в их положении очень даже хорошие, но восемьдесят — совсем другое дело. Валера прекрасно понимает это. И он делает все, чтобы его люди продолжали работать только на него и были довольны своим местом. Кащей же, очевидно, об этом совершенно не заботится.       Валера вытаскивает из кармана несколько купюр — в сумме около трехсот рублей. Кладет их на какую-то грязную тумбу.       — Держите. Если что, где найти меня, знаете. Не прогоню.       Он смотрит на парней, видя в их глазах не только благодарность, но и уважение. В отличие от Кащея, Туркин умеет ценить своих людей и заботиться о них. А это, как он успел понять, залог успеха.       Валера со своими пацанами выходит из качалки. Как только оказывается на свежем воздухе, Туркин сигарету зажимает зубами, Зима зажигалкой чиркает и кента огоньком угощает. Мороз пощечины раздает, нос покалывает, волосы треплет. Хочется утонуть.       Усталость свинцом наливает веки, делая каждое движение мучительным усилием. Воздух ощущается густым, вязким, будто не хватает кислорода, и вдох дается с трудом, точно Валера пытается протащить легкие через сито. Сигарета вместо привычного облегчения только дольше колет в горле, а дым, оседая внутри, кажется ядовитым напоминанием о безысходности. Чудится, что планета остановилась, замерла вместе с Валерой в безмолвном отчаянии. Как жить, когда каждая клеточка тела кричит о нехватке сил? Когда даже самые простые действия требуют непомерных усилий? Это ощущение всеобщего застоя, когда мир вокруг продолжает двигаться, а ты остаешься на месте, прикованный к своим боли и апатии. Это не просто усталость, это что-то глубже, что-то, что проникает в самую суть. Возможно, врачи и называют это хронической усталостью, но для Валеры, переживающего эту дрянь, это скорее состояние полного опустошения. Валера будто застрял в вечном «здесь и сейчас», где нет ни прошлого, ни будущего, только тягучая, изнуряющая реальность.       Валера приходит в себя, когда Илья говорит:       — Лампу закрыли. С товаром приняли. Спецназ рассказал. Кащей даже не пытался его вытащить.       Валеры бычок под ноги бросает, носом ботинка трет.       — Потому что дурак мелкий. Я ему говорил, чтоб за мной шел, а он испугался. А теперь отдувается один за всех.

      ***

      — Недалеко, кстати, детский сад скоро откроют, — бодро сообщает Мария Яковлевна, одетая в элегантное пальто и пушистую меховую шапку. Ей около сорока, но выглядит она значительно моложе, ухоженная и привлекательная. — Вы же для себя смотрите, да?       Аня обводит взглядом комнату, глаза скользят по деталям интерьера. Квартира действительно производит впечатление: просторная кухня, уютная гостиная и отдельная спальня. Места более чем достаточно, особенно для одной беременной женщины. На полу расстелены большие шерстяные ковры с незамысловатыми, но приятными глазу узорами. Потолки высокие, украшенные лепниной, а в центре сияет хрустальная люстра, отбрасывающая блики по всей комнате. Хозяйка с гордостью рассказывает, что вся мебель новая, квартиру готовили для дочери, но та, «собака такая», уехала в Москву к жениху. В спальне стоит большая двуспальная кровать, а из окон открывается потрясающий вид: живописный проспект и раскинувшийся перед ним парк.       Аня стучит каблуками по отполированному паркету. На плечах роскошная соболиная шуба, а в ушах поблескивают купленные сережки, те самые «Малинки». На запястье из-под рукавов виднеются браслет и часы «Ракета» высшей пробы золота. Аня несколько раз ловит взгляд хозяйки, задерживающийся на ее украшениях. Пушкиной это в некотором смысле даже льстит. Она видит, как Мария Яковлевна оценивает ее достаток, и это лишь подкрепляет собственное чувство превосходства.       — Мне в целом нравится, — Аня кивает, взгляд устремлен в окно. По дороге неспешно текут потоки машин, а по запорошенному снегом парку гуляют редкие прохожие. — Вот, тысяча, за весь год, — Пушкина протягивает хозяйке конверт, плотно набитый купюрами. — Сдачу не нужно, а вместо этого давайте исключим ваши визиты.       — Как же так? — в глазах напротив мелькает искреннее недоумение.       — Вот так, Мария Яковлевна. Я же в положении, — Аня врет нагло, совершенно не краснея. — Мне волнения противопоказаны. Нужно больше отдыхать, да и муж постоянно на работе. Ну и вообще, зачем вам это?       Мария Яковлевна, кажется, все понимает. Она молча принимает конверт, прячет его в карман пальто. Аня испытывает несказанное облегчение. Перед этим визитом Толик составил для нее специальный договор, который хоть и имеет условную силу, но придает куда больше спокойствия. По экземпляру остается у каждой из сторон. Мария Яковлевна сначала отказывается указывать свои данные, но Аня поступает так же, это делается для безопасности обеих.       Когда Пушкина получает два комплекта ключей, а довольная Мария Яковлевна с деньгами и договором в руках покидает квартиру, Алексей, или как его все знают — Леха Труба, вваливается внутрь, громко хлопая дверью. При виде новой жилплощади он присвистывает, не скрывая восхищения: «Я б ради такой и сам залетел». Он оценивающе осматривает просторные комнаты. А когда замечает недовольный и тяжелый взгляд Пушкиной, губы поджимает и брякает: «Извините, Анна Ильинична».       Аня бросает связку из двух ключей на стол. Звякнув, они ложатся рядом с пустой вазочкой для сладостей.       — Передашь Сухоруковой, — Аня запахивает шубу и с дивана поднимает небольшую сумку из натуральной кожи. — Следи за ней, понял? Если я узнаю, что она творит какую-то херню, кому-то болтает, ты будешь первым, кто ответит за нее.       Леша кивает.       — Я понял, — он мнется, словно пятилетний ребенок, устремляя глаза в пол и поджимая губы. — Эт, Анна Ильинична, я хотел узнать… У меня мамка в поликлинике санитаркой работала, но ее поперли на днях. А жить же надо. Может, вы можете как-то помочь?       В голосе Леши слышна мольба, пробивающаяся сквозь браваду. Аня слушает, и внутри нее что-то сжимается. Она может помочь. Но надо ли? Все, кому она искренне хотела оказать помощь, в ответ лишь посылали ее куда подальше, считая, что она нужна Ане самой. Возможно, так оно и есть. Но нет такого человека, который смог бы полностью понять Пушкину. Поэтому она справляется со всем самостоятельно, как взрослая девочка.       Ане так не хочется открывать глаза по утрам. Этот мир кажется ей чужим, полным фальши и разочарований. Иногда, лежа в постели, когда первые лучи солнца пытаются пробиться сквозь шторы, она мечтает просто уснуть и не проснуться. Мечтает о покое, о тишине, которая смогла бы заглушить вечный шум в голове. Эта постоянная борьба, эти попытки сохранить лицо, казаться сильной, когда внутри все рушится, истощают до предела.       Но Аня все равно закрывает сундук со всеми своими проблемами и приподнимает уголки губ доброжелательно. Почти искренне.       — Пусть приходит в понедельник сразу с документами.       — Спасибо, — слышит Аня в ответ, прежде чем выйти вон из квартиры.       На улице, у подъезда, ее ждет «Крузак». За рулем сидит Раушенбах и, как только он замечает выходящую из подъезда Пушкину, тут же выскакивает из машины. Он открывает перед ней дверь на заднее сиденье. Аня ловко забирается внутрь, откидывая сумочку на соседнее место. Она тут же достает сигарету из пачки «Мальборо», прикуривает, и горьковатый дым расползается по салону. Илья, не теряя времени, заводит мотор и, как уже стало привычным, задает всего один вопрос:       — Куда?       Аня готова провалиться сквозь землю. Она прикрывает глаза, пытаясь хоть на миг оградиться от всего — от назойливого мира, от своих мыслей, от самой себя. Но это не помогает. Илья начинает громко материться, обращаясь к какому-то пожилому дедульке, который медленно, с тростью в руке, переходит дорогу.       — В институт, Илья, — наконец выдавливает из себя Аня, стараясь звучать как можно более ровно.

