26. О схемах, плитах и чистом небе

      Аня открывает дверь в квартиру недалеко от Лядского сада, в которой уже неделю проживает Инга. Двенадцать часов дня, а ее встречает абсолютная тишина, нарушаемая лишь едва слышным тиканьем часов. Раушенбах мгновенно загораживает Аню собой, тихо опускает сумки с продуктами в коридоре и достает пистолет, снимая его с предохранителя. Аня не решается пройти глубже, инстинкт самосохранения не дает ступить ни шагу вперед. Но когда из одной из комнат Илья уверенно выкрикивает «Чисто», она проходит вглубь.       В спальне, на белоснежных простынях, сверкающих в скупом полуденном свете, спит Сухорукова. В шелковой пижаме она мирно посапывает, дергая носом, а воздух пропитан густой вонью перегара, которая заставляет Аню не раздумывая распахнуть окна настежь. Дрянь. Внутри Пушкиной поднимается волна раздражения.       Аня проходит на кухню. Стол завален следами бурной ночи: пустая бутылка вина, еще две она находит в мусорном ведре, остатки сыра и винограда на тарелке. У кого-то вечер явно удался.       — Вот сука, — шипит Аня, с отвращением глядя на этот беспорядок.       Илья без лишних слов заносит пакеты и опускает их возле холодильника.       — Лешу найди, — отдает команду Аня. Она хватает стакан, наполняет его холодной водой. Перед тем, как скрыться в спальне, добавляет, оглашая приговор: — Чтоб через двадцать минут был здесь, иначе кастрирую нахуй!       Раушенбах коротко кивает и направляется к телефону.       Аня несколько секунд смотрит, как мирно лежит Инга, закутавшись в одеяло, будто пытаясь спрятаться от морозного воздуха, который теперь гуляет по комнате. В спальне становится заметно свежее. Аня безжалостно наклоняет стакан над лицом Инги и выливает на нее все содержимое. Сухорукова подскакивает на месте, глаза толком разлепить не может. Она хлопает ресницами, шары, как у перепуганной птицы, расширяются от изумления. Замешательство на ее лице неоспоримо.       — Дура, блять! — вопит Инга хриплым ото сна голосом.       — Выспалась? — с наигранной нежностью выдает Аня, но напускная милость исчезает за доли секунд, не оставив и следа. — Я тебе, сука, что говорила про алкоголь? Ты глухая, что ли?       Инга со стоном закрывает глаза и роняет голову обратно. Вода успела впитаться в подушку, одеяло. Аня стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на нее с ледяным презрением.       — Встала! — голос Ани звучит как сталь, резкий и беспощадный. Инга поднимается неохотно. Взгляд еще затуманен остатками сна и алкоголя, но Аня уже тычет пальцем в сторону кухни, откуда видны следы ночного веселья. — Это что такое, а? На бабки попасть захотела? Санкции знаешь что такое? Быстро устрою.       — Не ори, а, — Инга пытается смягчить ситуацию, роняя тело на диван. — Подумаешь, с подружкой посидела. Мы новоселье мое справляли, между прочим!       Слово «новоселье» повисает в воздухе, вызывая лишь презрительную усмешку у Ани. Пушкина едва контролирует себя. Эта дрянь посмела ослушаться, устроить гулянки, когда должна сидеть тихо и радоваться, что пристроилась на чужой кошелек, живет без забот. Аня подходит к дивану, хватает Ингу за растрепанные черные волосы и дергает на себя, заставляя ее болезненно вскрикнуть. На этот звук из коридора прибегает Илья, замирает на пороге, шары как у растерянного ребенка. Инга заливается слезами. Аня же, сжимая кулак еще сильнее, произносит с холодной жестокостью:       — Еще одна подобная выходка, и ты поедешь в Сибирь жрать гудрон, поняла?       — Поняла, отпусти уже, — срывается Инга на мольбу.       Аня делает это. Насилие над людьми никогда не приносило ей удовольствия, но Инга — исключение. Аня чувствует, как в ней пробуждается желание схватить что-нибудь потяжелее и приложить Инге так, чтобы череп раскололся пополам. Кажется, они с Валерой начинают разделять одни и те же хотения. И Аня заслужила немного побыть сукой. Лицо Инги мгновенно краснеет от звонкого удара. Аня бьет наотмашь, сильно, вкладывая в удар всю ненависть, которая таится внутри. Илья, наблюдая эту сцену, не решается вмешаться в женские разборки, хотя Пушкина замечает, как он дергается вперед.       Инга держится за лицо, губы поджаты. Вся ее напускная дерзость испаряется.       — Я тебя предупредила, — Аня переводит взгляд на Раушенбаха. — Леша где?       — Пять минут и будет здесь, — отчитывается он.       — Подождем, — фыркает Пушкина и шубу с себя снимает. Кидает на кресло.       Инга уходит в ванную. Шум воды, льющейся за закрытой дверью, заглушает все. Аня садится на диван, закидывая ногу на ногу. Илья роняет себя в кресло и берет журнальчик с кофейного столика. Перелистывает страницы, но не читает.       Аня вспоминает, что сегодня Соловьеву выписывают. С того дня они больше не говорили. Пушкина, поняв фразу «Пошла вон» с первого раза, решила не унижать себя. Она не навещала Свету, сохранив свою гордость. От лечащего врача она знает, что с подругой все хорошо, она идет на поправку. Отец, замолвив слово перед нужными людьми, спас дочь от госпитализации в реабилитационный центр. Аня лишь надеется, что со Светой все будет хорошо и настоящее счастье наконец найдет ее. С Кащеем или без него — Ане, в общем-то, все равно. Этот человек не заслужил искренней любви Соловьевой.       В этот момент Леша влетает в квартиру, тяжело дыша, сгибаясь пополам от одышки. Инга выходит из ванной в то же мгновение, мокрые волосы спадают по плечам, длинные ноги привлекают мужские взгляды. Она быстро фыркает на собравшихся в гостиной и запирается в спальне. Пушкиной все равно. Она встает перед Лешей, упирая руки в бока, и смотрит так серьезно, что человеку напротив становится не по себе. Аня может позволить себе многое. Это больше не просто мальчик, бегающий за улицу на добровольных началах, а работник, которому Туркин честно выдает зарплату. У Леши задача крайне проста — следить за Ингой. И за это он получает четыреста рублей в месяц. Больше от него ничего не требуется. Но даже с этим он справляется криво-косо.       — Знаешь, что вчера здесь было? — Аня нетерпеливо стучит ногой по полу.       Леша опускает глаза, чешет затылок. Он нихуя не знает.       — Инга вчера дома весь день сидела, — пытается оправдаться он. На Аню это никак не действует. — Я вроде как и не нужен.       — Ты должен быть с ней круглосуточно! — голос Пушкиной взлетает до небес. Гневной тираде быть. — Ты бабки за что получаешь, а? За то, что дома дрыхнешь и слюни пускаешь? Нет! Почему я приезжаю, а тебя здесь нет? — она тычет пальцем в рядом стоящее кресло. — Надо, чтоб с тобой Турбо поговорил? Так он быстро и радикально решит эту проблему. В лучшем случае пойдешь пирогами на вокзал торговать.       — Я понял, — Леша выдавливает из себя, словно проглотив камень. — Больше такого не повторится.       — Дай Бог, — фыркает Пушкина, накидывая на плечи шубу. — Это в твоих же интересах, Леш. На кухне сумки с продуктами, разберите. Завтра в восемь она должна быть в РКБ, анализы сдавать, поэтому жрать нельзя с утра. Под твою ответственность. Ее косяк — и тебя не будет здесь.       Леша кивает, словно приговоренный. Илья поднимается на ноги, хлопает товарища по спине, когда проходит мимо. Пушкина и Раушенбах выходят из квартиры, затем из подъезда. «Крузак» стоит безупречно чистый, а вокруг него крутится стайка мелкой ребятни, которую Илья разгоняет под крики: «Пошли отсюда!» и «Ща по шапке настучу, скорлупа!». Аня улыбается, находя эту картину даже милой. Машина, пока их не было, успела остыть. Илья знает следующую точку назначения, поэтому молча заводит двигатель, ждет какое-то время и отъезжает от дома. Аня закуривает, приоткрывает окно, наслаждаясь прохладным воздухом. Бросает взгляд на Раушенбаха, наблюдает, как внимательно он следит за дорогой, его лицо сосредоточено, руки крепко держат руль.       Ильи в жизни Ани теперь непозволительно много для девушки, у которой есть любимый молодой человек. Илья каждое утро ждет ее в уже теплой машине в семь утра и везет в институт, где Аня отсиживает по три или четыре пары. За это время Раушенбах переделывает все поручения, которые Пушкина ему дает. На прошлой неделе он успел отвезти Антонину Сергеевну и Катю в поликлинику, помочь Татьяне Ильиничне с банками и доставить их в погреб, распечатать в библиотеке Ане реферат. Илья на удивление крайне пунктуальный мужчина.       

