27. О маски шоу и новом начале

      Крышку гроба заколачивают два крепких мужика. Перед свежевырытой ямой на холодной земле стоит на коленях женщина. Ее силуэт, облаченный в угольно-черное платье, кажется вырезанным из мрака. Сдавленные рыдания сотрясают плечи, а лицо искажено гримасой невыносимого горя. Клочья распущенных волос липнут к мокрому от слез лицу. Все собравшиеся, словно тени, утонули в траурных одеяниях, взгляды прикованы к земле. Солнце безжалостно слепит.       Аня прячет непослушную прядь под плотный платок. Позади тенью возвышается Туркин. Руки в карманах тяжелого пальто. Слезы жгут нежно-зеленые глазки Ани, и она не пытается их скрыть. Позволяет сначала одной влажной дорожке, а затем и другой скатиться по щекам, оставляя на них соленые борозды. Воздух пропитан сыростью, ароматом свежих цветов и невысказанной печалью.       Когда двое мужиков, напрягая мышцы, медленно опускают тяжелый гроб на толстых веревках в зияющую темноту ямы, женщина исходится на истошный звериный вой. Это крик глубочайшей раны, открытой нараспашку. Мать начинает беспомощно качаться из стороны в сторону, точно сломленная ветром осина, угрожая рухнуть в любой момент. Ее тело кажется просто куском материи, захваченным неконтролируемой агонией.       Аня этот жалобный, разрывающий душу зов о помощи слышать не может. Каждый звук бьет по ней, как по обнаженному нерву. Стыд обжигает изнутри. Она знает. Илья сейчас погружается навсегда в эту холодную безразличную землю, потому что решил, что спасти девушку было важнее. Потому что его ебаные принципы не позволили ему сделать иначе. Он не разрешил себе отступить. Илья мог бы остаться в живых. Эта мысль дорывает Аню.       — Мой мальчик… — скулит мать.       Мальчик.       Для Ани Раушенбах был сильным здоровым парнем. Широкоплечий, уверенный. Мужчина, умевший принимать решение. А для этой женщины он всегда был маленьким мальчиком, и неважно, сколько ему было лет. Она держала его на руках, кормила, учила ходить. А теперь его поглощает земля.       Пушкина не выдерживает. Руки мелко дрожат. Она резко отходит в сторону и тут же выуживает из кармана пачку «Кента». Пальцы непослушны, зажигалка выскальзывает, и она несколько раз нервно щелкает по колесику, пытаясь выбить искру. Только с третьего раза вспыхивает пламя, озаряя на мгновение её напряженное лицо.       Аня бросает быстрый взгляд в сторону процессии и видит, как начинают закидывать гроб комьями земли. Каждый глухой удар — это новый слой забвения, засыпающий Илью. Дышать становится невыносимо трудно, словно легкие сжимаются в тугой узел. Воздуха физически не хватает, вдох дается с мучительным усилием, будто весь кислород вдруг испарился, оставив лишь вакуум боли. Валера что-то говорит Зиме и Сутулому. Туркин медленно подходит к матери Ильи. Протягивает ей белый конверт. У женщины под глазами глубокие серые круги, а лицо бледно-синее, почти прозрачное, точно у мертвеца. Она болванчиком кивает, взгляд пустой. Женщина принимает деньги не глядя…       Пушкина резко, с хриплым вздохом, подскакивает на кровати, вырываясь из удушающего сна. Это снова он — день похорон Раушенбаха. Этот кошмар длится уже несколько ночей, растворяясь и возвращаясь. Дрожащей рукой она тянется к стакану с водой на прикроватной тумбе. Из гостиной сквозь приоткрытую дверь пробивается тусклый желтый свет, рисуя на полу длинные полосы. Аня обращает внимание на электронные часы — начало пятого утра. С каждым разом она просыпается все раньше, словно приближаясь к какому-то невидимому краю. Из соседней комнаты доносятся размеренные шаги, мерный скрип половиц. Догадаться, что это Валера накручивает круги по полу, несложно. Его бессонница такая же реальная, как и ее собственная.       Жить становится все сложнее. Атмосфера сгущается до такой степени, что ее можно ощутить, потрогать. Обстановка настолько острая и осязаемая, что, кажется, кто-то сейчас достанет нож и порежет на куски — каждому хватит с лихвой. Валера с того дня, как на Аню было совершено нападение, почти не спит. С самого утра и до поздней ночи он сидит в казино, не отрываясь от телефона, с кем-то постоянно разговаривает. Он что-то пишет, листает разные бумаги, исчерченные записями, брови нахмурены в постоянной концентрации. Ане говорит только: «Все под контролем». Аня не знает, так ли это на самом деле, но отчаянно хочет верить. Пытается ухватиться за фразу как за спасательный круг. К счастью, учеба в институте кончилась до января, а до работы пока нет никакого дела. Ане бы свою жизнь сохранить, прежде чем спасать чужие. Родители о том, что Аню чуть не расстреляли из автоматной очереди, не знают. Иначе сейчас она бы уже сидела взаперти в своей комнате в отчем доме, под их неусыпным контролем, лишенная любой свободы.       Аня, ощущая пронзительный холод утреннего воздуха, запахивает махровый халат на талии, плотнее прижимая мягкую ткань к телу. Ноги прячет в тапочках, ступая почти бесшумно. Она тихонько подходит к двери, осторожно раскрывая ее. Туркин стоит у телефона, трубка плотно прижата к уху. На нем только брюки и тяжелый серебряный крест. Он повернут спиной к Ане, плечи напряжены, мышцы перекатываются под кожей. Он не видит Аниных красных и опухших от бессонных ночей и слез глаз, дрожащих губ.       — Сутулый, не заставляй меня злиться, — шипит Турбо. — Я прихлопну тебя нахуй. Да срать я хотел на твое мнение! — он резко повышает голос. Аня замечает, как вены на шее Валеры набухают, пульсируя. — Этот пидор старый чуть Анечку мою не положил прям у подъезда нашего. И чтоб я не врубал ответку? Хуй я клал на мнение пацанов, они кто, бля? Как скажу, так и будет, врубился? Чтоб крысы этой уральской завтра же не было на этом свете, понял? Я, если узнаю, что он еще дышит, тебя вместо него закопаю, — Туркин заканчивает свой монолог и бросает трубку на рычаг.       Аня и Валера встречаются глазами, когда парень резко разворачивается. В их взглядах на мгновение вспыхивает что-то невысказанное. Девушка невольно губы поджимает, а затем рука неспешно поднимается, пробегая по спутанным после сна волосам, приглаживая непослушные пряди в попытке придать себе более приличный вид.       — Че не спишь? — голос Туркина звучит слишком дергано, с хрипотцой. Он тяжело падает на диван всем телом, неаккуратно, словно мешок, и протягивает руку к журнальному столику, чтобы забрать пачку «Мальборо». Пушкина делает то же самое — садится напротив, в глубокое кресло, устраиваясь как можно удобнее. Из-под распахнутого шелкового халата дразняще торчит коленка, Аня небрежно болтает ногой на весу, закинув ее на другую.       — Не спится, — пожимает плечами Пушкина. Она берет сигаретку и медленно затягивается, выпуская из приоткрытых губ клубы серого дыма, которые лениво рассеиваются в полумраке комнаты.       — Такая же хуйня, — хмыкает Валера. Он короткими нервными движениями стучит пальцем по сигарете над пепельницей. Голову откидывает назад, на спинку дивана, и прикрывает глаза. Дышит тяжело и рвано, а грудь вздымается сильнее обычного.       — Я слышала, о чем ты говорил с Ильей, — пожимая плечами, едва заметно вздрогнувшими, выдает Аня.       Что-либо скрывать в их положении нет смысла, да и невозможно: это чревато не просто недопониманием, а настоящей катастрофой, способной разрушить и без того хрупкий мир, который они так старательно строят.       — Не грузись, Ань. Это моя проблема, и я ее решу, — Валера произносит это отрывисто, с фальшивой бодростью. Он не открывает глаз, но по напряженной линии челюсти видно, как сильно он пытается казаться невозмутимым.       Пушкина издает короткий хмык. Решала из Туркина, прямо скажем, хреновый. Зато проблем на свою мужскую жопу он собирает мастерски, с таким азартом и изобретательностью, что Аня порой диву дается. В ее взгляде, устремленном на Валерку, мелькают ирония и нежность одновременно.       — Валерочка, — протягивает она, — лучше не найди новых, чтобы я потом не бегала и не разгребала их по всему городу.       — Думаешь, такая умница, что ли? — фыркает Туркин, наконец открывая глаза и с прищуром глядя на нее. Он нервно сжимает окурок, а затем начинает закручивать в тугую спираль.       Пушкина демонстративно приподнимает одну бровь, губы растягиваются в тонкой самодовольной ухмылке. Да, она определенно умница. И красавица, черт возьми. Она идеальна, и по-другому просто невозможно. Рядом с ней сидит мужчина, заполучить которого сейчас с радостью бы согласилась любая другая женщина. А он, весь такой из себя, сидит напротив нее и собирается убивать за нее. Что-то это, безусловно, значит. И это что-то очень важное.       — Ага, — Аня деловито закидывает ноги на кофейный столик. Подол халата плавно спадает, раскрывая взору Валеры стройные женские щиколотки. И Туркин смотрит. Так, как пялится мужчина, который любит — с нежностью, вожделением и абсолютным обожанием. — За это ты меня и полюбил, разве нет?       — Конечно, — нараспев тянет Турбо. Он восхищен ею. Всегда. — А ты меня за что тогда, дорогая моя?       Если бы только Аня сама знала. Она просто любит, и на это нет никаких логических объяснений, никаких удобных причин. Когда-то Валера ворвался в ее жизнь, став глотком свежего терпкого воздуха, и остается им по сей день. Он изменил ее жизнь навсегда, перевернув все с ног на голову. И что-то глубоко внутри подсказывает Пушкиной, что это далеко не конец их невероятной истории.       — А хрен знает, — она пожимает плечами, искренне, без притворства. — За то, что есть. Просто так.       Валера вдруг становится пугающе серьезным. Словно переключатель щелкнул внутри него. Он резко подается вперед, локтями тяжело упираясь в колени. Цокает языком, проводя им по зубам. Воздух в комнате словно сгущается, делается плотнее, наэлектризованным. А когда он поднимает на Аню свои глаза, в них горит что-то дикое, первобытное, и ей вдруг становится по-настоящему пронзительно страшно. Пробирает до похолодевших пальцев на руках, заставляя кожу покрыться мурашками, а сердце в груди начинает биться так быстро и сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из ребер.       — Я тебя люблю, поняла? И за тебя голову любому снесу, кто посмеет хоть косо посмотреть.       В нем нет и тени сомнения, только железобетонная решимость. Аня знает это. Каждой клеточкой своего тела верит его словам без остатка. Она уже давно привыкла к этой безумной, опасной, всепоглощающей любви, которая питает их обоих.       — Че бы ни было. Ты у меня одна, — продолжает он. — Хоть сам Бог решит встать на пути, я и эту тварь задавлю. Никто не остановит. Танганова сегодня вечером не будет. И батю его в Москву отправят, чтоб носом своим здесь не светил.       — Хорошо, — Аня держит его взгляд. — Ты только в ресторан не опоздай, стол на девять часов. Родители же будут, некрасиво заставлять их ждать.       — Буду как штык, не сомневайся, — Валера кивает. Ему опаздывать нельзя.

***

      — Светочка, я так рада, что ты пришла, — Анастасия Федоровна, румяная и оживленная, торопливо расставляет тарелки на скатерти, уже устланной на большом обеденном столе. В глазах горит радостный огонек. Красуются аппетитные блюда: свежий, еще теплый хлеб, сочные овощи, несколько видов салатов, студень и, конечно же, главное блюдо — золотистый румяный гусь с хрустящей корочкой, окруженный идеально круглыми запеченными картофелинами, только что из духовки. У этой женщины уже все готово к новогоднему столу, хотя до прихода первых гостей еще больше восьми часов. — К нам с управления сегодня придут, отец позвал, — щебечет она, не сбавляя темпа, пока расправляет салфетки. — А потом мы поедем к начальнику Гришиному, он нас пригласил. А вы куда планируете? Паша, наверное, в ресторан тебя поведет, да?       Свете становится жарко. Она едва заметно поджимает губы, стараясь сохранить на лице вежливую, хоть и натянутую улыбку.       Ни в какой ресторан она не пойдет. И вообще весь праздник Светочка проведет в квартире. Дай Бог, если Кащей решит вернуться домой часам к одиннадцати и они смогут хотя бы вместе послушать обращение по телевизору, выпьют по бокалу шампанского и потрахаются — при условии, что он будет в настроении. На большее она не рассчитывает, да и не смеет надеяться. Ее Новый год обещает быть до боли неприятным, лишенным праздничной мишуры и шумного веселья, о котором с такой любовью рассказывает Анастасия Федоровна.       Света уже не помнит, когда открывала шкаф, чтобы выбрать, какое надеть платье. Кажется, в последний раз это было на Анин день рождения. С того дня прошло уже два месяца, но по ощущениям — целая вечность. Теперь же ее гардероб состоит из бесконечных брюк, выцветших джинсов и безразмерных мешковатых кофт, под которыми Света прячет не только фигуру, но и саму себя. Видимо, следующее платье она наденет только на собственную свадьбу.       — Типа того, мам, — Света старается придать голосу небрежный тон. Она уводит взгляд. Света рассеянно оглядывает в комнату, скользя по обоям. — А на дачу поедете? К дяде Мише.       — Ой, — Анастасия Федоровна недовольно фыркает, морща нос. — Этого Мишку… Он с Нинкой же разводится, они теперь эту дачу делят, как кусок золота, — женщина разводит руками. — Так что нынче без них. Этот приедет, только если Нины не будет, Нина — если Мишки. Дурные они.       — А чего разводятся? — Света спрашивает без всякого интереса. Ей до чужих «болячек» нет никакого дела. Но лучше слушать о проблемах других, чем погружаться в бездну своих собственных. — Дядя Миша с тети Нины пылинки сдувал постоянно, всегда такими влюбленными казались.       — Пф, старость в задницу ужалила, вот чего! — Анастасия Федоровна плещет руками. — Этот старый хрен, мол, понял, что Ниночка — не его человек. А Нинка говорит, что со студенткой какой-то шашни крутит. Двадцать лет, главное, она любимой женой была, а тут раз — и нет.       А Света дядю Мишу ни в чем не винит.       Вот как понять, что человек, с которым ты живешь, тот самый?       Что должно быть в груди, когда он рядом?       Как сердце стучит: ровно и спокойно или пропускает удары от волнения?       Сложно или легко дышать?       Что происходит в голове?       Какие мысли возникают вблизи с этим человеком?       Они светлые или же преследует постоянное сомнение?       Света всегда думала, что Паша — именно тот самый, с которым она проведет всю свою жизнь. И умрут они в один день, как в сказке, держась за руки, седые и счастливые. Но теперь такие мысли из головы пропали, выветрились, оставив лишь пустоту и тревогу. И единственное, о чем она постоянно думает, это какой должна быть жизнь, чтобы было хорошо по-настоящему?       Должен ли в этой жизни быть Паша?       И что Свете со всем этим делать? Ответы не приходят, только множатся новые вопросы, тяжелыми камнями оседая в голове.       — Ну так, может, дядя Миша правда понимает, что тетя Нина не подходит ему? — негромко выдыхает Света. Она, сама того не замечая, принимается теребить пальцами край кофты, нервно сминая ткань. Моргает часто-часто, стараясь сглотнуть огромный жгучий ком, подступивший к горлу. Он стоит как камень, не давая продохнуть. — Озарение там, все дела.       Анастасия Федоровна, с легким шумом ставя на стол еще одну тарелку, накрытую чистым полотенцем, отодвигает стул и присаживается напротив дочери. Женское лицо вдруг становится серьезным, взгляд — проницательным и немного усталым.       — Светочка, — произносит она ниже, чем обычно, — Мише пятый десяток уже начался. Он двадцать лет с человеком живет в одном доме, ел из одной тарелки, спал в одной постели, и все хорошо было, понимаешь? Она его обхаживала, чуть ли ноги не целовала, — мать слегка качает головой. — И что он вдруг понял? Что она не та? Ноги от ушей увидел и сиськи не обвисшие. Вот и все. Мужик же, а они — животные. Все как один. Им только и надо, пока молодая да красивая. А потом… ищут другую молодую да красивую.       Света чувствует, как по коже пробегает легкий холодок, несмотря на тепло в комнате.       — Так и тебе тогда надо быть готовой, что отец вот так уйдет и все, — уже по привычке язвит Света. Демонстративно пожимает плечами. — Если они все животные.       Анастасия Федоровна коротко, но резко выдыхает.       — Как и Паша, — не остается в долгу мать. — Да любой другой, Света.       В кухне воцаряется густая тишина. Такая, что слышно, как гудит холодильник и капает кран. Мать и дочь смотрят друг на друга, взгляды переплетаются.       Нужна ли сейчас пауза, чтобы слова осели, или, наоборот, необходимо что-то сказать, чтобы разорвать эту гнетущую пустоту? Света не знает. Она внимательно, почти жадно следит за каждым движением на лице Анастасии Федоровны. Все та же женщина, которая покорна перед мужем, склоняет голову перед его волей и повинуется ему всегда и во всем. Но чем сейчас Света отличается от матери? Ничем.       От этой горькой мысли по телу пробегает холодная дрожь. Единственное, на что у нее хватает смелости, — это сказать слово против. Одно, максимум два. Бросает их, как камень в болото, а после закрывает рот и смиренно принимает все унижения, которыми Паша щедро одаривает изо дня в день.       — И как тогда понять, тот ли человек рядом? — едва слышно вырывается из груди Светы.       — Если задумываешься об этом, то это не он, — мягко отвечает мать. Это приговор для Светы. — Паша не твой человек. Будь он им, никогда не позволил бы тебе подсесть на эту дрянь.       Света цокает. Под «дрянью» мать, конечно же, имеет в виду наркотики. Сама тактичность.       — Паша не подсаживал, — защищает Света любимого, и плевать, что она думает на самом деле, что шепчет внутренний голос. Другие не имеют права болтать о нем плохо, чтобы он ни натворил, не имеют права бросать тень на ее выбор. — Сама виновата. Не маленькая уже. Было и было, все. Я чистая сейчас, мам, клянусь, — говорит правду.       Анастасия Федоровна шумно шмыгает носом, глаза влажные от подступившей горечи. Она медленно качает головой.       — Говори что хочешь, но я не поверю. Мне еще в больнице все понятно стало. И отцу тоже…       — Мы заявление в ЗАГС подали! — тараторит Света, выбрасывая фразу как бомбу.       Щеку кусает изнутри. Вкус железа, острый и резкий, мгновенно растекается по рту. Кровь. Но боли нет, лишь тупое онемение. Страшно немного, совсем чуть-чуть, но Света вполне храбрая, она сама себе это повторяет.       — Что?! — Анастасия Федоровна на ноги подрывается так, что стул за ней скрипит и чуть не падает. Ее лицо бледнеет, а веки широко распахиваются от шока и негодования. Она начинает быстро шагать по кухне, руки нервно складываются в замок на груди. Подходит к дочери и кулаком несильно стучит по макушке Светы. — Что здесь? Пустота? Ты что натворила, дура? Дура! — срывается на крик. — Восемнадцать лет, а в голове опилки? Все отцу расскажу, он тебе объяснит, раз ты сама не понимаешь!       — Поздно ты меня учить удумала! — Света взвивается, будто раненая кошка. Она поднимается со стула, одергивая мешковатую кофту. — Все, баста, мамочка! Разберусь, — Света почти по-солдатски, быстро и резко, целует мать в щеку. Выходит сухо и отстраненно. — Хорошего праздника.       И, не дожидаясь ответа, почти бегом исчезает в коридоре. Под аккомпанемент материнского недовольства и настойчивых просьб одуматься, она накидывает шубу, судорожно завязывает шарф, пряча лицо, и застегивает сапоги.       А есть ли над чем думать? Все уже решено. Для Светы на сто процентов.