      ***

      «Меня не будет около часа», — предупреждает Аня Раушенбаха, когда они подъезжают к дому, в котором Пушкина прожила всю свою жизнь с родителями. Илья, по обыкновению, кивает.       «Отъеду к пацанам тогда, танк твой помоем», — отчитывается он.       Аня выходит из машины, и Илья тут же заставляет «Крузак» громко взреветь. Секунда, и из-под колес валит мокрый снег, оставляя после себя темные следы. Аня заходит в дом, поднимается по родным ступеням, каблуки отстукивают по бетонной лестнице. Несмотря на все сложности, Аня любит своих родителей. Они смогли понять и принять, что Анечка теперь взрослая и управлять ею больше невозможно. И слава Богу. Потому что раньше она жила в аду. Возвращаться туда она совершенно не хочет.       Аня открывает дверь своим ключом. С порога в нос бьет знакомый и до боли любимый с детства аромат маминой фирменной курицы. Аня не успевает даже снять сапоги, как из кухни появляется Татьяна Ильинична. Даже дома она выглядит как с иголочки: юбка, блуза и идеально чистый фартук. Она окидывает дочь взором с ног до головы. Да, девочка изменилась. Уже не носит шерстяные штаны, платья в горох и удобную обувь. Теперь сапоги только на шпильке, узконосые, а юбки — кожаные и облегающие, подчеркивающие фигуру. Аня наконец разувается, а шубу вешает на крючок.       — Это тебе Валера купил? — Татьяна Ильинична, будто оценивая то дочь, то обновку, задает вопрос. — Соболь, что ли?       Аня ставит сумочку на тумбу.       — Ага, — бросает она, проходя на кухню. — И сережки, вот такие, — Аня заправляет прядь волос за ухо, открывая вид на сверкающие «Малинки». — С бриллиантами.       — Это же скольких он завалил, чтобы всё это тебе купить, — лицо Татьяны Ильиничны искажается в гримасе.       Аня видит этот упрек в глазах напротив, и мать имеет на это полное право. Да, Татьяна Ильинична ждала от своей дочери совсем другого. Ей бы хотелось, чтобы Анечка выбрала в женихи сына чиновника, врача — уважаемого и честного человека. Но вместо этого она держит рядом с собой сына алкаша с завода. Представительно? Ничуть. Но это любовь.       Аня садится за стол. Кожаная юбка задирается еще выше, открывая взгляду стройные ноги.       — Ни скольких, мам, — фыркает Аня в ответ. — Валера обязательно должен кого-то грохнуть, чтобы деньги заработать?       — А ты не понимаешь до сих пор, как эти уроды живут? — Татьяна Ильинична расставляет тарелки на столе. Всего три, Валеру пока на ужин никто не приглашает. — Стреляют друг в друга, авось кто помрет, добро его и прибирают к рукам. Так честные люди не живут. Зато Валерочка твой вполне.       Аня мать взглядом буравит из-под ресниц.       — Кто как умеет, — оправдывает Аня Туркина, защищая не только его, но и себя. — Зато живем и бед не знаем: и еда всегда есть, и машина, и квартира, и цацки, и шубки. Все, мам! Пока другие не знают, на что булку хлеба купить.       — Вот как, — Татьяна Ильинична упирает руки в бока, на Аню глядит сверху вниз, так грозно, что волной воспоминаний окатывает. Хочется опять спрятаться, запереться в своей комнатке и уткнуться в учебник по биологии, чтобы никого не слышать и не видеть и никто не заметил ее слез. — А когда Валерочка Левку накачал дрянью какой-то, чего не защищала своего суженого-ряженого, а? Только и делала, что ревела по ночам. Думаешь, не слышали мы с отцом? Скулила в комнате, а потом к Левке же в больницу бежала.       В глазах матери читаются горечь, обида и непонимание. Она не может простить Ане ее выбор, жизнь, которая так сильно отличается от той, о которой она мечтала для своей дочери. И эти слова, словно острые осколки, ранят Аню, напоминая о прошлом, от которого она так отчаянно пытается убежать.       — Скулила, — соглашается Аня, и в этом коротком слове все горечь и стыд пережитого. Смысла лгать и храбриться нет никакого. Тогда она была хуже побитого щенка, жалкого и потерянного. — Но что было, то прошло.       — Ну и дура! — хмыкает Татьяна Ильинична, звучит как удар бича. Она ловко достает из духовки противень, на котором аппетитно подрумянилась целая куриная тушка в окружении ароматной картошечки. — Анька, беги от него лучше, пока не поздно. Повезет, если просто вдовой останешься, а то и рядом с ним положат.       Аня широко раскрывает глаза, они готовы вот-вот выпасть из орбит. Она смотрит на мать как на умалишенную. Конечно, Аня все это понимает. Эти мысли, страхи — они живут в ней самой, но говорить о них вслух она не решается. Мысли материальны, и отчасти она верит в это, поэтому старается держать все свои рассуждения под контролем, глубоко внутри.       — Ты чего болтаешь, мам? — выдыхает Аня, ее голос едва слышен. Она тут же поднимается, хватает со стола стакан. Нужно срочно воды выпить, в горле резко пересохло. Аня за несколько глотков опустошает полную кружку, чувствуя, как холодная жидкость немного успокаивает жжение.       — Так и будет, вот помяни мое слово, Ань, — причитает Татьяна Ильинична. — Ты посмотри на себя еще. Юбка задницу еле прикрывает! Так разве должна порядочная девушка ходить?       Аня закатывает глаза. Эта тема как старая, надоевшая пластинка.       — Сейчас так все девчонки одеваются, модно, — защищается она, чувствуя, как внутри закипает раздражение.       — Сейчас так все девушки бандосов одеваются, — входя на кухню, поправляет Илья Макарович. Он оглядывает дочь с головы до ног, как и мать ранее. Эти двое так похожи, несмотря на всю разницу между ними.       Татьяна Ильинична ставит увесистое блюдо с золотистой курочкой в самый центр стола. Она аккуратно отрезает для мужа аппетитный окорок — его любимая часть птицы. Для Ани два крыла. Картошки всем щедро раскладывает по тарелкам. Илья Макарович с видом знатока достает из подвесного шкафчика бутылку красного вина, его этикетка обещает насыщенный вкус. На вопросительный взгляд Татьяны Ильиничны он лишь бурчит: «Ну а чего уже, можно», и наполняет бокал дочери. Аня ставит салфетницу, деловито распихивает вилки. Усаживаются все вместе. Комната погружается в звон бокалов: «За встречу». Аня делает сначала лишь небольшой, осторожный глоток, пробуя алкоголь. Но затем что-то внутри щелкает — то ли усталость, то ли накопившееся напряжение, — и она опустошает бокал одним махом. Удивленные взоры родителей ловит, но никак не реагирует. Ее попытка запить хроническую боль ничем не увенчалась. Кажется, она теперь с Аней навсегда — неотступный спутник, прильнувший к самой душе.       — Больше ей не наливай, — сдержанно комментирует Татьяна Ильинична, отламывая небольшой кусочек картофеля. Она накалывает его на вилку и медленно отправляет в рот. Не чавкает, жует тщательно. — А то не заметим, как у нас дочь сопьется.       Аня бросает на мать быстрый, едкий взгляд. Ухмыляется далеко не по-доброму.       — Не переживай, мам, — не остается в долгу Аня. — Я пью редко.       — Но метко, видимо, — хмыкает Илья Макарович. — Так и не помирились с Валерой?       Отец поднимает глаза на дочь, бровью чуть дергает. Аня отвечать не горит желанием. Посвящать родителей в свои отношения она точно не собирается, иначе ничем хорошим это не закончится. Но и рассказать, что теперь у Валеры будет ребенок, — это долг, который она чувствует. Но сейчас ли? Точно нет. Как-нибудь позже, когда она будет морально готова выслушивать нравоучения отца, нытье и «А я говорила» от матери, а сейчас у нее совершенно нет сил.       — Все хорошо, — отвечает Аня, лениво жуя курицу. Затем берет бутылку вина и, недолго думая, наливает себе еще половину бокала. — Деньги поступили?       Илья Макарович кивает.       — Еще вечером того же дня, когда бумаги подписали. Ань, со мной тут больничка одна связалась, ну, Петр Романович, помнишь? Я ему про фонд сказал, так он спрашивает, нельзя ли ему рентген поставить? Два года уже ждет, все не могут выделить.       — Конечно, — натянуто улыбается Аня и вновь подносит бокал к губам. Опять до дна. Алкоголь исчезает быстрее, чем еда с тарелки.       Татьяна Ильинична и Илья Макарович переглядываются. Мужчина резко поднимается, берет свою тарелку и выходит из кухни, оставляя мать и дочь наедине. В гостиной щелкает телевизор, и через секунду голос ведущей вечерних новостей разливается по квартире, заглушая напряженную тишину.       За это время Аня успевает опустошить третий бокал вина. На четвертом Татьяна Ильинична отбирает бутылку.       — Что происходит? — прямо спрашивает она. — И не смей мне врать, я тебя знаю.       — Мам, не надо, — почти скулит Аня, голос дрожит. Губа вдруг начинает дергаться, и на глазах собираются слезы. Аня изо всех сил старается не плакать, иначе потечет тушь, размажется по лицу. Она роняет голову на руки, ладонями упираясь в лоб. Волосы защитной шторкой прикрывают лицо, пряча Аню от материнского взгляда. — Давай не будем.       Татьяна Ильинична, внимательно наблюдая за состоянием дочери, прячет бутылку вина обратно в шкафчик. Затем из гудящего холодильника достает «Посольскую». На прилавках она стоит шесть рублей сорок копеек. В родительском доме всегда есть запас алкоголя, только лучшего. На стол опускаются две стопки и вмиг наполняются тягучей, как карамель, водкой.       — Бери, — командует мама.       Аня подчиняется. Чокаются и одновременно выпивают. Аня морщится, когда горло неприятно обжигает резкий спиртовой вкус. Картошкой закусывает, пытаясь смягчить жжение. У Татьяны Ильиничны на лице ни один мускул не дергается. «Еще», — просит Аня чуть осипшим голосом. И они выпивают еще по одной. Голова у Ани начинает кружиться, словно она стоит на краю обрыва. За весь этот изматывающий день она съела только два бутерброда с колбасой ранним утром и выпила кружку кофе. Курица на тарелке лежит почти нетронутая, аппетитная, но кусок в горло совершенно не лезет.       — Рассказывай, — снова требует Татьяна Ильинична. Она не оставляет места для отступления.       Аня тяжело вздыхает.       — Достаточно вспомнить, с кем я живу. Ничего более.       — Сама ведь выбрала, — Татьяна Ильинична подливает еще немного водки, а Аня тут же стопку пальцами зажимает, губами край обхватывает и голову назад запрокидывает. — Ты с Левкой жила, обижал разве тебя мальчик? Нет. Ни разу не видела, чтоб ты так заливала в себя. А тут сколько месяцев прошло, как вы сошлись? Два? И вот ты сидишь передо мной.       Эти слова становятся последней каплей. Аня не выдерживает. Слезы, которые она так старательно сдерживала, потоком текут. Она начинает реветь, громко и навзрыд, как ребенок, которому больно и страшно. Из носа текут сопли, тушь черными дорожками сползает по щекам. Дышать становится трудно, в легкие будто залили бетон, и он затвердевает, сжимая грудь. Аня прячет лицо в ладонях, чувствуя, как горячие руки матери ложатся ей на плечи. Затем осторожно она гладит дочь по голове, начиная медленно покачивать, пытаясь успокоить.       Ане кажется, что она совершенно разбита, беспомощна. Истерика не приносит облегчения, она лишь усиливает тошноту и отчаяние. Каждый всхлип вырывает из нее последние силы, оставляя лишь пустоту. Она хочет провалиться сквозь землю, исчезнуть, но мать держит ее, и это дает хрупкую опору.       — У Валеры ребенок будет, — выдавливает Аня сквозь всхлипы, слова прорываются с трудом.       — Ты беременна? — негромко выдыхает Татьяна Ильинична, шок.       Аня отрицательно качает головой. А прежде, чем произнести то самое, самое страшное, снова начинает выть, словно раненая скотина, издавая пронзительные, душераздирающие звуки.       — От другой, мам. От суки, с которой он был, пока я… — и снова рыдания заполняют комнату, заглушая все вокруг, отрезая их от остального мира.       Татьяна Ильинична молчит. Она крепко обнимает дочь, прижимает к себе. Ане кажется, что она впервые за долгие годы чувствует столько тепла и безусловной любви от родной матери. Татьяна Ильинична поцелуй оставляет на ее голове. Затем замечает мужа в коридоре. Илья Макарович все слышал. Его кулаки сжимаются до побелевших костяшек, челюсть напрягается до покраснения. Аня поднимает глаза на отца и видит его настолько разгневанным, что не может припомнить, когда он еще был таким. Татьяна Ильинична жестом руки прогоняет его. Ему ничего не остается, как с силой кинуть тарелку в раковину, заставляя ее звякнуть, и хлопнуть дверью спальни.       — Анечка… — шепчет Татьяна Ильинична куда-то в волосы дочери.       — Я этого выродка уже ненавижу, мамочка! — Аня смотрит на женщину. Перед глазами пелена, носом шмыгает. — И девку эту. Первый, понимаешь?       