***

      Паша сминает под ногами тяжелый талый снег. Каждый шаг оставляет на серой слякоти четкий, но мгновенно расплывающийся рисунок подошвы. Воздух пропитан сыростью и запахом выхлопных газов. Бессмертный небрежно закидывает сумку на заднее сиденье машины. Ведет себя как джентльмен, которому эта роль давно наскучила, — открывает для Светы дверь на переднее кресло, но жест кажется ей скорее механическим, чем искренним. Соловьева садится, не произнося ни слова. Включает печку на полную мощность, чтобы спрятаться от пробирающего до костей холода. Но идет он не только с улицы, но и откуда-то изнутри. Из колонок, сквозь шум мотора и обогревателя, раздается дуэт Пугачевой и Кузьмина, поющих про звезды на небе.       Света всегда думала, что сама она — звезда. Не всемирная, нет, но собственной жизни как минимум — сияющая, притягивающая взгляды. А теперь ей кажется, что это совсем не так, что это было лишь самообманом. Пушкина блистает сейчас ярче, чем Света когда-либо могла себе представить. Аня, которую Света знала совсем другой, теперь одета с иголочки — прическа, словно сошедшая со страниц модного журнала, идеальный макияж, взгляд, полный уверенности и вызова, слова острые и точные. Это не появляется просто так, это не наброшенная маска, это прорастает в человеке. Что-то заставляет его измениться настолько сильно, трансформироваться, стать совершенно другим существом. И с Аней это произошло.       Соловьева тоже становится другой, но совсем не такой, как сама хочет, какой мечтает быть. Она все чаще ходит в обычной домашней одежде, давно потерявшей форму и цвет, с волосами, которые кажутся вечно грязными, постоянно пахнущими варевом после очередного борща или щей. А хочется блистать, чувствовать себя живой, желанной. Надеть лучшее платье, то самое, что ждет своего часа, сделать укладку в дорогом салоне, чтобы каждый волосок лежал бесподобно, обуть убийственные каблуки, ощущать, как походка становится легкой и манящей, вилять бедрами и заставлять мужиков шеи сворачивать, смотреть ей вслед. Когда-то Света была именно такой, и это воспоминание жжет душу, вызывает острую, почти физическую боль от потери самой себя. Сейчас она об этом только мечтает, а зависть, как ржавчина, разъедает изнутри.       Бессмертный выруливает на широкий проспект, давит педаль газа, и машина, чуть вильнув, успевает на перекрестке проскользнуть на красный свет, едва избежав столкновения. Света даже после этого не решается заговорить с любимым, страх и отстраненность сковывают язык. Да и о чем? Спросить, как дела? Света и так знает, что хуево. Могло бы быть в разы лучше, в тысячу раз. У Паши синяки под глазами глубокие, волосы сальные, от него несет за километр — едкие запахи табака, несвежей одежды и чего-то еще, более тяжелого. Света, на самом-то деле, выглядит ничуть не лучше, не считая относительно чистой головы — глаза потухшие, кожа бледная, уголки губ опущены.       И понятно, почему они так похожи, почему их внешность стала почти идентичной — они разделяют одну всепоглощающую привычку на двоих. Она медленно, но верно убивает их, пожирает силы, надежды и ту хрупкую любовь, что есть между ними. Если бы еще год назад Соловьевой кто-то сказал, что она будет жить такой убогой, нищей душой жизнью, то она бы ни за что не поверила, рассмеялась бы, посчитала бы это нелепой шуткой. Но теперь-то причин для сомнений нет. И быть не может, все налицо — отпечаток их общего падения.       Света и Паша молча заходят в квартиру. Дверь захлопывается за ними с глухим стуком. Неприятный густой затхлый запах — смесь старой пыли, сигаретного дыма, застоявшейся еды и чего-то еще — бьет Соловьевой в лицо, обволакивает, проникает в легкие, вызывая приступ тошноты. Тут явно нужно проветрить, срочно. Раскрыть все окна настежь и впустить морозного воздуха в стены, чтобы хоть как-то разогнать эту удушающую атмосферу.       Света щелкает выключателем, и тусклые желтые лучи от одинокой лампочки, висящей под потолком, разливаются по коридору, выхватывая из полумрака картину удручающего беспорядка. На полу целая россыпь сора из каких-то непонятных крошек, сухой грязи, нанесенной с ботинок. Света даже не разувается, противно ступать босыми ногами по этой мерзости. Медленно заглядывает в кухню, и вид, открывшийся ее глазам, буквально вышибает воздух из легких. Там будто «приходил Сережка и поиграл немножко», но Сережка взрослый, со своими взрослыми играми. На столе, с пятнами и разводами, стоят несколько пустых бутылок от «Лимонной». В раковине громоздятся грязные тарелки, чашки с засохшими остатками чая, вилки и ложки, покрытые присохшей едой, источающие кислый запах. На подоконнике полная до краев пепельница, набитая бычками и слоем пепла.       Разреветься хочется. Горло сжимается, глаза щиплет от подступивших слез. Она так надеялась вернуться домой и начать все заново, но разочарование бьет больно и наотмашь, со всей дури.       Кащей сумку с вещами бросает на пол коридора с глухим безнадежным стуком. Открывает дверцу холодильника, достает бутылку минеральной воды и делает несколько жадных глотков. Каждый сопровождается шумным вздохом.       — Паш, это что такое вообще? — голос Соловьевой дрожит от смеси отвращения и растерянности. Она руками разводит, словно пытаясь объять весь этот хаос, по сторонам крутясь.       Паша щеку изнутри кусает, раздраженно цокает языком, и его глаза, мутные и покрасневшие, закатываются.       — Хата, — бросает он. — Убраться просто надо. Мне, что ли?       Света брови к переносице стягивает. О как. Вот, значит, как теперь обстоят дела.       — А кому? — Соловьева судорожно прячет руки в карманы шубы. — Ты же тут как свинья почти неделю жил.       Света на лице напротив видит оскал, хищный, неприятный, который она уже успела даже забыть. Это что-то звериное, чужое.       — Я тебе че, поломойка? — Паша в несколько широких шагов настигает Соловьеву. Его глаза сверкают злобой. Он хватает ее за ворот шубы, грубо дергает и трясет, отчего Света едва удерживается на ногах. Сердце колотится в груди, как пойманная в клетку птица. — Это, так-то, на мои бабки куплено, ага? И это, — он резко задирает ей волосы, обнажая мочку уха, а на ней золотые сережки с поблескивающими гранатами. — Так что сама как-нибудь.       Света инстинктивно делает шаг назад, отстраняясь. Смотрит на Пашу как на главного врага в своей жизни, на воплощение всех своих бед. Несколько недель назад он звал ее замуж, говорил о любви, и его слова тогда звучали так искренне. Что вдруг пошло не так? Света не понимает, ее мозг отказывается складывать пазл.       — Думаешь, раз я замуж за тебя выйти согласилась, так со мной теперь можно как с рабыней? — на одном дыхании выговаривает Света.       — Нет, солнышко, — хмыкает он, и это уменьшительно-ласкательное обращение звучит как издевательство, как плевок. — Но ты в первую очередь женщина. А шуршать по дому — это именно женская обязанность. Я же не отправляю тебя на завод у станка стоять, капусту заколачивать. Потому что это мужская обязанность. Так давай не будем нарушать это, — Паша уже хочет выйти с кухни, но вдруг резко останавливается в дверном проеме. Он оборачивается, его взгляд кажется не таким злобным, но не менее жестким. — И по поводу свадьбы. Любая дата и время, я обо всем договорился.       Света отвечает быстрее, чем успевает подумать о правильности слов, остановить себя, осознать последствия. Слова вырываются наружу как выстрел:       — А зачем мне выходить за конченого наркомана?       