***

      Аня смотрит на себя в зеркало заднего вида.       Она не может поверить, что всего за два часа из нее сделали настоящую королеву. Яркий, но не вульгарный макияж идеально подчеркивает глубину взгляда, словно подсвечивая изумрудную зелень радужек. Длинные ресницы бросают темные тени на нежную кожу под глазами. Волосы, обычно распущенные и слегка непослушные, аккуратно собраны в высокую элегантную прическу. Несколько изящных прядей, завитых легкими волнами, мягко обрамляют лицо, а из пучка выглядывают невидимки, украшенные мерцающими стразами. Салон красоты сотворил чудо.       Платье-футляр из глубокого, переливающегося черного бархата обнимает фигуру. Его насыщенный цвет подчеркивает бледность женской кожи, а искусная сборка в талии безупречно выделяет плоский живот и небольшую грудь. Плечи открыты, обнажая изящные ключицы, а край подола заканчивается чуть выше щиколоток, оставляя видимыми тонкие лодыжки. На шее тонкой нитью мерцает желтое золото, мягким изгибом обвивая, а в ушах поблескивают бриллианты. Сидя за рулем «Крузака» и стоя на перекрестках, она ловит на себе любопытные мужские взгляды, полные восхищения, и колкие, завистливые женские. Но пусть смотрят, раз хотят, ей не жалко.       Перед подъездом Аня глушит двигатель. Прежде чем подняться к родителям в квартиру, она закуривает сигаретку. Тонкий дымок вьется вверх в морозном воздухе, растворяясь в вечерней прохладе. Нервно постукивая острым каблуком сапога по грязноватому снегу, она делает глубокие затяжки, чувствуя, как никотин успокаивает. Бычок, выжженный до самого фильтра, летит куда-то в сугроб, исчезая в рыхлом снегу. Головой крутит по сторонам, выискивая подозрительных граждан или автомобили. Ее «Крузак» наглым образом стоит поперек дороги, преграждая путь к двери подъезда. Если что-то пойдет не так, Аня сможет быстро спрятаться в машине, а не бежать через весь двор. И плевать, что кому-то это может быть неудобно. Чужое мнение ее совершенно не ебет.       — Тебя парковаться кто учил? — недовольный бубнеж отца встречает Аню, едва она переступает порог родительской квартиры.       Аня одаривает Илью Макаровича таким взглядом, что мужчина замолкает. Аня лишь на секунду задерживается у зеркала в прихожей, скользнув взглядом по своему отражению, проверяя, не смазался ли макияж, не растрепалась ли прическа.       Из спальни выходит Татьяна Ильинична в бардовой двойке — приталенном жакетом и юбке-карандаш, которые сидят на ней безупречно. Она поднимает руку к уху, пытаясь застегнуть сережку.       — Илья! Ты видеокамеру упаковал?       Илья Макарович, поправляя ремень брюк, отвечает:       — Упаковал, упаковал. Расфуфырилась, будто с Горбачевым идешь знакомиться.       Татьяна Ильинична демонстративно вскидывает тонкий нос, и легкая улыбка трогает ее губы.       — Сразу произведу хорошее впечатление, — парирует она с кокетливой интонацией. — И вообще, Илья Макарович, к чему прятать такую красоту? — с этими словами Татьяна Ильинична медленно и грациозно кружится, и подол ее юбки слегка разлетается.       — Тань, — цокает языком Илья Макарович, облокачивается на косяк дверного проема.       Мужские глаза проходят по жене с ног до макушки. Любуется, что ли? Отношения родителей всегда были странными, местами до нелепого сложными и кривыми. Но спустя много лет они все так же вместе, и никто из них, несмотря ни на что, уходить прочь не собирается.       — Красота, спору нет, — наконец выдыхает он, и в его голосе слышится непривычная мягкость. — И Анька, — Илья Макарович переводит взгляд на дочь, которая все еще стоит у зеркала, — вся в тебя. Я Туркину так и сказал.       Аня невольно хмурится, брови сходятся на переносице.       — Когда это ты с ним говорил? Без меня?       Илья Макарович отводит взгляд. Бросает «Было дело» и скрывается на кухне. Татьяна Ильинична делает жест рукой — «не трогай, оставь». Ане ничего не остается, кроме как отступить.       Она проходит в глубь квартиры. Дверь в ее комнату открывается с едва слышным скрипом. Эти стены хранят в себе слишком много: здесь она плакала от бессилия, задыхалась от усталости и тяжести принятых решений. Несмотря на то что Анечка давно живет отдельно, все стоит ровно так, как стояло при ней. На полках ровными рядами книги, тетради, блокноты и вся та милая сердцу чепуха, которая кажется бесценной. Удивительно, но на поверхностях нет ни пылинки.       Аня подходит к письменному столу. Ящик выдвигает и запускает руку в глубину, за стопки старых бумаг, и извлекает оттуда томик «Мастера и Маргариты». Между страниц тот самый лист, ее страховка и единственный козырь против Туркина. Она когда-то обещала, что этот клочок бумаги станет билетом в милицию для него, если он хоть пальцем тронет Льва.       О Живом не слышно уже давно. И эта тишина пугает куда больше, чем открытые угрозы. В коридорах института они иногда пересекаются — случайные взгляды, в которых нет ничего, кроме арктического холода. Они не здороваются, не кивают друг другу, проходя мимо, как чужие люди, никогда не знавшие друг друга. Неужели Лева и его отец действительно решили забыть о «позоре семьи»? Аня в это не верит. Такие люди, как Живые, не прощают — они просто выжидают идеальный момент. Как скоро он для них наступит и Аня вновь увязнет в проблемах?       Дрожащими пальцами она берется за край листа. Бумага поддается с резким надрывным треском. Аня рвет ее методично, превращая грозное оружие в бесполезную бумажную труху. Она подходит к окну, борясь с тугой защелкой, и распахивает форточку. В комнату врывается колючий зимний воздух. Аня разжимает кулак, и белые обрывки, подхваченные ветром, разлетаются. Они падают вниз, на грязный снег, мгновенно намокая и превращаясь в нечитаемое месиво.       Прошлого больше нет. Или она очень хочет в это верить.       Резкая дребезжащая трель телефона в коридоре заставляет Аню вздрогнуть. Она замирает и прислушивается. По полу шлепают тапочки матери.       — Да! — голос Татьяны Ильиничны звучит бодро, но в следующую секунду в нем прорезаются характерные ворчливые нотки. Она прикрывает трубку ладонью, но кричит так, что слышно, наверное, даже у соседей: — Анька! Иди давай, бандюга твой звонит!       Уголки губ ползут вверх. «Бандюга». Для родителей Валера всегда будет тем самым парнем с района, который «сбивает их девочку с пути истинного». Она верит — когда-нибудь, когда все уляжется, они увидят в нем то же, что и она. Но это «однажды» сейчас кажется таким же далеким, как лето.       Аня выходит в коридор, перехватывает трубку. От нее пахнет мамиными духами и чем-то домашним.       — Да, родной? — Аня прижимает пластик к уху. Она улыбается так мягко, как не делала этого слишком давно.       — Моя хорошая! — голос Валеры врывается в сознание вместе с едва уловимым шумом на заднем плане: звон посуды, чьи-то выкрики и музыка.       Аня сразу считывает интонацию. Хмель. Валера уже принял на грудь и явно не символический бокал шампанского.       — Ты уже празднуешь вовсю, я смотрю? — тихо спрашивает она, стараясь, чтобы мать из кухни не услышала лишнего.       — Имею право, Ань! Год такой закрыли… Ух! — Туркин смеется. — Короче, слушай сюда. Мама с Катюшей уже при параде, на чемоданах сидят. Отчитались мне только что. Сутулый за ними умчал. Я тоже вот-вот выезжаю. А вы че там? Марафет навела? Красотка моя должна быть сегодня ярче всех елок в Казани!       — Навела, Валер, — кивает, разглядывая в зеркале отражение. Настроение — настоящая смута: в груди теплится радость, но под ложечкой начинает ныть нехорошее предчувствие. — Готовы, — она на секунду замолкает. — Валерочка… Родной, скажи честно, все хорошо?       На том конце провода повисает короткая пауза, прерываемая лишь треском помех.       — Сплюнь, Ань! Ну ты че начинаешь? — голос Туркина становится серьезнее, но хмельная удаль никуда не девается. — Все супер, говорю тебе. Васька уже выехал. Я тоже уже готов. Люблю тебя.       — И я… — не успевает она закончить, как в трубке раздаются короткие гудки.       Аня медленно опускает руку, возвращая телефон на базу. В квартире пахнет хвоей, из кухни доносится ворчание отца. Ладони вмиг становятся ледяными, несмотря на жаркие батареи.       «Новая жизнь».       «Все супер».       Почему же тогда Ане кажется, что это все гребаная ложь?       — Ань, ты чего там застряла? — кричит из кухни мать. — Мы готовы!       Аня смотрит на свои дрожащие пальцы и понимает: она не верит ни одному слову Валеры. Потому что в их мире «все хорошо» никогда не длится дольше пяти минут.