И Аня знает, что мама ее понимает. Чувствует это. Напротив Ани сидит такая же девушка, столкнувшаяся в свое время с похожим.       — Я так устала, мам, — Аня голову роняет Татьяне Ильиничне на плечо. — Утопиться хочу.       Аня сидит с мамой на кухне. Час, два и даже все три. Время на часах неумолимо приближается к полуночи. Отец в спальне погасил свет, а рев мотора «Крузака» под окнами не дает уснуть некоторым соседям. Бутылочка «Посольской» в итоге пустеет, а у Ани язык начинает заплетаться, пьяная отстраненная улыбочка расползается по лицу. Она «в хлам», как выразился бы Туркин — совершенно потерянная, но при этом ощущающая небывалый прилив сил.       Татьяна Ильинична, видя состояние дочери, просит ее остаться на ночь, ведь время уже позднее, но Аня не собирается. Вместе с алкоголем в кровь попала и самоуверенность, искаженная, но сейчас ощущаемая как истинная. В этот момент ей жизненно необходимо найти Валерочку и все этому мудаку высказать. Объяснить, кто он на самом деле и как сильно Аня его любит, раз до сих пор терпит.       В ванной Аня смывает черные дорожки туши, приглаживает взъерошенные волосы, а в коридоре, натянув шубу и с ругательствами нацепив сапоги, вновь красит ресницы. Аня спускается по ступенькам дома на удивление быстро, почти идеально. Когда Аня оказывается на улице, ее выворачивает прямо на клумбу, ноги держать отказываются, ее бросает в мягкий, пушистый сугроб. Раушенбах тенью появляется рядом и успевает подхватить Пушкину до того, как она носом упадет в собственную блевотину. За это Илья получает сдержанное «Мерси». Усадив Аню в машину, он уже отъезжает от дома, как вдруг слышит из ее полусонного рта дерзкое: «К Валере и быстро!». И Раушенбах везет Аню к нему. У него нет выбора.       «Крузак» останавливается перед вывеской «420», и Аня, пошатываясь, выскакивает из машины. Охрана пропускает ее без лишних слов, передавая по рации: «Анна Ильинична здесь. Кажется, она в дрова». Пушкину это никак не трогает. Она обводит зал цепким взглядом, ищет знакомые лица. Вот и Туркин за столом. Рядом с ним — Сутулый и Зима. Аня замечает за своей спиной Раушенбаха. Он делает робкую попытку придержать ее за руку, но она резко дергает локтем и, деловито цокая каблуками, направляется прямо к Туркину.       На их столе коньяк, обильная еда, а на небольшой сцене перед ними певичка в коротком обтягивающем платье раскрывает рот так широко, что становится очевидным ее главное достоинство. Аня даже отмечает про себя, что хорошо бы ей еще и зубов не иметь, чтобы уж точно на отлично сосала. От этой мысли ей хочется смеяться.       Валера замечает Аню, когда она уже оказывается в паре шагов от его стола. Хмурый вид сразу же дает понять — ей здесь не рады. По крайней мере, сейчас.       — А что тут у вас такое? — Аня оценивающим взглядом окидывает певичку, а затем переводит его на Туркина. — Живой вокал?       — Съебали все нахуй, — рычит Туркин, и пацаны тут же подскакивают на ноги. Они утаскивают и певичку с собой, от греха подальше. — Ты че тут цирк устраиваешь, моя хорошая? — Валера хватает Аню за руку и дергает на себя. Она, потеряв равновесие, приземляется ему точно на колени.       — Подумала, вдруг ебешь кого опять, — усмехается она, проводя пальцем по щеке.       — Хуйню не неси, — просит Туркин без какой-либо злобы. — Понимаешь же все, не дура.       Аня целует его совсем не так, как обычно. Грязно, слюняво, размазывая помаду по его губам. Туркин не отталкивает ее, даже наоборот. Притягивает за талию ближе, за волосы хватает, но никто из присутствующих не осмеливается смотреть. Лишиться глаз желающих нет. Туркин встает, закидывает Пушкину на плечо, словно мешок с картошкой, и проносит через весь зал. Аня только смеется как-то странно, на грани истерики, и болтает ногами, чуть каблуком не ударяя Валеру в лицо. Он заносит ее в кабинет и опускает на диван. Аня тут же скидывает шубу, а Туркин быстро запирает дверь, чтобы никто лишний не влетел.       Аня, словно в трансе, забирается на стол, устраивая свою попу на самом краю. Валера тут же, без лишних слов, заставляет ее раздвинуть ноги. Будь Пушкина абсолютно трезва, такого бы точно не произошло, потому что Валера, как она считает, этого совершенно не заслуживает. Но сейчас ей все равно, алкоголь заглушает сомнения и моральные принципы. Она прогибает спину, позволяя Туркину порвать колготки и задрать юбку, отдаваясь собственному желанию, которое всего лишь следствие отчаяния и опьянения. Тихий стон удовольствия, вырывающийся из груди, лишь подтверждает это. Аня прикрывает глаза и падает, отдаваясь ощущениям. Его руки находят те места, где она хочет, чтобы он трогал, и делают это именно так, как ей нужно. Валера слышит ее прерывистое «Быстрее», и он исполняет. Аня почти достигает пика наслаждения, но Валера вытаскивает член в самый неподходящий момент. Он спешно отстраняется, поворачивается к столу, лихорадочно рыщет по ящикам, а затем возвращается с презервативом на члене.       Чтобы точно не залетела, как предыдущая, думает Аня, чувствуя новую волну отвращения.       Он достаточно грубо разворачивает Пушкину, прижимая животом к столешнице. Ноги разводит еще сильнее, и в этот момент Ане уже ничего не хочется. Совсем. Она пытается оттолкнуть Валеру, но он, кажется, совершенно не слышит ее и не понимает. Он снова входит в Аню, двигается быстро и резко, заставляя Пушкину поморщиться от неприятных, давящих ощущений. Между ног все так же влажно, но это больше про биологию, чем про истинное, эмоциональное желание. Пушкина молчит, почти ничего не произносит, за исключением редких, тяжелых стонов. Она позволяет Туркину закончить. Он опирается о стол, с хриплым вздохом выходит из нее. Целует Аню в голову, затем в губы. А Пушкиной в этот момент впервые кажется, что она ненавидит его.       И, несмотря ни на что, они едут домой вместе. Аня позволяет Туркина взять ее за руку, а когда они ложатся в кровать, даже обнять и поцеловать куда-то в районе шеи. Ане кажется, что она должна уйти от него, оставить одного, и пусть разбирается со своим ребенком и Ингой сам. Но знает, что не сделает это. Любовь. Какая-то больная и мучительная, но искренняя.