Вопрос повисает в воздухе, разделяя любимых людей не стеной, а непроходимой пропастью.       Паша бьет неожиданно. Резкий обжигающий удар раскрытой ладонью приходится по левой щеке Светы, раздаваясь в тишине оглушительной пощечиной. Боль вспыхивает сразу, пронзительная, острая, словно раскаленный уголь приложили к коже. Голова дергается в сторону, в ушах звенит, а зрение на мгновение расплывается, погружаясь в белую пелену. Света на ногах не удерживается, подкосившись, валится на пол. Тело ударяется о холодный грязный линолеум, вышибая скудный запас воздуха из легких.       Паша нависает над ней грозовой тучей, его тень полностью поглощает Свету. Он чудится огромным, искаженным яростью, его морда перекошена гримасой ненависти, глаза мечут молнии, полыхают злобой и обидой. Он точно превратился в чудовище, которого она никогда прежде в нем не видела или не хотела. Паша хватает Свету за лицо, сжимая щеки так сильно, что ногти впиваются в кожу. От невыносимой боли, от страха и унижения у Светы слезы начинают катиться из глаз, горячие ручейки прокладывают себе путь по бледному лицу. Бессмертный дергает Свету на себя и рычит дикой израненной собакой, загнанной в угол.       — А ты кто тогда, солнышко? — слова вылетают сквозь стиснутые зубы, пропитанные ядом и презрением. Его дыхание обжигает лицо, несет едкий запах несвежего перегара и табака. — Такая же конченая наркоманка. Мы идеальная пара, — в голосе сквозит отвратительная извращенная гордость. — А если будешь говорить со мной в таком тоне — быстро напомню, где твое место. Сейчас у плиты.       С этими словами он отшвыривает Соловьеву от себя, как какую-то ненужную мягкую игрушку. Света снова ударяется о пол, на этот раз с силой приложившись локтем. Боль пронзает, но девушка уже почти не чувствует физически этого, настолько глубока рана в ее душе. Кащей, не оборачиваясь, тяжелыми шагами выходит из кухни, оставляя Свету одну в этом хаосе.       Она лежит на полу, дрожа всем телом, ощущая себя раздавленной, уничтоженной, но где-то глубоко внутри, под слоем боли и унижения, зарождается крохотная едкая искра ненависти, которая пока еще слаба, но уже готова разгореться. Едва слышный шепот слетает с ее губ, горький, как полынь, полный отчаяния и невысказанного проклятия:       — Ага, у твоей — могильной.       

***

      «В "Акчарлаке" в девять, — объявила Аня родителям за неделю до Нового года. — Мы решили, что лучше встретить праздник там. Будут Валерины мать и сестра, по-семейному». Илья Макарович и Татьяна Ильинична, неожиданно для их дочери, возражений не выдвинули. Татьяна Ильинична только зыркнула на мужа, тихонько, едва заметно кивая, соглашаясь. Аня спокойной реакции даже удивилась, не предполагая такого легкого исхода, но предпочла смолчать. А когда в тот же день рассказала Туркину об этом, то получила в ответ загадочную ухмылку и поцелуй в макушку. Что-то неуловимо изменилось в отношениях Ани с родителями. После многих лет конфликтов, обид и недопонимания в воздухе повисло хрупкое перемирие. Единственное, что осознала и приняла Аня полностью, это то, что родителей не выбирают. Они такие, какие есть, со всеми их недостатками и достоинствами, и с этим приходится жить, находить точки соприкосновения, строить мосты через пропасти разногласий. Она перестала ждать от них чего-то, чего они дать не могли, и начала ценить то, что есть — тихую, ненавязчивую заботу, пусть и выраженную по-своему. Илья Макарович, казалось, стал чуть мягче, менее категоричным, а Татьяна Ильинична, несмотря на свою по-прежнему сдержанную натуру, иногда давала понять, что беспокоится о дочери, что ей небезразлична Анина судьба. Это похоже на медленное, осторожное исцеление старых ран, признание того, что семья — это та крепость, которую стоит беречь, даже если она не всегда кажется идеальной.       Сейчас Пушкина сидит в «Крузаке», за окном которого разворачивается картина предновогодней Казани. До Нового года еще остается несколько дней, город живет в предпраздничной суете. На улицах, несмотря на слякоть и серость, которая совсем не походит на типичный декабрь, а скорее на грязный конец февраля, люди суетятся, спешат, покупают последние подарки, выбирают елки. Днем ранее Аня отстояла очередь в «Детском мире» с подарком для Кати, а Туркин притащил в квартиру живую макушку сосны, которую они в итоге наряжали до поздней ночи. Городские улицы украшены — где-то слишком богато, где-то совсем скромно, на фонарных столбах мелькают разноцветные лампочки, а витрины магазинов полны бумажных снежинок и мишуры. У машин, паркующихся вдоль тротуаров, замирают очереди, из магазинов выходят люди с увесистыми пакетами. В воздухе витают едва уловимые ароматы мандаринов и хвои, смешанные с запахами мокрого асфальта и выхлопных газов.       Раушенбах за рулем негромко подпевает Наутилус Помпилиусу о том, как хочет с кем-то быть, и Аня, закуривая тонкую сигаретку «Кента», сама готова тихонько затянуть на припеве, но удерживает себя, погруженная в свои мысли. Погода в Казани дрянь. Слякоть, серость, все сливается в единое унылое пятно. Время только приближается к обеду, когда Илья паркуется перед «420». «Я подожду здесь», — говорит он. Пушкина выскакивает из машины, наступая в грязь из снега и луж, которая разлетается вокруг. Носы элегантных кожаных сапог тут же пачкаются, но Аня не обращает на это никакого внимания. Через полчаса ей нужно быть в больнице на другом конце города, и, кажется, она опаздывает. Охрана на входе здоровается, а Юля на своем секретарском посту тут же вскакивает при виде девушки. Предлагает кофе и чаю, но Аня отмахивается, ведь «ненадолго, только за документами». И это абсолютная правда. В кабинете Пушкина тут же подходит к столу, начиная рыскать по ящикам — ищет документы по фонду касательно покупки рентгена. Ее пальцы быстро перебирают бумаги, и вот наконец она находит целую папку, подписанную коротко и лаконично «ФОНД».       Аня достает ее. Она начинает по очереди вытаскивать скрепленные между собой листы, разворачивая их на столе. Свидетельство о регистрации, устав, программа… Обычные документы, подтверждающие существование фонда. Но Аня ищет не это. Ее взгляд цепляется за яркий голубой бланк. Чек и договор на покупку рентгена. Она берет их в руки. В официальной бумаге, напечатанной типографским шрифтом, стоит сумма — шестьдесят тысяч рублей. Круглая, внушительная и за которую можно купить несколько двухкомнатных квартир в Казани.       А затем ее внимание привлекает другой документ, лежащий на самом дне папки. Небольшой серый чек от Сберегательного банка. Она разворачивает его. На нем значится сумма двадцать семь тысяч. Две совершенно разные цифры. Аня хмурится, на лбу вырисовывается некрасивая дуга. Она ничего не понимает. Как такое возможно? Шестьдесят и двадцать семь? Это не просто разница, это огромный разрыв, который не может быть случайностью.       Аня, словно обезумевшая, выворачивает всю папку, разбрасывая бумаги вокруг себя по столу, а некоторые валятся на пол. Она переворачивает каждый лист, ищет хоть какое-то объяснение, хоть намек на правду. Рентген уже стоит в больнице, это факт, который она видела своими глазами. Им нужны только официальные документы на него, чтобы завершить оформление. Значит, за него точно заплатили. Но сколько? Стоит он шестьдесят или двадцать семь тысяч?       