***

      — Братва! — Валера по-хозяйски стучит зубцами вилки по тонкому краю хрустального бокала. Там лениво плещется янтарная конина. Импортная, привезенная по спецзаказу. На вкус — чистая песня, обжигающая горло. — Эу, внимание! — повышает тон Туркин.       Пацаны тут же умолкают. Ложки замирают над тарелками, тяжелые взгляды скрещиваются на Туркине. В этой тишине слышно только, как в углу шипит кассета в магнитофоне. Даже Зима, который весь вечер не сводит глаз с Юльки, нехотя отрывается от ее плеча.       — Слово говорить буду, — Валера обводит зал тяжелым взглядом. — Восемьдесят девятый был сложным. Проще говоря — параша полная. Кровью харкали, пацанов теряли и под пулями ходили. Но мы не потонули, в отличие от тех чертей, что возомнили себя хозяевами жизни. Мы вплываем в девяностый год, расправив плечи, как атланты, нахуй. Казань под нами. И это только начало. Дальше — больше. Будем расти, жирком обрастать, врагов ебашить и республику под себя подминать!       Туркин с размаху бьет ладонью по деревянной поверхности. Звон тарелок с дефицитной нарезкой и крабами сливается с одобрительным гулом.       — Отдыхайте, братья! Этот стол — ваш. Сегодня гуляем так, чтоб чертям в аду жарко стало!       Зал взрывается. Кто-то оглушительно свистит, засунув два пальца в рот, кто-то кричит «Ура!», кто-то начинает улюлюкать, предвкушая долгую ночь. Зима снова притягивает к себе Юльку, обнимая так крепко, будто боится, что она испарится. А эта стрекоза только смеется, закинув голову — ей и впрямь все в радость: и шампанское, льющееся рекой, и куски дальневосточного краба, которые Вахит заботливо подкладывают в тарелку.       Валера поднимается. Веселье за спиной становится фоном. Он проходит в свой кабинет. Здесь пахнет табаком и немного порохом.       Он накидывает на плечи пальто, привычно расправляя воротник. Шарф наматывает туго, как удавку. Щелчок настольной лампы — и тусклый конус желтоватого света выхватывает из темноты массивный письменный стол.       Валера подходит к сейфу. Тяжелая дверца отворяется. Туркин достает оттуда маленькую бархатную коробочку. Она кажется почти невесомой, но внутри то, что должно навсегда привязать к нему Анечку. Этот вечер он сделает для нее незабываемым. Таким, после которого старая жизнь останется серым сном.       Валера тяжело падает в свое кресло. Бархатная коробочка ложится на полированную поверхность стола прямо перед ним. В тусклом свете лампы она кажется крошечным островком надежды посреди океана дерьма, в котором он привык плавать.       Туркин смотрит на нее не мигая, точно пытается загипнотизировать саму судьбу. В голове каша. Что он знает о браке? В его мире «союз» — это когда две группировки подписывают мирный договор, чтобы вместе доить лохов. А муж? Кто это? Тот, кто приносит домой деньги и не бьет по субботам? Валера умеет защищать, добывать, внушать страх. Но сможет ли он быть тем, кто просто любит?       Он ради Ани готов на все. Это пугает его до колик в животе. Он отдает ей все: свою преданность, свои редкие свободные часы, свою нежность, которую прячет от всех. Остается только бизнес — грязный, кровавый, опасный. Но Валера ловит себя на мысли: если она посмотрит своими огромными глазами и попросит бросить все, он ведь, сука, может и прогнуться. Слишком сильно вросло в него это чувство — любовь. До боли под ребрами, до спазмов в горле.       Прошедший год выпил из Турбо все соки. Появление Инги, ее внезапная беременность. Эта новость висела над ним дамокловым мечом, грозя в любой момент обрушиться и превратить его сказку с Аней в пепелище. Как это повлияет на них?       Вопросы роем вьются в голове, как навозные мухи, а ответов у Туркина нет. Хваленый авторитет здесь не помогает.       Легкий, осторожный стук в дверь вырывает его из оцепенения.       — Заходите, — бросает он, не сводя глаз с коробочки.       На пороге появляется Сутулый. Вид у Ильи помятый: галстук съехал вбок, на щеке след от чьей-то помады, а в глазах — смесь усталости и плохо скрываемого веселья. Он проходит в глубь кабинета и роняет задницу в кресло, вытягивая ноги.       — Пацаны сказали, что ты еще здесь. Думал, ты уже штурмуешь олимп семейного счастья, — хмыкает Илья.       — Уже собираюсь уходить, — отрезает Валера. — Че надо? Только быстро и не грузи, Илюх, а то голова и так как чугунный котел, сейчас рванет.       — Твои все уже в рестике, — Сутулый достает папиросу, но, взглянув на напряженного Туркина, решает не прикуривать. — Анька там бедная… места себе не находит. Глаза бегают, салфетку в руках в труху измочалила. Волнуется девка. Батя у нее, конечно… Смотрит так, будто я ему лично в суп насрал. Грозный мужик. И матушка под стать — спина прямая, взгляд как у прокурора. На меня глянула — я чуть не перекрестился, чесслово. Как на лепеху коровью посмотрела.       Туркин криво усмехается.       — О-о да-а… — тянет он, представляя эту картину. — Это ее драгоценные мамочка и папочка. Узнаю будущих родственников. На меня они смотрят точно так же.       — Пиздец, Валер, — Сутулый качает головой, искренне сочувствуя. — С такими тещей и тестем и враги не нужны. Тебе там не кольцо, а бронежилет надевать надо.       — Ты давай лишнего-то не пизди, — Валера произносит это тихо, почти лениво, но в воздухе мгновенно разливается холод. Он даже не глядит на Илью. — И так достаточно языком натрещал. Не посмотрю, что рука моя правая. Семья всегда на первом месте, Сутулый. Даже такая.       Туркин чеканит слова, как монеты. Взгляд становится колючим и жестким, как наждак. Илья тут же поджимает губы, сглатывая комок в горле. Валера всегда держит дистанцию. Пацаны — это сила, инструмент, но личное… это его крепость, куда входа нет никому.       — Эмоции, — Сутулый едва заметно цокает языком, пытаясь разрядить обстановку, но выходит хреново. — Васька звонил?       Валера медленно приподнимает одну бровь. Вопрос падает в тишину кабинета, как камень в колодец.       — А должен был?       — Ну, — Илья начинает ерзать в кресле, — уехал на дело уже полчаса как. Сюда не пригнал, не отзвонился с таксофона. Как бы не пришили его самого там. Тихо все как-то.       Валера даже не ведет плечом. Внутри — абсолютный штиль, граничащий с полным безразличием. Белогородцев для него — просто боевая единица. Полезная, но заменяемая. В этой шахматной партии Васька является пешкой, которую не жалко разменять на темп. Зиму или Илью он бы прикрыл, а этот…       — Не жди, — фыркает Туркин, и в его голосе слышится лязг металла. — Он не в магазин на соседнюю улицу поехал. С дела может легко и не вернуться. В наше время, Илюх, обратный билет выдают не всем.       Сутулый бубнит что-то под нос, сверля глазами пол. Ему, в отличие от Валеры, еще не до конца удалось выжечь в себе эту ненужную жалость.       — Да я знаю… Просто не первый год же знаем друг дру…       Договорить он не успевает. За дверью разрывает истошный крик, от которого волосы на затылке встают дыбом:       — Шухер! Менты!       