      ***

      — Опа-па, а вот и я! — в кабинет без стука вваливается Сутулый, небрежно скидывая сумку на стол перед Туркиным. Сам он тут же плюхается на диван, вытягивая ноги на столик и закладывая руки под голову.       Деловой хуй. Валера отодвигает чашку с недопитым кофе, подходит к сумке и открывает. Внутри наличка. Должно быть ровно тридцать тысяч рублей. Валера ловко отсчитывает сто рублей из пачки и вручает Илье за работу. В их деле нет ничего важнее верных и преданных людей. Сутулый, довольный, тут же прячет купюры в карман.       — Эт, Валер, попроси Юльку и мне кофейку сварганить, — просит Сутулый, зевая.       Туркин бросает на Илью взгляд. По выражению глаз становится ясно: ничему подобному не бывать. У Ильи есть ноги и руки, он может сам встать, открыть дверь и попросить секретаршу организовать ему все, что заблагорассудится. Так Илья и делает. Приторно-сладеньким голоском он просит Юленьку «намутить напитку африканского». Через несколько минут он получает горячую чашку с почти черным кофе. Обжигается, матерится, но пьет. Выглядит как идиот.       Валера отодвигает сумку рядом с собой. Он обязательно спрячет деньги, как только Илья уйдет. А пока садится обратно в кресло.       — Антоха, кстати, сказал, что к нему гонец от Кащея прибегал. Предупреждал, что вы разошлись и работать лучше с Кащеем, иначе рынки и погореть могут, — делится Сутулый.       «Вот гандон», — думает Валера. Паша пошел по рынкам. Туркин цокает языком, ухмыляется, но при этом хмурит брови. Он понимал, что делать дела с Кащеем будет непросто, а теперь это становится явью. И если он в ближайшее время ничего не предпримет, Кащей, недолго думая, заграбастает себе все то, за что Туркин когда-то держал пистолет в руках и стрелял по другим пацанам. Паша во всем этом тоже принимал участие, но без особого энтузиазма, не веря, что на обычных палатках можно сколотить состояние. Это сделать сложно, но вот добавить к своим доходам приличный процент — легко. Это Валера и воплотил. Получить только с «урюков левых» тридцать тысяч — отличный вариант. И Валера от этого отказываться не собирается. Больше всего денег приносит казино, а также «кредиты», которые раздают в кассе. Только с процентов по ним Туркин за месяц снимает сливок в размере пятидесяти тысяч. А мысль об «Оргсинтезе» только сильнее укореняется в голове. Наступит подходящий момент, и он обязательно ворвется на завод.       — А Антон Михайлович чего? — Валера делает глоток из чашки. Кофе уже кажется ему безвкусной водой — слишком много Туркин его выпивает за день. Стабильно три кружки, а то и больше.       — Так бабки вкинул нам, — Сутулый пожимает плечами. — Надеется, что Валера Турбо за свои слова отвечает. С Кащеем работать не хочет. Ну, я ему на всякий случай еще раз все объяснил, чтоб точно допер.       Валера довольно кивает. Свое дело Сутулый знает как «Отче наш». Его не нужно порой ни о чем просить, ведь он уже все устроил. Когда-то Валера думал, что Илья — глуповат, но рад, что ошибся. Среди старичков именно Илья понял все без лишних слов и сразу оказался рядом с Туркиным. И Валера это ценит и Илью благодарит чаще и дороже всех.       — Молодчик, — довольно протягивает Валера. — Ща еще бабки через фонд прокрутим, чтоб чистые были, и вообще малина, Илюша.       Сутулый дует на свою чашку с кофе, косясь на Валеру. В его глазах мелькает странный блеск. Валере почему-то хочется стукнуть ему по голове, чтобы навсегда в таком забавном положении и остался.       — Ты капусту через фонд отмывать хочешь? А Анька? Она ж, если узнает, всех порвет.       А Аню это пока никак не касается. Фонд принадлежит Туркину, и только он будет решать, что с ним сейчас делать. И если Валере надо провести деньги через него, то он исполнит это. Тем более Аня так вовремя поделилась, что каким-то больным и ущербным нужен рентген. Карты сложились наилучшим образом. И упускать это Валера не собирается.       — Тебя это волновать не должно, Сутулый, — безапелляционно отсекает всякое любопытство Ильи Валера. — Деньги вложим, больничке по дешману поможем. В бумажках одна цифра, а в реальности другая. Всему-то тебя учить надо, башка, — фыркает Валера, довольный собой, чувствует себя гением.       Эта схема выстроилась в его голове задолго до появления фонда. А когда все так прекрасно сложилось в победную комбинацию, Валера не стал этому никак препятствовать. Зачем? Он вытянул флэш-рояль, сорвал банк. Такое может случиться всего раз в жизни, и он не собирается упускать свой шанс.       — Так потеряем же в деньгах? — Сутулый сводит брови к носу, на морде непонимание. — В чем выгода?       Валера тяжело вздыхает, будто объясняет ребенку очевидную истину.       — Потому что это, — Туркин достает из сумки пачку денег, перемотанную резинкой, и трясет ею перед Сутулым, — грязь. Незаконно заработанные денюжки. А я хочу, чтоб все мои доходы были легальные, понял? — Валера обратно кладет бабки.       Валера видит, как шестеренки в голове у Ильи начинают медленно вращаться. Он подвисает, не моргает даже, словно агрегат завис. Смотрит в потолок, что-то бормочет себе под нос, а потом трясет головой, видимо отгоняя мысли нахуй.       — А еще я хочу тебе кое о чем рассказать, — Туркин поднимается с кресла и медленно идет к Илье, занимая кресло рядом. Он говорит на тон тише: — Но ты должен держать язык за зубами. Если кто-то узнает, я буду очень недоволен.       Илья корчит рожу, словно Валера только что ляпнул какое-то неслыханное оскорбление. Туркин знает, что трепаться с пацанами Илья не любит, но предупредить нужно. Чтобы знал наверняка, что от него требуется.       — Турбо, ты чего? — Илья квасит морду, стараясь выглядеть искренне удивленным. — Да я никогда и никому.       — Надо найти контору какую-то, более-менее чтоб была, для заключения договоров на оказание услуг с фондом, — не торопясь, четко проговаривая каждое слово, поведывает Туркин. Илья хлопает глазами, нихуя не понимая своими мозгами. Тогда Валера продолжает, видя, что тот не улавливает сути: — Ты найди и мне сообщи. А дальше я сам решу с ними, не без твоей помощи, конечно, — добавляет в конце Туркин, чтобы умаслить, показав, что его роль все ещё важна. На самом же деле это не так.       Сутулый поднимается на ноги. Поправляет джинсы, одергивает куртку.       — Я понял, Валер, — кивает Илья. — Сделаю все тип-топ, не сомневайся.       И вылетает за дверь, будто пуля. А Туркин в нем почти не сомневается. Почему-то он уверен, что у этого парня все получится, и даже если не сразу и не полностью, но он понял суть своей задачи.       