И тут, словно вспышка молнии, в ее голове складывается пазл, который она боялась увидеть. Если аппарат стоит на самом деле меньше, чем написано в этих официальных бумагах, то… Туркин просто отмыл деньги! Аня не идиотка. Она привыкла строить причинно-следственные связи, анализировать информацию, просчитывать ходы. Ее мозг мгновенно улавливает суть.       Вот оно что. Этот договор, эта сумма в шестьдесят тысяч — это всего лишь прикрытие. Бумажная иллюзия, созданная для того, чтобы спрятать настоящую стоимость аппарата. Деньги, переведенные на счет фонда, были увеличены искусственно, чтобы потом, через какую-то серую схему, вывести разницу. Двадцать семь тысяч — это реальная цена, а шестьдесят — выдуманная, чтобы получить «откат» в тридцать три тысячи рублей. Туркин использует фонд и Анину наивность, чтобы проворачивать эти грязные махинации. Он эксплуатируют Анино имя, чтобы прикрывать свою задницу.       Аня, сжимая в руках папку, словно драгоценный артефакт, забирает ее с собой. Она надеется разобраться с этими бумагами чуть позже, когда сможет спокойно осмыслить все. Выходя из кабинета, она бросает приказ Юле: «Позвони, когда Валерий Александрович вернется в офис». Затем выскальзывает на улицу из казино. С громким стуком захлопывает дверь «Крузака», и Раушенбах, не задавая лишних вопросов, нажимает на педаль газа, выезжая с парковки.       Пока машина летит по узкой улочке, Аня вновь достает из папки разные договоры, связанные с фондом. Она быстро перебирает листы, ища подтверждение своим худшим подозрениям. Аня знает, что Валера достаточно расчетливый человек, он не действует импульсивно, всегда просчитывает наперед. Его поступки никогда не бывают беспричинными. Но такого она никак не ожидала. Другой чек из Сберегательного банка, лежащий среди прочих бумаг, доказывает ее подозрения. «Милосердие и содействие» перевело несколько дней назад сумму в размере тридцати трех тысяч рублей какой-то конторе под названием «КазСтрой». Такая фирма вообще существует? Или это прокладка, созданная для отмывания денег?       Для Пушкиной все становится предельно ясно. Валера в очередной раз обводит ее вокруг пальца, играет с ней как кошка с мышью. Они только-только начали говорить друг с другом откровенно, решили строить отношения на доверии, а теперь она узнает, что любимый опять ведет себя как наглая скотина, обманывая, используя ее имя и репутацию в своих грязных целях. Скоро, думает Аня, стиснув зубы, она решит кастрировать этого барана, чтобы он больше никогда не смог так беспринципно врать и манипулировать.       Аня решает покурить. Она наполняет легкие едким дымом, который обжигает и раздирает горло горьким табаком, но это физическое жжение помогает ей отвлечься от душевной боли. Она понимает, что если в очередной раз стерпит, промолчит, сделает вид, что ничего не случилось, то Туркин продолжит творить свои мутные дела. Эта хрень может в любой момент подорвать как и его самого, так и Аню. Она осознает, что Валера когда угодно способен оказаться за решеткой, но также легко он в силах утянуть и ее, а в Анины планы, амбиции, стремления это никак не входит. Все схемы, которые Валера мутит, крайне неоднозначные, скользкие, как лед под ногами. Если у Кащея все просто — он просто толкает наркоту, посадить его можно только за это и то, если поймают, — то у Валеры букет куда шикарнее, более запутанный и опасный.       — Илья, — зовет Аня. Она постукивает пальцами по сигаретке, стряхивая пепел за окно, — ты не знаешь, что вообще нового в делах?       Илья бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и Аня видит в его глазах легкое замешательство. Ясно, что такого разговора он не ожидал. Обычно они ездят молча, только музыка из приемника нарушает тишину.       — Да как обычно, Ань, — Илья пожимает плечами, стараясь говорить как можно более нейтрально. — По рынкам катаются, в казино жопы греют.       — А с Тангановым что? — не отстает от парня Пушкина. Этот допрос она намерена довести до конца, выяснить всю правду, какой неприятной она ни будет.       Илья мнется, отводит взгляд, снова смотрит на дорогу. Аня знает, что он в курсе происходящего куда лучше, чем это может показаться. Раушенбах постоянно рядом с ней, он ее тень, ее доверенное лицо. Поэтому Туркин наверняка держит его в полном информационном потоке, чтобы понимал, чего ждать, на что рассчитывать, от кого защищать.       — Да ничего вроде, — как-то крайне неуверенно бубнит Илья. — Сутулый говорит, что на рожон не лезут.       Аня не верит. Хмыкает недоверчиво и отворачивается к окну, глядя на проплывающие мимо дома и деревья, пытаясь собраться с мыслями.       — Илья, пиздеть будешь кому-то другому, — прямо заявляет Аня, ее голос становится жестче, в нем появляется сталь. — Говори как есть, прямо, вилять тут передо мной не надо. А то я ведь Валере могу сказать, что ты пристаешь ко мне, намеки всякие кидаешь… — растягивает слова Пушкина, наблюдая за реакцией Ильи.       Она замечает, как Раушенбах поджимает губы в тонкую линию, а щеки заливаются румянцем. Его обычная невозмутимость дает трещину.       — Ань, да ты че?.. — парень сглатывает, кадык нервно дергается.       — Рассказывай, — подталкивает его Аня, мягко хлопая по плечу. Она отступать не намерена.       — Блять, — выдыхает он. — На Новый год прихлопнуть его хотят. Чтоб у Турбо алиби было стопроцентное.       Ну конечно. Аня даже не удивляется. Они будут в ресторане наслаждаться праздником, знакомить родителей, а Валера обезопасит себя максимально, насколько это возможно. А грязную работу, как всегда, пойдет творить какая-нибудь шестерка, подставная фигура, которую в крайнем случае будет не стремно сдать ментам и Танганову-старшему на растерзание. Из всех возможных вариантов, которые только могли бы возникнуть в этой ситуации, этот кажется Ане самым «нормальным». Просчитанный, надежный для заказчика. Больница в новогоднюю ночь будет пустая, вымершая. Охранники, скорее всего, соберутся пить вместе с санитарами, напрочь забыв о своих обязанностях. Медсестры попрячутся по своим крошечным каморкам, а врачи даже выходить откажутся из ординаторских, предпочитая игнорировать все происходящее вокруг.       — Черный ход у морга всегда открыт, — Пушкина бычок из окна выкидывает, наблюдая, как он летит вниз и исчезает под колесами «Крузака». — Там по лестнице вверх подняться и выйдет почти у палаты Танганова. По левой стороне последняя дверь.       — Ань, ты лучше не лезь в это, — предупреждает Илья, его голос звучит глухо. Он выкручивает руль в левую сторону, маневрируя между попутными машинами. До пункта назначения остается всего несколько поворотов. — А то стрелять будут по Туркину, а попадут в тебя. В таком деле этим сукам похуй, телка перед ними или мужик. Главное, убрать.       И в самом деле. Аня давно это понимает. Она встречается не с тихим библиотекарем, читающим книги в уютном кресле, и в голову ей может прилететь не книжка с верхней полки, а пуля, летящая свинцовой смертью. Но готова ли она уйти от Туркина из-за этого? Блять, нет. Она слишком сильно любит его, как кажется Ане. Сейчас Пушкиной ничего не остается, как контролировать ситуацию, чтобы обеспечить себе безопасность и прожить дольше двадцати лет.       — Туркин этим же руководствуется? — зачем-то спрашивает Аня, когда Илья глушит мотор автомобиля.       Илья отвечает сразу, без колебаний, словно ждал этого вопроса:       — К сожалению.       