Валера и Илья подрываются одновременно. Грохот выбитой двери бьет по ушам. В комнату врывается хаос: тяжелые ботинки с коваными носами, черные маски, блеск вороненой стали.       — Лежать, суки!       Здоровый мужик в камуфляже налетает на Валеру, как бетонная плита. Туркин едва успевает выставить руки, как его с силой впечатывают лицом в полированную поверхность стола. Бархатная коробочка отлетает в сторону, забиваясь под ножку кресла. Больно. Ебать как неприятно. Холодный ствол автомата утыкается точно между лопаток, выбивая из легких остатки воздуха.       — Не рыпайся, авторитет, — хрипит над ухом боец. — Дырку сделаю — не зашьешь.       Валера не дергается. Он понимает: сейчас любое движение — это повод для пули. Он просто лежит, полируя щекой дерево, и слушает, как тяжело дышит Илья, которого приложили лицом о пол.       Во всей этой суете раздаются неспешные уверенные шаги. В кабинет входит человек в хорошо отглаженной форме. На плечах погоны, на лице — выражение скуки, смешанной с триумфом.       — Вечер добрый, Валерий Александрович, — голос у гостя вкрадчивый, почти ласковый. — Михаил Юрьевич Медведев, прокуратура.       Медведев подходит к столу, отодвигает ствол автомата кончиками пальцев и заглядывает Туркину в глаза.       — Вы обвиняетесь в нанесении тяжких телесных повреждений. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вам это понятно, Валерий Александрович?       Туркин кривит рот в хриплом, надтреснутом смехе. В голове пульсирует одно.       Аня.       — Я ничего не скажу вам, — выплевывает он. — Праздник портите, гражданин начальник.       — Да пожалуйста, — Медведев довольно хлопает в ладоши. — Уводите.

***

      Для большинства людей предновогодний вечер — это предпраздничная суета с нарезкой оливье под «Иронию судьбы», резкий, бодрящий запах мандариновой корки и томительное, почти детское ожидание чуда. Но для Васи Белогородцева это время пахнет иначе. Оно воняет бензином и тем специфическим холодом, который источают бетонные стены больничного морга.       Вася глушит мотор. «Девятка» издает натужный скрип и затихает. Перед глазами серая облупившаяся табличка «Морг» на тяжелой железной двери, покрытой слоями краски. В начале десятого больничный городок кажется вымершим, декорацией к фильму об апокалипсисе. Только в главном корпусе, где-то на верхних этажах, мигают разноцветные огни гирлянд — медики тоже люди, и им хочется праздника. Но здесь, у черного входа в царство Аида, властвует непроглядная липкая тьма.       Вася натягивает маску. Грубая шерсть неприятно колит кожу, прорези для глаз ограничивают обзор. Дыхание тут же становится горячим и влажным, оседая на волокнах. Из бардачка он достает неприятно холодный тэтэшник. Металл обжигает ладонь.       — Ну, с Богом, — шепчет Вася сам себе.       Машину не закрывает: в таком деле секунды решают, будешь ли ты пить шампанское в казино или мерзнуть на зоне. Он проскальзывает внутрь. Коридор встречает гулким пугающим эхом и удушливым запахом хлорки. В конце длинного бетонного туннеля, из-под неплотно прикрытой двери, на затертый линолеум падает неровный болезненно-желтый луч света. Где-то в глубине ритмично капает вода. Этот звук впивается в мозг.       Белогородцев двигается бесшумно, перенося вес с пятки на носок. Лестничный пролет, третий этаж. Он замирает у края стены, прислушиваясь к биению собственного сердца. Тишина чудится неестественной, тяжелой. Только где-то в глубине палат надрывно, с присвистом кашляет старик, выплевывая остатки легких.       Палата Танганова в самом конце крыла. Вася медленно, затаив дыхание, нажимает на ручку. Дверь поддается без единого звука. Внутри царит мрак, лишь тусклый, мертвенный свет уличного фонаря пробивается сквозь заиндевевшее окно, рисуя на полу причудливые изломанные тени. Танганов лежит на спине, перемотанный в некоторых местах бинтами, похожий на нелепую куклу. Дышит пидор тяжело, с хрипом.       На стуле лежит подушка в казенной белой наволочке. Вася смотрит на нее, потом на Танганова.       Рука с пистолетом опускается. Белогородцев быстро, почти судорожно перекрещивается. Он не набожный человек, не знает молитв, а иконы в доме матери в спальне и гостиной всегда кажутся ему глупостью, чем-то вроде выцветших фотографий стариков. Но сейчас Вася чувствует острую, почти физическую потребность в каком-то знаке, в одобрении свыше. Хотя разум понимает: убийство — это преступление, черная метка, которую не спрятать под накрахмаленным воротником.       «Грех это, Васька, — звучит в голове далекий, плачущий голос матери. — Ох, тяжкий грех на душу берешь…».       — Извини, мужик, — едва слышно выдыхает он. — Но Илья сказал, если ты завтра проснешься, нас с ним в этот же морг и положат.       В памяти всплывает утренний разговор. Перекошенное лицо Ильи, трясущиеся руки.       «Турбо лично шкуру спустит, понимаешь? — шипел тот, впиваясь пальцами в плечо Васи. — Лично придет и вскроет, как консервную банку. Это не шутки, Вась. Либо его кровь, либо наша. Выбирай».       Для Васи это никудышный, но неоспоримый аргумент. Он не знает наверняка, существует ли ад там, за чертой, но он точно уверен, что Туркин способен устроить ад здесь и сейчас. А умирать в новогоднюю ночь в планы Белогородцева не входило.       Вася убирает пистолет за пояс. В одну руку берет подушку. Другой нащупывает в кармане куртки холодную рукоять ножа-бабочки. Привычный щелчок, сухой и металлический, разрезает тишину. Лезвие блестит в свете фонаря.       Один резкий короткий взмах. Сталь режет плоть как масло. Горячая густая алая кровь мгновенно толкается из рассеченной шеи, растекаясь. Танганов дергается, пытается издать какой-то нечеловеческий, писклявый звук, но Вася тут же накрывает его лицо подушкой, наваливаясь всем своим весом, вдавливая остатки жизни в матрас.       Белая ткань на глазах начинает менять цвет. Сначала появляются нежно-розовые пятна, которые стремительно расползаются, превращаясь в темно-красное пятно. Пальцы Танганова судорожно скребут по простыне, но быстро затихают. Вася выжидает еще недолго, слушая, как в ушах стучит собственная кровь.       Он аккуратно убирает нож, вытирая лезвие о край простыни. Перекрещивается еще раз, глядя на неподвижный труп. Выходит из палаты, стараясь не оглядываться.       Уже на лестнице, между первым этажом и подвальным холодом, разрывает стены больницы истошный захлебывающийся женский визг. Вслед за ним слышится звон бьющегося стекла — видимо, медсестра выронила что-то.       — Кто-нибудь! Убили! Помогите! — вопит она.       Вася не бежит, а летит. Прыгает в «девятку», и машина срывается с места, загребая снег. Фары не включает.       Совесть молчит. Но дыхание рваное, клокочущее в горле. В груди давит так, будто это его самого только что душили подушкой.       Вася — неверующий грешник, планирующий зайти в церковь и поставить свечку.