Туркин встает и берет сумку с деньгами. Подходит к сейфу, вводит пароль. В черной стальной коробочке пачка наличных, а в самом углу — небольшой красный бархатный футляр, купленный Валерой час назад. В окружении денег на общую сумму в триста тысяч рублей Туркин прячет за металлическими стенами золотое кольцо семьсот пятидесятой пробы, а в центре него — необыкновенной красоты крупный бриллиант в обрамлении мелких натуральных огранки «круг». За него Туркину пришлось выложить в ювелирной лавке чуть больше двух с половиной тысяч рублей. Но он доволен. Украшение выглядит не дорого, а роскошно. И казаться на Аниной ручке будет волшебно, как на принцессе.       Несмотря на все сложности их отношений, Валера готов бросить к ногам любимой весь мир, даже если для этого ему придется лишиться всего или вовсе пасть. Аня бесценна, она заслуживает всего, о чем бы ни попросила.       — Валерий Александрович, — голос Юли, секретарши, вырывает его из раздумий. Он запирает сейф, а пустую сумку аккуратно прячет в шкаф. Юля тем временем продолжает: — К вам тут мужчина. Еще раз, как вас зовут? Илья Макарович, говорит, по личному вопросу.       Валера замирает. Отец Ани — последний человек, которого он рассчитывал видеть в стенах своего кабинета. Туркин, взяв себя в руки, нажимает кнопку на селекторе и произносит:       — Пропусти.       И через мгновение дверь открывается, а на пороге появляется Илья Макарович. Он одет как важный гражданин, спину держит ровно, по-армейски, а за ней скрещивает руки в замок. Дверь за собой закрывает, а его взгляд, прямой и испытующий, встречается с Валериным.       — Илья Макарович, каким ветром? — Валера приподнимает уголки губ, пытаясь скрыть свое замешательство. Он указывает на место прямо перед собой. — Да вы присаживайтесь. Кофе?       — Обойдусь, — коротко бросает в ответ Пушкин. Он садится точно туда, куда тыкнул Туркин. Его голос делается серьезнее, когда он добавляет: — Тебя можно поздравить? Отцом станешь.       Валера сглатывает ком в горле. Пиздец. Вот этого он вообще не ожидал. Какого хуя, блять? Туркин сжимает губы в тонкую линию. Говорить об этом с Пушкиным он не хочет от слова совсем, но ясно, что беседы ему не избежать, ведь Илья Макарович пришел сюда только ради этого.       — Аня поведала? — Валере не нужно знать ответ на очевидный вопрос. Спрашивает, лишь бы не молчать.       — Приехала несколько дней назад, надралась в сопли, — не подбирая выражений, рассказывает Пушкин, — и рыдала у матери на плече, как ненавидит всех, потому что у Валерочки ребенок будет и вообще не от моей дочери.       — Мы сами со всем разберемся, Илья Макарович, — Туркин пальцами переносицу зажимает, трет. Кажется, начинает болеть голова. Ему эти семейные драмы не усрались, хватает и Ани, телефонных звонков Инги и ее недовольств, обвинений от матери, что совсем не приезжает сынок. Слушать еще и Илью Макаревича ему в хер не уперлось. — Вы мне нотации приехали читать? Оставьте их при себе, пожалуйста.       Илья Макарович глаз с Туркина не отводит.       — Я здесь, потому что ты решил, что можешь обидеть мою дочь.       Нихуя себе. Туркину от этих слов смешно становится. Он будто анекдот услышал, аж живот надрывается.       — Это мне вы говорите? Вы били ее так, что девочка на жопе сидеть не могла. Под Живого ее подкладывали. И это я только то, что на ум пришло, сказал, а могу и память напрячь и все припомнить.       Илья Макарович поднимается на ноги, кабинет начинает шагами измерять.       — Ты лучше молчи! — срывается на крик Пушкин. — Аня моя дочь, а ты ей никто! Хер без звания. Так что еще раз я увижу, что моя дочь ревет из-за тебя — прибью собственными руками, понял? Радуйся, что позволил ей быть с тобой.       — Какая щедрость, — фыркает недовольно Туркин. — А еще че? Папаша, ты, похоже, не понял, — Валера тоже встает и к Пушкину подходит. — Я Аню люблю, спи спокойно. И обижать ее никому не позволяю, даже себе. Залетела сука одна, мне че, вырезать ее, как скотину какую-то?       — Я все сказал, — отсекает Илья Макарович. — Чтоб ты знал, что за полгода отношений со Львом она ни разу не плакала из-за него, а тут два месяца и истерика. Попроси у него консультацию, может, расскажет что познавательное о том, как надо относиться к Ане.       Вот сука. У Валеры чеку срывает. В очередной раз. Он к сейфу подлетает и коробочку с кольцом оттуда вытаскивает. Впихивает Пушкину в руки со словами «Зырь! Давай!». И Илья Макарович раскрывает ее. У Валеры кровь кипит. Он так устал от этого. Как еще объяснить Ане и людям вокруг, что он любит ее? До последнего вздоха. Туркин ей ноги готов целовать, если потребуется. Да, хуйня характер, больно горделивый, но что поделать? Он уже и так всю свою гордость в задницу себе засунул. Но и этого, оказывается, недостаточно.       — Я ради вашей дочери жопу готов рвать всем и себе. Че вы думаете, я не понимаю, что накосячил? — он всплескивает руками. Нет больше сил контролировать себя. — Да я лбом о стену бился, думая, как все это разрулить. Да че я могу против беременной телки? Оказалось, нихуя.       Илья Макарович захлопывает коробочку и на стол кладет. Мнется, обдумывает что-то усердно, на диван присаживается. Валера на край стола опирается.       — Чтоб ты знал, Валера, Аня этого ребенка твоего никогда не будет любить. Что бы она ни говорила.       Валера хмурится. Он понимает. Но зачем-то спрашивает:       — Почему?       Илья Макарович ухмыляется.       — Потому что первенец будет, потому что не от нее, потому что я знаю свою дочь, — перечисляет по пунктам Пушкин. — Какой бы она тебе нежной, доброй, мягкой ни казалась, это не так. Характер у нее в мать, к сожалению.       — Илья Макарович, да если бы я только мог все вернуть, — бубнит под нос Туркин, как школьник какой-то, когда получил двойку и пришел отчитываться перед отцом. — Я бы с той телкой даже говорить никогда не стал. Но я уже ничего не могу поделать. Анька ее к вам в больницу устроила, квартиру этой суке сняла… Да это вообще может не мой ребенок!       — Это уже не имеет никакого значения, Валер, — фыркает Пушкин. — Даже если это в итоге будет не твой ребенок, ваши отношения уже испортились из-за этого.       Валера затылок чешет. Глаза к потолку поднимает, от яркого света жмурится.       — Вы просто поймите, Илья Макарович, что я люблю вашу дочь. Правда. Вот все что есть здесь, — Туркин кулаком в грудь себе бьет, — все ей принадлежит.       — Мы с Таней не о таком зяте мечтали, сам понимаешь, — прочищает горло в кулак Илья Макарович. — Так что не жди от нас теплых приемов. Но за то, что дочь нашу искренне любишь, будем благодарны. Не могу сказать, что наши двери всегда открыты для тебя и ты мне как сын, но, Валер, возможно, тогда Аня сделала правильный выбор. Не разочаруй меня, — просит Пушкин перед тем, как подняться с дивана и выйти из кабинета, даже не попрощавшись.       А Валера так и стоит, не понимая, что произошло. Его только что одобрили как мужа?