***

      Валера конину из бокала в себя резко опрокидывает. От вкуса не морщится, а горло легонько обжигает.       Сутулый конечности по дивану раскинул, голову уронив на спинку. Рядом с ним Радио выпускает струю серого дыма из носа, по сигарете стучит над пепельницей. В кресле Зима вальяжно восседает, ногу на ногу закинув.       У Туркина башка трещит, будто вот-вот расколется на два половины. На часах уже поздний вечер, маленькая стрелка приближается к одиннадцати. Но больше всего его сейчас заботит другое — Раушенбах до сих пор не отчитался, что Анечка дома. Обычно он предупреждает о любых отклонениях от привычного расписания Пушкиной, но сегодня явно что-то идет не так. Валера несколько раз уже набирал на квартиру, но в ответ нихера. Очко жжет, как у пидораса. За свою хорошую девочку он волнуется как за никого другого. Она будет первой, на кого обратят внимание его враги, которых по Казани и за ее пределами достаточно.       — Пристрелить его да и все, — хмыкает Радио, сигарету сминая в бычок.       — Ага, чтоб вся больничка на уши поднялась? — Илья подает голос. Глаза закрыты.       — Мож, глушитель шлепнуть на ствол и малина, не? — продолжает Радио.       — Надо минимум шума, — Зима цокает, языком в щеку тыча. — Всех собак на Пушкиных пустят, на батю Анькиного. И тогда нам конец. — Валера и Вахит встречаются взглядами, в которых мелькает тяжелое молчаливое понимание. Воздух густеет. — Мы жертвуем им?       Туркин молчит. Массивное тело неподвижно, лишь пальцы нервно постукивают по подлокотнику кресла. В голове вихрь. Он бы с радостью избавился от Пушкина, если бы мог на его место пропихнуть своего человека, но это невозможно, пока Живой сидит в министерстве, крепко держа нити. Поэтому Илья Макарович неприкосновенен, и ни в коем случае нельзя, чтобы граждане свыше решили его убрать. Сейчас именно Пушкин является его связующим звеном с нужными людьми, тем мостиком, по которому можно пройти в высшие эшелоны. Несколько раз Туркину уже приходилось скрипя зубами говорить с фальшивой улыбкой и хорошо отрепетированной интонацией, что он «будущий зять Пушкина». И эта фраза, как магический ключ, открывала ему некоторые двери, ведущие в кабинеты, куда без таких связей простому смертному вход заказан.       — Убирать Танганова надо очевидно, чтоб на врачей не гнали волки, — подает голос Валера. — Он же тоже человек, — добавляет Туркин с ехидной ухмылкой, смакуя предстоящее. — Спит малыш ночами. Глотку ему по-тихой перерезать и все. Пискнуть не успеет. Никто ничего не поймет, и мы останемся чистыми.       — И кого отправлять? — спрашивает Илья, поднимая сигарету к губам.       Огонек зажигалки вспыхивает, на мгновение освещая напряженные черты его лица. Валера втягивает дым, который медленно выдыхает в потолок.       — У Белогородцева есть кто? — вопросом на вопрос отвечает Валера, его взгляд скользит по лицам присутствующих, останавливаясь на Сутулом. В интонации нет ни тени сочувствия, лишь холодный расчет. — Про Настюху его не слышно уже давно.       Пацаны переглядываются как-то невесело. Молчат, а Туркин, сцепив челюсти, сверлит Сутулого глазами, требуя ответов, которых тот, кажется, пытается избежать. Давление в комнате становится осязаемым.       — Так эт, разбежались они, — наконец выдавливает из себя Сутулый, почесывая затылок. — Ну, примерно тогда же, когда вы с Анькой. У нее там батя повесился, в гараже нашли, сам на веревку полез. А матери по сердцу ебнуло, чет совсем худо ей было, слегла так, что еле дышала. Васька ж тогда все бабки им отдавал, что были, последние копейки, хотя сам уже по другим телкам гонял. Рыковы в итоге куда-то в деревню укатили, к родственникам, чтобы от всего этого подальше, а хату продали за бесценок. Так Рука с того времени одиноким одиночкой и шляется.       Валера вспоминает Рыкову. Она ему нравилась как человек — веселая хохотушка, всегда с искрой в глазах, симпатичная. Аня о ней отзывалась хорошо, с теплотой. И пропала она с радаров резко, словно ее и не было. Но тогда Туркину хватало своих собственных проблем сердечных, чтобы еще интересоваться чужими трагедиями. А теперь все ясно — все складывается в единую картину.       — Его тогда и отправить, — холодно отзывается Зима, резко поднявшись на ноги. Он выносит приговор. — Если поймают, то хотя бы ждать, кроме матери, некому.       Валера с кентом полностью согласен: рисковать пацанами сейчас — чистое самоубийство, каждый ствол на счету, как и патроны в обойме перед большой заварушкой. Если вспыхнет война с Тангановым-старшим, бригады Туркина должны быть крепкими, ведь на его стороне только парни, закаленные в уличных разборках, а у Леонида Сергеевича за спиной менты, вся государственная машина с ее бесконечными ресурсами и железной хваткой. Биться с таким монстром — пиздец как тяжело, почти невозможно для обычных смертных, но не для Валеры, он в своих силах уверен на все сто. Он волк, знающий каждую тропу в своем лесу.       — Так и сделаем, — кивает Валера Вахиту.       Дверь в кабинет вдруг распахивается с грохотом, на пороге Пушкина в роскошной соболиной шубе, что ниспадает мягкими волнами, переливаясь в свете лампы, с толстой папкой в руках. Валере хватает одного взгляда на крупную надпись «ФОНД», чтобы все сложилось в голове: сейчас закрутится очередной скандал, яростное выяснение отношений, где слова летят как пули. Ему даже кажется, что Аня питается этим, словно наркоманка, жадно втягивающая дозу через вену: глаза блестят, щеки розовеют от накала, а губы кривятся в предвкушении битвы.       — О, Анька, — только и успевает выдохнуть Сутулый.       Пушкина никого не слушает, сметает пространство как ураган. Проходит в глубь комнаты уверенной походкой, каблуки цокают по паркету, она швыряет документы на стол перед Туркиным. Бумаги разлетаются, обнажая таблицы, подписи и цифры. Ане достаточно бросить «Пошли вон», чтобы пацаны переглянулись и послушно подняли жопы со своих мест. Шаркая ногами, всей толпой выходят за Зимой. Валера и Аня остаются одни в тишине кабинета, где воздух густеет от напряжения, а тени пляшут по стенам.       Пушкина сбрасывает шубу с плеч — мех соскальзывает на пол шелестящей кучей, обнажая стройную фигуру в облегающем платье, подчеркивающем каждую линию. Из сумочки достает «Кент», тонкую сигарету с золотистым фильтром, чиркает зажигалкой — хруст колеса отдается в помещении, пламя вспыхивает — и затягивается глубоко, выдыхая дым ровной струей к потолку. Валера повторяет жест: вытаскивает свою пачку, прикуривает, чувствуя знакомый горьковатый привкус на языке, но Анечка даже не удостаивает его взглядом. Говорит резко и грубо, голос режет воздух, как нож:       — Что скажешь?       