***

      Аня чувствует, как ее накрывает волна удушья, несмотря на просторный зал ресторана и высокие потолки. Воздух здесь пропитан запахами дорогого парфюма, жареного мяса и едва уловимым приторным ароматом лака для волос.       Стол — настоящая выставка достижений советского дефицита и ресторанной роскоши. В центре, на огромном блюде, лежит поросенок с хреном, окруженный россыпью моченой брусники. Рядом теснятся вазочки с черной и красной икрой, блестящей в свете хрустальных люстр, как россыпь драгоценных камней. «Селедка под шубой» возвышается пурпурной горой, а «Мимоза» рассыпается яичным золотом по белоснежному фарфору. Но для Ани вся эта еда кажется бутафорией из папье-маше. Тошнота подступает к горлу при одном взгляде на жирный лоск тарталеток.       На сцене певица в блестящем платье. Ее голос вибрирует в такт нервному постукиванию Аниного каблука.       — Ночь пройдет, наступит утро ясное… — тянет она, и Ане хочется зажать уши руками.       Татьяна Ильинична сидит идеально прямо. Взгляд, холодный и оценивающий, то и дело фиксируется на пустом стуле рядом с дочерью. Она поправляет жемчужную нить на шее. Мать не говорит ни слова, но в глазах Аня буквально читает: «Я же предупреждала. Чего еще ждать от такого человека?».       Антонина Сергеевна остается в приподнятом настроении. Она аккуратно наклоняется к Ане, беря девушку за руку.       — Анечка, ну что ты изводишь себя? Дороги, предновогодняя суета… Вспомни, какой сейчас год на дворе. Наверняка возникли неотложные дела.       Илья Макарович хмыкает, делая глоток коньяка из бокала. И добивает:       — Мужчина его уровня не всегда принадлежит себе.       Внутри все кричит от ужаса.       Она уже трижды бегала к телефонному аппарату в вестибюле. Холодная пластиковая трубка и бесконечные длинные гулкие гудки от «420». Никто не ответил. Тишина на другом конце провода чудилась мертвой. Юля, которая обычно всегда на связи, тоже не ответила.       Когда минутная стрелка на огромных часах над входом в зал дергается и замирает на цифре одиннадцать, до Нового года остается всего час. У Ани внутри что-то обрывается. Туркина нет. И это не «дела». Это катастрофа.       Она смотрит на свои руки — пальцы мелко дрожат, и она прячет их под скатерть, сминая накрахмаленную ткань в кулак.       — Ничего удивительного, — цокает Татьяна Ильинична. — Слушала бы родителей, и было бы по-другому.       Слова Татьяны Ильиничны падают в звенящую тишину стола, как капли яда в кристально чистую воду. Она делает глоток «Киндзмараули», и тонкий ободок красного вина остается на ее идеально накрашенных губах.       — Мама! — Аня резко выпрямляется, и вилка с глухим стуком падает на тарелку, пачкая белоснежную скатерть капелькой соуса. — Хватит уже, а! Все, надоело. Не при Антонине Сергеевне и Кате.       Аня чувствует, как к щекам приливает жар, а сердце колотится где-то в самом горле. Ей пиздец как стыдно. Она переводит взгляд на Катю. Девочка, одетая в свое лучшее платье, кажется, хочет срастись со стулом. Она смотрит в свою полупустую тарелку, и тонкие плечики мелко подрагивают. Праздник, которого она так ждала, превращается в экзекуцию.       — Антонина Сергеевна должна знать, какой у нее сын, — Татьяна Ильинична даже не поворачивает головы. — Яблоко от яблони, как говорится… Если мужчина позволяет себе такое неуважение, то о каком будущем может идти речь?       Антонина Сергеевна сидит неподвижно. Она выглядит достойно в своем темно-синем костюме. Натруженные руки с коротко подстриженными ногтями спокойно лежат на коленях, скрытые скатертью. В глазах нет злобы — только глубокая усталость и тихая боль за сына. Она — женщина, которая вынесла на своих плечах столько, что Аниной матери и не снилось.       — Тань, — голос Ильи Макаровича звучит негромко, но в нем слышится рокот приближающегося шторма. Он медленно отставляет свой бокал и кладет тяжелую ладонь на стол. — Рот закрой, пожалуйста. Не сейчас.       Этот тон Аня знает наизусть — за ним следует предел отцовского терпения.       — Да что вы меня затыкаете? — вспыхивает Татьяна Ильинична. Она ставит бокал так резко, что капли вина рассыпаются по скатерти алыми бусинами. Всем плевать на это. — Я единственная здесь, кто называет вещи своими именами!       Ане хочется вскочить, найти какую-нибудь грязную тряпку и заткнуть матери рот. Запахи «Селедки под шубой» и дорогого парфюма смешиваются в какой-то зловонный коктейль.       В голове пульсирует только одна мысль: где Туркин?       — Вы правы, — Антонина Сергеевна наконец поднимает взгляд на Татьяну Ильиничну. — Мой сын далеко не идеальный парень. И какой из него выйдет муж — вопрос спорный, — она делает небольшую паузу. — Но он любит вашу дочь, этого не отнять. И пока вы давитесь своим недовольством, у них все нормально. Я Анечке желаю только лучшего, и, если бы знала, что мой сын не сможет ей этого дать, они бы вместе не были. Уж поверьте мне!       Слова Антонины Сергеевны звучат негромко, но в наступившей внезапно тишине за столом они кажутся оглушительными. Она не повышает голос, не пытается перекричать музыку, которая все так же беззаботно доносится со сцены. В тоне — спокойная выстраданная мудрость женщины, привыкшей смотреть правде в глаза, какой бы горькой она ни была.       Татьяна Ильинична кривится. Она подается вперед, сокращая дистанцию, и ее шепот прорезает воздух, как бритва.       — Ваш сын — бандит, — шипит она. — Что он может дать моей дочери? Только тюремную передачу и вечный страх за завтрашний день? Он — пятно на нашей семье, Антонина Сергеевна. Только проблемы!       