      ***

      Валера сидит в «бэхе», припаркованной на каком-то пустыре. Вокруг лишь звенящая тишина, которую изредка нарушают крики птиц. Черная, леденящая ночь окутывает все вокруг.       «Я знаю, кто подорвал тачку вашего сына», — эта фраза, произнесенная Валерой, когда отец Игоря, Танганов-старший, поднял трубку телефона, повисла крючком в воздухе.       Валера достает из бардачка пачку «Мальборо». Щелкая бензиновой зажигалкой, поджигает сигарету, и тонкой струйкой серый дым заполняет салон автомобиля. Он тяжелым камнем падает в легкие, принося кратковременное облегчение. Туркин выходит из машины, хлопая дверцей от нервов. Опирается на холодный капот, складывает руки в замок. Ожидание — мука, терзающая его изнутри.       Договор с Тангановым-старшим был прост: в десять часов за аэропортом, недалеко от озера, и только вдвоем. Иначе — «ляжешь рядом с сынишкой». Валера блефовал. Возможно, не так профессионально, как хотелось бы, но другого выхода у него не было. Однако Валера был уверен на все сто, что Танганов приедет. Ведь он явно хотел увидеть человека, который отправил Игоря на лечебную койку.       Снег укатан и покрыт слоем инея, отражает тусклый свет серой луны. Холод пробирает до костей, проникая сквозь меховую подкладку дубленки. Валера ежится, сильнее затягиваясь сигаретой. Он должен быть сильным, уверенным, потому что от него зависит слишком многое. Валера чувствует эту тяжесть на своих плечах, словно невидимый груз, который давит все сильнее с каждым днем. Он в ответе за мать и Катюшу, за Аню — ту, чьи родители только начали отзываться о Валере нейтрально, перестав видеть в нем угрозу. А теперь еще и Инга с ребенком, как вишенка на торте, добавляют пикантности его и без того непростой жизни. Валера очень хочет отмотать время назад, как обычную кинопленку, и полностью поменять свои решения. Не заговаривать с Ингой, не пропивать дни после расставания с Аней, а добиваться ее, вновь завоевывать доверие и любовь. Ползком, но покоряя все клеточки ее сердца. Вот что бы он точно оставил по-прежнему, так это Льва и всю хуйню с ним. Этот пидор заслужил все. Каждый удар, каждое унижение — все было по делу. Валера никогда не жалеет о том, что с ним сделал. Живой — тварь, которая заслуживала наказания.       Пустырь вокруг кажется бесконечным. Валера глубоко вдыхает, пытаясь собраться с мыслями. Он не может позволить себе слабость. Не сейчас. Не в этот момент. Ему нужно действовать, а не витать в облаках сожалений. И вот когда из-за деревьев, по истерзанной снежной дороге, выезжает черная «Волга», Валера выкидывает бычок в сугроб. За рулем какой-то молодой паренек, видимо, водитель. Он тормозит, выходит из машины, и его взгляд, полный настороженности, падает на Валеру.       — Оружие выложите, — командует он.       Валера только ухмыляется довольно, потому что предвидел это. Уж слишком явно.       — Пуст, — разводит руками Туркин.       Водитель, молодой парень с наглой ухмылкой, начинает шмонать карманы Валеры. В них, как и ожидалось, ничего нет. Туркин идет к «Волге», садится на заднее сиденье. Между ним и Тангановым-старшим массивный подлокотник. Танганов — мужчина высокий и широкий, его плотное пальто сидит на нем как влитое. На голове меховая шапка, а шея обмотана черным шарфом, укрывающим до подбородка. Руки спрятаны в кожаные перчатки. Он выглядит как человек серьезный, закаленный жизнью. На лбу морщины лежат глубокими бороздами, а под глазами серые круги выдают усталость и бессонные ночи. Ему лет пятьдесят.       — Леонид Сергеевич, рад с вами лично познакомиться, — ухмыляется Туркин, пытаясь разрядить напряженную обстановку.       — Не могу сказать о тебе того же, Валера Турбо, — зло бросает Танганов, взгляд, полный нескрываемой ненависти, сверлит Валеру насквозь.       — Ну ничего, я же не червонец, чтоб всем нравиться, — пожимает плечами Туркин, оставаясь абсолютно невозмутимым. — Сына навещали?       Танганов сжимает челюсть, кожа перчаток на его кулаках натягивается с неприятным хрустом.       — Конечно, каждые два дня. И за что ты так с ним? Что мой сын тебе сделал?       Валера откидывает голову на сидушку, готовясь перечислить весь послужной список Игоря.       — Он приехал в мой город и решил, что может диктовать свои правила, — начинает Валера ровно и спокойно. — Вы, Леонид Сергеевич, только правильно поймите. Я человек гостеприимный, но Игорь вел себя крайне… — Валера хочет сказать «хуево», но в итоге произносит: — неправильно. У нас за такое наказывают.       Леонид Сергеевич шары лупит на Туркина, почти не моргая.       — В твой город? Вел себя неправильно? — повторяет Танганов, и Валера видит, как в глазах старого борова просыпается ярость. — Я тебе сейчас, сука, на твоем языке объясню кое-что. Я такой пиздобратии, как ты, еблеты наворачивал так, что тебе и во сне никогда не приснится, понял? Когда ты еще пешком под стол ссать ходил.       Валера искренне удивляется такой речи, особенно части про «еблеты». Теперь ему все ясно, в кого такой Игорек. От осинки, как говорится, не родятся апельсинки. Туркин в ладоши хлопает, не жалея оваций для такого циркового представления.       — Это все круто, конечно, Леонид Сергеевич, — цокает Туркин, — но Татарстан не Урал, тут чужих быстро отправляют домой. Казань — мой город, меня каждая скотина знает. А вас нет. Ваш потолок здесь — это обком. Вот в нем и сидите, молча. А лучше уезжайте нахуй обратно.       Танганов молчит какое-то время, затем довольно ухмыляется:       — А хуев тачку и дров водокачку не хочешь?       — Ваш выродок моей женщине угрожал, — рычит Туркин, дернувшись к Танганову. Его останавливает гребаный подлокотник. — А у меня в такие моменты башню рвет, я вообще бешеный становлюсь. Последствия налицо.       — Да мне похуй, — тут же отвечает Леонид Сергеевич. — Я и тебя, и телку твою положу в одну яму, ты понял? С собаками хуй кто найдет. Запомни, в нашей стране люди могут только выживать. И молись Богу, чтоб тебе повезло.       Туркин вылетает из машины почти со свистом, останавливаясь в самый последний момент, не успев хлопнуть дверью. Он наклоняется, заглядывая Танганову в глаза последний раз, и шипит:       — Посмотрим, кто кого. Ты меня еще на коленях умолять будешь, уебок.       И ставит точку громким хлопком двери «Волги». Водитель быстро возвращается на свое место, и машина уезжает, растворяясь в ночной мгле. Валера достает из бардачка пачку «Мальборо» и вновь закуривает. Кажется, он скоро кони двинет. Сил больше нет.       