А Туркину нечего сказать. Жалеет ли он об отмывке бабок через фонд? Нихуя, с чего бы: эта контора полностью в его кулаке, и он будет вершить в ней дела по своим правилам. А вот когда она перейдет во владение Пушкиной — это совсем другой расклад. Но и тогда Валера найдет лазейку, вывернется, как всегда, потому что выживание — его вторая натура.       — Тебе родители не говорили, что лезть в чужие дела нельзя? — выдыхает Туркин, и плотная струя дыма растворяется в воздухе. В голосе нескрываемое раздражение, а сам сидит, развалившись в кресле, будто это не он виноват в назревающем скандале, а Аня, вторгшаяся в его покой.       Аня поднимает глаза на любимого.       Любимого ведь?       Этот вопрос немым укором проносится в голове Туркина, отдаваясь горьким эхом. Ее взгляд, когда-то мягкий и открытый, сейчас становится острым, как бритва, пронизывающим насквозь.       Пушкина с силой сминает сигарету в пепельнице. Окурок остается лежать среди других. В несколько стремительных шагов она настигает Туркина, и ее изящный палец безжалостно тычет в разбросанные на полированном столе документы. Из нее будто яростный дым вот-вот повалит, раскаленные угли гнева готовы вспыхнуть в любой момент.       Аня красива, как всегда, злость лишь делает взгляд еще более пронзительным. У Валеры, несмотря на весь абсурд ситуации, при виде Ани кровь к члену приливает мгновенно, она все его внимание к себе приковывает магнитом. Она идеальна во всех смыслах. Это женщина, созданная им самим. Точнее, отношения с ним вылепили из когда-то мягкой и лучезарной девочки, способной раствориться в его взгляде, женщину-бурю, которая теперь решает вопросы в их семье на одном уровне с мужчиной, а порой и жестче. Гордится ли Валера этим? Нет. Он никогда не простит себе того, во что превратил ее, даже если его тело реагирует на этот вихрь страсти и силы, который она теперь собой представляет.       — Не строй из себя клоуна, сука, Туркин! — голос Ани обрушивается на него, становясь выше и пронзительнее. — Ты в курсе, что, если это вскроется, моего отца посадят?! Тебе ничего не будет, ты-то откупишься! А он?! Он отправится по этапу, Валера!       Валера устало прикрывает глаза, выпуская облачко дыма. Одна и та же пластинка, черт возьми, из раза в раз. Он заебался от этой игры, от криков, от бесконечных обвинений.       — Его не закроют, Ань. Хватит хуйню нести, — Туркин нарочито медленно стучит по сигарете, стряхивая пепел. — Ты еще не поняла, что ли? Все давно схвачено.       — Единственное, что мне пока понятно, что ты — конченый эгоист! — Пушкина кричит.       Их могут услышать. Юля точно. Насколько Туркин помнит, еще сорок минут назад она сидела на своем месте, в приемной, и ковырялась в каких-то бумажках.       Валера от услышанного вскипает мгновенно. Искра попадает в пороховую бочку. На ноги он подрывается так резко, что массивное кожаное кресло, в котором он только что вальяжно сидел, теряет равновесие и с оглушительным стуком валится на пол. Звук этот, громкий и неожиданный, мог бы заставить любого вздрогнуть. Если бы кто-то еще был здесь, он бы несомненно испугался. Но Аня — нет. Она ни за что. Пушкина лишь дикой кошкой глядит в холодные потемневшие глаза напротив и, вместо того чтобы отступить, делает шаг вперед, расправляя плечи. В каждом ее движении чувствуется вызов, несгибаемая воля. Ее смелости могут позавидовать многие парни.       — Разговаривать таким тоном можешь с кем угодно, — голос Валеры звучит низко, сдавленно. Он делает резкий выпад, и его пальцы впиваются в запястье Ани, сжимая достаточно сильно. Он сам это знает, чувствует, как косточки тонкой женской руки проступают под его пальцами, но Пушкина молчит. Ни единого стона, ни даже легкого вздоха — только упрямое, немигающее выражение на лице. — Но не со мной. Я тебе не добродятел, чтоб благотворительностью просто так заниматься, — объясняется Турбо, слова вылетают жестко, без тени сожаления. — Мне нужно было отмыть капусту, а твоему отцу — поднять больницу. Смотри, два зайца одним выстрелом. Взаимовыгодно.       Он видит в зеленых глазах, обычно таких живых и искрящихся, целый океан из разочарования, безграничного и глубокого. Но ни грамма удивления. Никакого шока, потрясения. Только горькое подтверждение давно затаенных подозрений, словно она всегда знала, что стоит ждать от любимого человека. А Туркин никогда этого и не скрывал.       — Если моего отца хотя бы уволят, я тебя уничтожу, Туркин, — слова Пушкиной срываются с губ не криком, а шипением, острым и ядовитым, как у змеи. Губы едва дрожат.       Валера, услышав это, невольно отшатывается на полшага, но тут же возвращает себе привычное надменное выражение. Ухмылка растягивает его губы, скорее циничная, чем веселая.       — А я думал, у нас любовь, — хмыкает он. Провокация удалась. Он чувствует укол боли.       Его хватка на ее запястье ослабевает. Валера Аню держит уже по-другому, нежно. Рука скользит от ее запястья вверх, цеплясь за тонкую талию. Он притягивает к себе ценность, которую боится потерять. Туркин придерживает Аню, чтобы она не успела вывернуться и упорхнуть прочь.       — Так и есть, — негромко подтверждает Аня. Смешиваются горечь, упрек и неумолимая, неизбежная правда. Она смотрит ему в глаза, и в этот момент вся ярость отступает, уступая место бездонной фатальной любви. — Я тебя люблю. Иначе меня бы здесь сейчас не было.       При этих словах Турбо становится дышать легче. Напряжение, сковывавшее грудь, отпускает. Это для него самое важное. Это единственное, что имеет значение. Что они любят друг друга. Что она, несмотря ни на что, остается рядом.       — Знаю, — он наклоняется к ней, его дыхание опаляет женскую щеку, а губы осторожно опускаются к уголку ее рта. Это не страстный поцелуй, а скорее подтверждение, печать их странной, изломанной связи. — Не бойся, никто не тронет твоего отца, моя хорошая. Сегодня я через него отмываю бабки, а завтра и сам министр. Не волнуй море, пока штиль.       Он отстраняется, но его руки остаются на ее талии, удерживая на расстоянии нескольких сантиметров. Грозовые тучи, повисшие между ними, ненадолго рассеиваются.       