Аня чувствует, как собственное дыхание становится прерывистым. Она переводит взгляд с матери на Антонину Сергеевну, и этот контраст бьет наотмашь. Мать — в облаке французских духов, в золоте, источающая яд. И Антонина Сергеевна — в простом костюме, пахнущая домашним уютом и честностью.       — Да, бандит, — голос матери Валеры не дрожит. — Но он любит. Разве не это самое главное?       — Нет! — Татьяна Ильинична рубит воздух ладонью, кольцо с гранатом ярко сверкает в свете люстр. — Самое главное — это стабильность, круг общения и достоинство. Любовь не накормит и не защитит, когда к вам в дверь постучат его… «коллеги».       Илья Макарович тяжело вздыхает. Катя совсем сжалась, фигурка в свете огней кажется совсем крошечной.       Атмосфера за столом становится почти физически невыносимой. Праздничный шум ресторана — смех за соседними столиками, звон бокалов, крики «С наступающим!» — кажется издевкой над этим маленьким адом, разыгравшимся в центре зала.       Аня не выдерживает. Поднимается на ноги и молча уходит, прихватив сумочку. Забирает из гардероба шубу и выходит на свежий воздух.       Морозный воздух жадно врывается в легкие, обжигая гортань. Снег скрипит под каблуками.       Она дрожащими пальцами достает из пачки «Кента» сигарету. Щелчок зажигалки — крохотный огонек на мгновение освещает бледное лицо. Первая затяжка приносит горькое мнимое облегчение. Аня запрокидывает голову, глядя в иссиня-черное небо, по которому рассыпаны колючие звезды. Серый дым, смешиваясь с паром от дыхания, медленно тает в пустоте.       Дверь ресторана стонет на петлях, выпуская наружу обрывок музыки и полосу теплого света. Аня не оборачивается. По тяжелым размеренным шагам она знает: это отец.       Илья Макарович встает рядом. Он кажется огромным в своем кашемировом пальто, воротник которого поднят, защищая от ветра. Он молчит, глядя туда же, куда и дочь — вдаль.       — Мать не со зла, — наконец произносит Илья Макарович. Он прячет руки в карманы, зябко поводя плечами. — Ты ее тоже пойми. У нее в голове картинка твоей жизни была нарисована еще до твоего рождения. И Туркин в нее не вписывается никак. Она его вряд ли примет. Со Львом смирилась уже, поняла, что там бесполезно… Ей за тебя страшно, Ань.       Аня делает еще одну глубокую затяжку, чувствуя, как табак дерет горло. Она смотрит на отца. Ей жаль его, но обида за Валеру и за себя сильнее.       — Я разве прошу об этом? — голос Ани подрагивает, она тяжело выдыхает, и облако пара окутывает лицо. — Пусть просто молчит! Пусть не втаптывает его в грязь!       — Не говори так о ней! — Илья Макарович резко поворачивается к ней. — Она твоя мать, уяснила? Какая бы ни была, — он делает паузу. — Туркин ведь явно не просто так задерживается. В такую ночь… если мужчина не приходит к любимой женщине и не дает о себе знать, значит, случилось что-то серьезное. Или он сам выбрал не приходить.       Аня шмыгает носом, чувствуя, как от холода и нервов начинают слезиться глаза. Она стряхивает пепел с сигареты.       — В этом и дело, — шепчет она. — Я вообще без понятия, где он и что с ним. Трубку никто не берет.       — Подождем до двенадцати. Если не явится, то ты уж прости, но мы с мамой пойдем, — голос отца звучит как приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.       Они возвращаются в зал. Официанты порхают между гостями. Но за их столом воцаряется кладбищенская тишина. Илья Макарович и Татьяна Ильинична уходят на танцпол. Антонина Сергеевна, стараясь разрядить обстановку, что-то тихо шепчет Кате, поглаживая ту по руке. Маленькая Катя робко улыбается. Аню трясет изнутри. Время на настенных часах кажется застывшей смолой. До полуночи — тридцать минут. Она тянется к бутылке коньяка. Янтарная жидкость тяжело плещется в бокал.       Залпом. Первый глоток обжигает, разливаясь по пищеводу жидким огнем. Аня даже не морщится. Второй бокал следует почти сразу.       — Анечка, ты чего это? — Антонина Сергеевна смотрит на девушку с нескрываемым ужасом, видя, как та за пять минут опрокидывает три порции крепкого алкоголя.       — Праздник же, — Аня скалится, пытаясь изобразить улыбку. Коньяк бьет в голову, мир вокруг чуть смазывается.       И в этот момент гармонию вечера разрезает шум у входа.       — Молодые люди, не пущу! У нас дресс-код, вы знаете, что это такое? — голос администратора на входе срывается на фальцет.       — Я тебе ща жбан прострелю, ты че не пон… — этот хриплый, прокуренный бас Аня узнает сразу.       Она оборачивается так резко, что стул с грохотом валится на пол. На пороге зала стоят трое: Зима, Рука и Радио. На фоне сверкающего интерьера они выглядят как призраки из другого — темного и жестокого — мира. Куртки нараспашку, на лицах ни кровинки, только серая, землистая бледность. И глаза — пустые, испуганные, мечущиеся по залу.       Аня не идет — она летит к ним, едва не сбивая с ног танцующие пары.       — Пусти! — отрезает она, когда парень пытается преградить путь. Администратор, увидев бешеный взгляд Анны, тут же отступает, поджимая губы.       От пацанов пахнет морозом, дешевым табаком и чем-то еще — едким страхом и потом.       — Где Туркин? Что с ним?       Трое переглядываются. Зима прячет взгляд. Он делает шаг вперед и говорит так тихо, что Аня скорее читает по губам:       — Повязали его, Ань. Облава на казино была. Мы с Радио еле ноги унесли через черный ход. Его прямо там, мордой в пол…       Земля под ногами внезапно становится ватной. Шум ресторана, звон бокалов, смех — все это мгновенно схлопывается в одну точку. Она чувствует, как алкоголь, только что согревавший, превращается в лед в венах.       Перед глазами вдруг плывет. Аня успевает дважды моргнуть, вдохнуть — и темнота.