      ***

             Аня слышит щелчок замка. Она сидит на кухне за столом, наблюдая за тем, как открывается входная дверь и Валера, точно набитый опилками мешок, устало вваливается в коридор. Опирается спиной на косяк, стараясь снять ботинки. Разуться удается только с нескольких попыток, а дубленку кидает куда-то мимо вешалки. Его пьяные, сбитые в кучу глаза смотрят на Аню, а уголки губ растягиваются в улыбке. Не в оскале, не в ядовитой ухмылке, а в той самой, лучезарной, милой и такой до боли забытой улыбке. Аня даже не может вспомнить, когда в последний раз видела Валеру таким беззаботным и ярким. Чаще он хмурится, ругается, посылает всех на хуй и думает, как решить все имеющиеся проблемы. Но не сегодня.       На столе — вареная картошка и кусок селедки, который Ане в руки буквально впихнула Антонина Сергеевна, когда она решила с утра заехать на чай и заодно привезти продукты. Туркин замечает накрытый стол и пищит, как котенок. На стул пытается сесть ровно, но промахивается и едва не летит вниз. Чудом удерживает равновесие и берет в руки вилку.       — И что за праздник? — спрашивает Аня абсолютно серьезно, глаза бегают по Туркину, пока он жует картошку.       — Так… это, ну, мы… — пытается связать слова в единое предложение Валера, и из его рта пережеванная селедка выпадает на стол. Аня устало прикрывает глаза. Это уже свинство.       Аня поднимается на ноги и, не говоря ни слова, накладывает из общего блюда Туркину отдельную порцию. Пусть ест из своего корыта. Ставит кружку с уже остывшим чаем перед Валерой.       — Анечка, моя хорошая, — скулит Валера, как побитая собака, хватая ее за руку, и тянет на себя, когда она хочет выйти из кухни. Вместо того, чтобы отправиться спать, она оказывается у него на коленях. Тоже вполне удобное место, только вот Валера воняет крепким алкоголем, сигаретами, а еще гребаными женскими духами — терпкими и противными, как от старой бабки. — Анечка, ну чего ты рычишь на меня, а? Ну я же уже перед тобой ковриком растелился, а ты топчешься по мне. Ни в хуй меня не ставишь.       Если бы взглядом можно было убить, сердце Валеры сейчас бы остановилось, а он повалился бы со стула и больше никогда бы не раскрыл рта.       — А ты меня, значит, ставишь? Я нихера не знаю ни про тебя, ни про твои дела, — она пальцами показывает кавычки в воздухе, каждый жест полон презрения. В зеленых глазах плещется холодная ярость. Аня чувствует, как внутри все кипит. Его попытки вызвать жалость только подливают масла в огонь.       — Ты б… — заикается Туркин, но тут же исправляется, стараясь смягчить ситуацию. — Девочка моя любимая, тебе это не надо.       Аня резко подрывается на ноги, упирая руки в бока. В этот момент она вылитая мать, и даже ей самой становится не по себе от этого сходства. Но злость на Туркина ярче, поэтому она быстро выкидывает это из головы, сосредотачиваясь на нем. У Ани грудь тяжело вздымается, губы плотно сжаты.       — Сука! — не выдерживает Аня, голос срывается на крик. — А меня ты спросить не хочешь, что мне надо, а что нет? Да я только и бегаю и доделываю там, где ты не успел: то к матери твоей через полгорода в пробках лечу, то с Ингой разруливаю, пока ты где-то пушкой размахиваешь. Объясняюсь перед кем-то, оправдываюсь.       Валера тяжело вздыхает. Он смотрит на Аню так виновато, что ей вмиг становится стыдно за свои эмоции. Но Туркин заслужил, давно напрашивался на разбор полетов, пусть и получает.       — Просто расслабься, моя хорошая, — Валера пытается взять Аню за руку, но она не дает ему этого сделать, показывая свой характер. — Я все решу, обеспечу, организую, а ты просто будь рядом. Мне это необходимо.       Аня замирает. Подобное Валера говорит редко. До этого момента всего один раз, когда она была еще со Львом, а он с разбитым сердцем и Ингой. И Ане хочется слышать эти слова чаще. «Люблю» вошло в обыденность, потеряло всю свою значимость, в то время как простые «Ты мне нужна» и «Мне без тебя хуево» работают как спасательный круг.       — Я с тобой, Валер, — Аня понижает голос, присаживается перед Туркиным на колени, поджимая ноги. Она обхватывает его горячее лицо холодными руками. Глаза в глаза. — Всегда была, есть и буду, это неизменно, что бы ни происходило. И я хочу, чтоб ты это знал.       — Я знаю, моя хорошая, давно понял, — он легонько кивает.       Аня целует Валеру осторожно, мягко и совсем недолго. Даже как-то по-детски, но очень чувственно.       — Просто говори мне, когда есть что, — просит Аня. — Ты хочешь власти, денег. Это понятно, мой хороший, и я хочу того же, — еле слышно признается Пушкина. Впервые за все время. До этого момента ей хватало смелости только думать об этом, но теперь это знает и Туркин. — Конечно, лучше бы в наших жизнях не было никакого криминала, но раз уж ты в это влип… Я всегда следую за тобой. Вот так сопливо, — хихикает Аня, — но честно. Поэтому будь со мной откровенен. Я во всем тебя поддержу.       Аня видит, что Валера о чем-то задумывается. Он смотрит, совсем не моргая, куда-то ей на шею. Дышит ровно. Спину выпрямляет, прокашливается в сторону. Глаза вдруг становятся как стеклышки. Валера на Аню глядит, тяжело вздыхает, прежде чем произнести:       — Я собираюсь убить Танганова. А если смогу, то и отца его.       У Ани нет слов. Ей кажется, что все, что она услышала, — какой-то лепет, который она не может правильно разобрать. Мозг отказывается воспринимать эту информацию как реальность. Но по выражению лица напротив, по холодной решимости, что застыла в глазах Валеры, становится ясно: все сказанное — абсолютная правда. Аня знает Туркина достаточно, чтобы понимать: раз он хочет — он сделает. Тем более после слова «собираюсь». Он для себя уже все взвесил и решил. И как бы Аня ни хотела, отговорить Валеру от этого у нее не получится.       Но нужно ли это вообще? Она не уверена. Война с Тангановыми — это шаг в бездну, где нет места сомнениям и слабости. Это мир, где выживает сильнейший. И она не знает, готова ли к этому. Но глядя на Валеру, видя в глазах какую-то больную нужду, она понимает, что ее место — рядом с ним.       Поэтому единственное, что она считает правильным ответить, говорит вслух твердо, несмотря на внутреннюю дрожь:       — Уверена, ты знаешь, что делаешь. Я буду с тобой.       И Аня не лжет. В этот момент она чувствует, как ее собственные страхи отступают перед неизбежностью. Она готова идти за ним, куда бы он ни направился, даже если это путь в кромешную тьму. Эта непоколебимая верность — ее ответ.