***

      — Ань, — голос, до боли знакомый, раздается за спиной Пушкиной. Она как раз поправляет ворот шубы, а между зубами зажата тонкая сигарета, тлеющая в морозном воздухе. Дым стелется призрачной лентой, растворяясь в вечерних сумерках.       Пушкина медленно оборачивается. Сердце делает болезненный кульбит, пропуская удар. Аня готова была увидеть кого угодно, но только не ее. Не Соловьеву.       Прямо напротив нее стоит Света. Серое, исхудавшее, осунувшееся лицо, как будто все соки жизни выжаты до последней капли. Но глаза, эти родные, когда-то сияющие глаза, все те же, хотя и омрачены глубокой болью и усталостью. Они смотрят на Аню с мольбой и тоской. Волосы Светы спрятаны под косынкой, лишь несколько прядей обрамляют впалые щеки. Губы искусаны в кровь, а тонкие ресницы дрожат, как и руки.       Аня с подруги взор не сводит. Она верит с трудом в то, что это и правда Света. В голове сотни вопросов, но ни один не произносится вслух.       А Соловьева делает несколько нерешительных шагов вперед, каждый из которых дается ей с трудом. И только когда Света наконец заключает Пушкину в свои слабые, но неожиданно горячие объятия, Аня вдруг осознает всю реальность происходящего. Тело подруги дрожит, но сила рук, обвившихся вокруг Аниной талии, крепкая.       Забытая сигарета падает в снег. Пушкина в ответ обхватывает Свету, сжимая ее так сильно, насколько это возможно. В этом все накопившиеся тоска, тревога и необъяснимая глубинная радость от встречи. Из груди Светы вырывается хриплый всхлип, надрывный, в котором слышатся месяцы боли, страха и одиночества. Не нужно никаких слов, все ясно без них. Все непроизнесенные обиды, недопонимания, вся горечь — все растворяется. Остается только пронзительное облегчение оттого, что они снова вместе.       Они стоят так некоторое время, застыв у двери черного хода РКБ, пока Света вдруг не хрипит:       — Прости меня.       Пушкиной эти слова не нужны. Она даже никогда по-настоящему не злилась на Соловьеву. Была только боль за нее, за их дружбу, за все, что произошло. И сейчас, чувствуя хрупкое тело подруги в своих руках, Аня понимает, что главное — Света здесь. Рядом.       Тяжелое вязкое молчание висит между ними, заполняя пространство невысказанными опасениями и неловкостью, прежде чем Пушкина наконец решается нарушить его.       — Как ты? — голос Ани непривычно тихий, почти шепот. Она внимательно изучает лицо Светы, пытаясь прочесть застывшие на нем тени.       Соловьева, будто марионетка на ниточках, вяло кивает.       — Нормально, — звучит глухо. Она старается приподнять уголки губ в подобии улыбки, но попытка выглядит ужасно жалкой. Кажется, даже это незначительное движение причиняет ей физическое страдание. — Я же не сланец, чтоб расклеиваться.       Ане от этой неестественной бодрости невероятно тяжело. Она видит насквозь эту хрупкую маску, понимает, какой ценой дается Свете каждая такая фраза, и ощущает щемящую боль в груди.       — Ань, ты только не держи зла на меня… Я наговорила тебе всякого тогда.       Аня машет рукой.       — Дура ты, Соловьева, нашла из-за чего переживать. Мы друг другу вещи и хуже когда-то болтали, так что забыли, — она наклоняется ближе к Соловьевой. — Ты лучше скажи, принимаешь что-то сейчас?       Света судорожно лезет за сигаретой, пальцы слегка дрожат. Щелчок зажигалки звучит в тишине улицы оглушительно. Она делает затяжку.       — Нет. Но очень хочется. Дышу через раз, Ань, — признание вырывается из девушки вместе с клубами сигаретного дыма, тонкое и надломленное. Глаза Светы мечутся по сторонам, как у загнанной в угол зайчихи, в них дикий, животный страх. Она кажется настолько на грани, будто волк уже стоит рядом, его дыхание опаляет затылок. — Не понимаю, что делать.       — Я знаю, где могут помочь, — Аня не выдерживает. Хватает Свету за руку крепко и решительно, с отчаянной надеждой. В который раз Пушкина уже предлагает зависимым людям помощь? Точно не в первый и не второй. Возможно, ей самой уже давно пора пройти реабилитацию, чтобы справиться с этим постоянным грузом чужих судеб. — Я скажу отцу, он обо всем договорится.       Но Света, словно пойманная птица, пытается вырваться. Изо рта вылетают слова, которые заставляют Аню оцепенеть.       — Не могу, Ань. Я замуж выхожу. Сегодня с Пашей заявление подали. Роспись двадцатого января.       У Ани земля буквально уходит из-под ног, мир вокруг качается. Сердце колотится где-то в горле, а легкие отказываются работать. Как Света только смогла согласиться на брак с человеком, который не просто ломает ей жизнь, но и подсадил на наркоту? В голове Пушкиной вихрь, мысли крутятся, сталкиваясь друг с другом, не давая найти ни единого логического объяснения. Ане кажется, что она оступается, теряя равновесие, но тело стоит на месте, не шелохнувшись.       — Свет, ты что? — еле выдавливает из себя Пушкина. Она смотрит на подругу, а в глазах напротив океаны подступающих слез, губы дрожат. Аня ясно видит: Света и сама все понимает, осознает глубину пропасти, в которую проваливается.       — Люблю его, Ань, — Света не пытается скрыть ни муки, ни искренности. Почти неуправляемыми пальцами она снова подносит сигарету к губам. — Я думала уйти, честно. И даже вещи собрала. Но нихуя не вышло.       — Он всю жизнь тебе погубит! — сокрушается Аня и всплескивает руками.       Соловьева вдруг делает точно так же, а слова, вылетающие из нее, остры, как осколки льда:       — Валера тебе тоже!       И это жестокая неудобная правда. Аня знает это, ощущает всеми клеточками души и тела, и невероятно неприятно осознавать, что эта истина известна не только ей. Кажется, весь мир вокруг, каждый случайный прохожий, знакомый — все догадываются об этом, и эта всеобщая осведомленность душит. Аня глядит на Соловьеву и внезапно чувствует пронзительную тоску.       Ей все это время не хватало подруги, ее искренности и тепла. И так сильно хочется спрятаться с ней в какой-нибудь маленькой комнатке, забыть обо всем и выдать Светке все свои тайны, страхи. Как на исповеди у батюшки.       По Аниным губам скользит слабая, но искренняя улыбка.       — У меня выходной на следующей неделе. Нам обязательно нужно будет встретиться. Вино, вкусная еда и грустная музыка.       

***

      Это утро на удивление Ани выдается крайне солнечным и совершенно безоблачным. Голубое небо простирается ослепительно-синим полотном над головами жителей города, обещая светлый день посреди глубокой зимы. С самого пробуждения Пушкина чувствует себя необыкновенно спокойно, словно тонкий покров умиротворения окутывает ее, оберегая от привычных тревог.       Валера, что бывает редкостью для его загруженного графика, еще остается дома, несмотря на поздний для него час — девять утра. Кухня залита мягким светом, пробивающимся сквозь шторы, и они вместе завтракают. На столе две тарелки с овсянкой, заваренный кофе дымится в чашках, а из импортного приемника тихо доносится голос радиоведущего, рассказывающего актуальные новости часа. Аня, отпивая горячий напиток, слушает вполуха, пока Валера, кажется, мыслями уже где-то далеко.       После завтрака Аня отправляется в спальню. Перед зеркалом происходит ее ежедневный ритуал. Сначала легкий тональный крем, скрывающий следы беспокойной ночи, затем подводка, делающая взгляд выразительнее, и наконец блеск для губ. Она сосредоточенно выводит каждую линию, стараясь быть максимально аккуратной, чтобы ничто не нарушило хрупкое утреннее равновесие. После наступает очередь волос: ловкими движениями расчески и лака она закручивает их в укладку, собирая пряди в хвост.       Холодный капрон неприятно обтягивает ноги. Плотная шерстяная юбка, которую Аня последний раз надевала еще прошлой зимой, надежно прячет бедра. На термометре за окном красуются пугающие минус пятнадцать градусов — настоящие для республики морозы, заставляющие кутаться в самые теплые вещи.       Туркин в брюках и белоснежной рубашке, набросив на плечи пиджак, нервно наматывает круги по гостиной, прижимая трубку телефона плечом к уху. Его голос приглушенный и напряженный. Валера что-то обсуждает с кем-то неизвестным, из всего монолога Пушкина может вычленить лишь знакомую фамилию — Танганов. Если она правильно понимает обрывки фраз, то «исполнитель найден» и Валера «считает дни» до смерти ненавистного ему человека. Внутри Ани колет неприятное предчувствие, но она старается загнать его поглубже. Ничто не должно расстроить это прекрасное начало дня.       Стук в дверь раздается ровно в половине десятого. Она как раз, прыгая на одной ноге, застегивает молнию на сапоге, когда Раушенбах с улыбкой появляется на пороге. Илья, одетый в теплое пальто, выглядит бодро. План у него на этот день совсем простой: сначала в институт, затем в РКБ, а вечером ненадолго на район к Аниным родителям. Пушкина, закончив с сапогами, поспешно хватает сумку с конспектами, готовая выйти. В этот момент Валера, завершив разговор, появляется в коридоре. Он подходит к Раушенбаху и крепко пожимает ему руку.       — Пока Аня в институте, ко мне подкати, перетереть надо и бабки заберешь как раз, — командным тоном раздает указания Туркин. Илья на это только кивает, взгляд его на секунду останавливается на Ане дольше нужного.       Аня и Илья спускаются на лифте. В тесной кабине они говорят о какой-то ерунде. Раушенбах рассказывает, как вчера в подъезде нашел выброшенного кем-то котенка. Маленький совсем, с едва открывшимися голубыми глазками, такой беззащитный и крошечный. Рассказ Ильи кажется таким теплым и мирным, что Аня невольно улыбается, представляя этот крохотный комочек жизни.       Наконец лифт распахивает кабину, выпуская их. Илья рывком открывает тяжелую железную дверь, придерживая ее для девушки, и они выходят наружу. Яркое солнце в глаза лучами пытается пролезть, ослепляя, заставляя щуриться. Они смеются. Пушкина неторопливо перебирает ногами в сторону «Крузака», стараясь не поскользнуться на покрывшейся ледяными корками дороге. Каждый шаг делает максимально осторожно. Илья бодро шагает немного впереди.       Аня от подъезда успевает сделать около пяти шажков, когда внезапно по всему двору разносится пронзительный визг, разрывая утреннюю тишину скрипом колес. Сердце Ани сжимается от неожиданности.       Она поднимает голову.       Все происходит за считаные секунды, но для нее время словно замирает. Черный старый советский автомобиль с рычанием останавливается прямо напротив Ани и Ильи. Окна на переднем и заднем сиденьях резко опускаются, открывая жуткую картину: на них нацеливают два блестящих ствола автоматов. Холодный металл хищно поблескивает на солнце.       Пушкина пискнуть не успевает, горло сводит спазмом. Мозгу не получается осознать происходящее, когда сильный толчок бросает ее на землю. Это Раушенбах, его тело падает сверху, стараясь накрыть девушку собой, защитить. Он буквально заталкивает Аню обратно в подъезд. Она чувствует грубую силу его рук, холодный бетон под собой, шок пронзает до самых костей. Тяжелая железная дверь с оглушительным грохотом захлопывается у Ани прямо перед глазами, отрезая от происходящего за ней. И в тот же миг, едва слышно сквозь толщу металла, до нее доносится жуткий, разрывающий воздух звук автоматной очереди. Он заставляет ее закричать — дико, безудержно.       Все стихает через десяток мучительно долгих секунд. Только звон в ушах и пульсирующий страх. Какое-то время Пушкина сидит, прижавшись к холодной стене, не шевелится — парализованная ужасом, боится даже дышать, хотя звук сорвавшейся с места машины давно прозвучал и затих вдалеке. Она пытается вдохнуть, но легкие отказывают, грудь сжимается. Она приходит в себя, когда слышит топот, нарастающий откуда-то из глубины дома. Кто-то быстро перебирает ногами по лестнице. Аня старается взять себя в руки, подняться, но валится обратно на бетонный пол. Тело не слушается, мышцы сводит, конечности дрожат.       Валера появляется перед глазами совершенно неожиданно, его лицо искажено паникой, испещрено мелкими красными пятнами. Сильные мужские руки трясут Аню за плечи. Валера что-то выкрикивает, но слова разбиваются о плотную вату, заполнившую ее уши. Мир вокруг кажется нереальным, звуки приглушены до неразличимого шума. Ледяной ветер свистит мимо, а Аня ощущает только обжигающий холод внутри, оцепенение, сковывающее каждую клеточку. Она смотрит, не моргая, куда-то в собственные ноги, не в силах оторвать взгляд от капель крови на них. Сознание отказывается воспринимать происходящее, погружаясь в густую, липкую пустоту.       Туркин выбегает на улицу, и Аня краем глаза замечает растекшуюся по льду кровь. Алая жуткая лужа. Пушкина никогда не боялась крови ровно до этого момента. Сейчас же девушку выворачивает, желчь поднимается к горлу при одном только ее виде. Она торопливо вытирает рот тыльной стороной ладони, дрожащей и холодной. Пушкина с усилием стягивает каблуки с ног, оставаясь почти с голыми ступнями. Она поднимается на ноги. Неуверенно, шатаясь, переступает к выходу из дома. Наваливается всем телом на дверь, толкая ее, и чуть ли не вылетает на улицу. Падает на колени, ударяясь ими о лед, капрон рвется сразу.       Рядом, всего в паре десятке сантиметров, расстрелянное тело Раушенбаха. Он лежит, неестественно изогнувшись, лицом вверх. Глаза открытые, стеклянные, в них застыл последний миг жизни, последний страх. Изо рта тонкой струйкой вытекает алая кровь, смешиваясь с грязным льдом, образуя жуткий узор. Вся одежда перепачкана, местами разорвана, обнажая смертельные раны.       И в голове, словно вспышка молнии, пронзает жуткое, невыносимое осознание, от которого хочется закричать, но звук застревает в горле: убить хотели далеко не Раушенбаха. А именно ее. Это Аня должна лежать здесь, а Илья… Илья просто оказался не в то время и не в том месте.       Аня поднимает глаза на Валеру, когда он трясет ее за плечи, пытаясь поднять на руки. Его слова наконец пробиваются сквозь пелену, он гонит ее прочь, в квартиру, велит позвонить в скорую и Зиме. Но Аня не воспринимает. Ее взгляд прикован к Илье. Единственное, что она способна сделать, — это аккуратно, почти благоговейно, провести дрожащей рукой по его глазам и опустить веки.       За последнее время Илья стал ее неожиданной опорой, маяком в бушующем море хаоса, когда никто другой не мог или не хотел. Он не задавал лишних вопросов, не осуждал, просто был рядом, молчаливый и надежный. Его спокойствие, готовность прийти на помощь, когда мир вокруг рушился, простые слова поддержки, сказанные негромко, но твердо, были для Пушкиной спасительной нитью. Он был тем, кто слушал, когда Ане нужно было выговориться, и кто защищал, когда она не могла постоять за себя. С ним она чувствовала себя чуть менее одинокой, уязвимой в этом жестоком, безжалостном мире.       И теперь, глядя на его бездыханное тело, Аня ощущает, как эта единственная хрупкая нить рвется. Она остается в жестоком мире совершенно одна, окруженная лишь холодом и обжигающей болью утраты, которая давит сильнее, чем собственная угроза смерти.       Илья Раушенбах мертв. И на табличке, что прибьют к его кресту, конечной будет сегодняшняя дата — 25.12.1989.