28. О подставах, намерениях и угрозах

Январь, 1990-й год.

      В комнате для свиданий душно. От адвоката разит неприятным парфюмом, такой обычно алкашня пьет, когда совсем худо становится. Дмитрий Иосифович — щуплый мужичок в очках, которые постоянно сползают на кончик носа, — суматошно перебирает бумаги.       — Валерий Александрович, — мямлит он, не поднимая глаз, — вы поймите, ситуация… щекотливая. Сторона обвинения будет давить по максимуму. У них есть козырь. Товарищ из ваших дал показания.       У Ани раскалывается голова. Все эти терки уже в край заебали. Хочется одного: оказаться в темной комнате, зарыться под пуховое одеяло и провалиться в сон. Желательно насовсем. Смотреть на всех тошно, слушать — противно до блевоты. Внутри — глухая ярость. Кажется, что, если она сейчас возьмет со стола тяжелую пепельницу и приложит ею кого-нибудь по затылку, мир наконец-то станет тихим и спокойным. И первым в этом списке «на вылет» — Валера со своими вечными проблемами.       — Кто? — коротко бросает Турбо.       По вздувшейся вене на шее понятно — он на пределе.       Ане плевать на их разговор. Она знает, что нужно включить холодный расчет, стать той самой «железной леди». Но сил нет. Пушкиной удалось найти этого адвокатишку за какие-то немыслимые бабки. Двое солидных юристов по наводке отца, едва услышав о деле, сразу решили умыть руки, а этот жмурик согласился. Правда, ценник выкатил такой, что за эти деньги можно пригнать новенькую иномарку.       — Бессмертный Павел Петрович, — тупит глазенки адвокат. — Он заявлен ключевым свидетелем в первом же слушании. Пойдет по программе защиты…       У Туркина глаза наливаются кровью. Аня рукой по волосам проводит. Гандон. Пришли менты, прижали мальчику хвост, и он все выложил им на блюдечке с голубой каемочкой. Ну мужик! Сначала с Валерой общие дела мутит, а потом сдает.       У Ани дыхание спирает. Неужели этот пиздец в ее жизни никогда не закончится?       — Валер, как много он мог им напиздеть? — негромко спрашивает Аня.       Она поднимает глаза на любимого. Сердце на секунду пропускает удар. За неделю в СИЗО на Япеева Валера изрядно сдал. Лицо осунувшееся, а под глазами почти черные тени. Костяшки на руках сбиты в кровь и уже успели покрыться розовой коркой. На брови желтеет уродливая ссадина. Махать кулаками Турбо привык. Аня не жалеет его. Сам виноват, что умудрился загреметь в это место. Она сейчас жилы готова рвать, чтобы вытащить Валеру, мотается по городу, заносит бабки, трепет нервы. А результат? Это пиздец какой сложный вопрос, на который нет ответа.       — Достаточно, чтоб меня, блять, лет на десять на нары отправили, — шмыгает носом Валера.       — Столько вам не дадут! — вдруг вклинивается адвокат. Он выдает это таким бодрым тоном, будто сообщает о выигрыше в лотерею. Дмитрий поправляет очки и расплывается в какой-то идиотской улыбке. Аня медленно поворачивает голову. Одного ледяного взгляда хватает, чтобы юрист мгновенно подавился слюной. — То есть… прокурор требует восемь, — уже шепотом поправляется.       — Ахуенно, Дим, — ядом брызжет Пушкина, криво усмехаясь. — Это ж вообще другой базар, да? Разница просто колоссальная.       Адвокат виновато поджимает губы, пальцы нервно перебирают край папки.       — Анна Ильинична, вы поймите, что Живые будут гасить вас… то есть нас, — он сглатывает. — И отрицать виновность Валерия Александровича мы не можем, это путь в никуда. У них на руках заключение, свидетель изнутри, а также громкое имя. Пока единственное, что мы можем им реально противопоставить, — это состояние аффекта. Чрезмерная агрессия на фоне патологической ревности. Мол, крышу сорвало, не соображал, что творил. Но тогда будет назначена судебно-медицинская экспертиза.       — Я не пройду? — Валера вскидывает голову.       Дмитрий неопределенно пожимает плечами.       — Скорее всего. Это дело совершенно другого характера. Эксперты — люди тертые, они быстро поймут, где аффект, а где… — он запинается, подбирая слово, — а где ваш обычный темперамент.       Аня замечает, как Туркин на мгновение тускнеет. Адвокат монотонно бубнит про процедуру судмедэкспертизы, про вопросы, которые могут задавать, и про риск «засыпаться» на мелочах. Аня видит: Валера его не слышит. Пушкина знает этот взгляд, а самое главное — своего мужчину. Так Валера смотрит, когда о чем-то серьезно думает. Что-то подсказывает, что Туркин перебирает имена, лица и долги. Когда Туркин размыкает потрескавшиеся губы, Аня даже не вздрагивает.       — Бери ручку в ручку и записывай, — командует Турбо. Дмитрий, который еще секунду назад рассуждал о «высоких материях» юриспруденции, моментально суетится. За почти тысячу баксов аванса, которые Пушкина всучила ему в зубы, этот человек готов записывать хоть рецепт борща под диктовку дьявола. — Зайнулин Николай Алиханович. Полковник юстиции. Найди его и поговори. Он должен помочь.       — Просто так помогать никто не станет, Валер, — ровно произносит Аня, скрещивая руки на груди.       — Он должен казиношке, — Турбо криво усмехается. — Пока с уральскими терли, на этого кадра подзабили. Думали, пусть накопит. Вот и накопил. Торчит достаточно. Если решит брыкаться, Димасик, ты надави. Аккуратно так, за живое. Он мужичок не особо крепкого склада. Быстро сообразит, че к чему. — Адвокат кивает, дописывая фамилию. — Все, выйди, — бросает Валера, даже не глядя на юриста. — Нам с Анной нужна минутка.       — Не больше, — предупреждает Дмитрий, поправляя галстук.       Он быстро собирает бумаги, и дверь с неприятным лязгом закрывается за ним.       Валера протягивает руку через стол. Он осторожно накрывает ладонь Ани своей. Поглаживает большим пальцем. У Ани на мгновение перехватывает дыхание. Она и сама понимает, что выглядит сейчас не лучше привидения. Зеркало в прихожей по утрам безжалостно фиксирует серый цвет лица, ввалившиеся глаза и острые ключицы — результат бесконечных чашек кофе и почти полного отсутствия еды. Бессонница уже постоянная спутница. Но, глядя на Туркина, Аня думает, что пусть она сама рассыплется в прах, лишь бы он вышел.       Аня подается вперед, почти ложась грудью на холодную поверхность стола, и целует. Грязная душная комната, надзиратель за дверью, чувство безнадеги — все перестает существовать. Остается только он.       — Моя хорошая, как ты? — его голос звучит совсем тихо, почти надломленно.       Аня заставляет себя кивнуть, сглотнув ком в горле. Она умеет врать так виртуозно, что сама почти верит.       — Нормально, Валер. Все под контролем.       Внутри нее все давно сыпется мелкой крошкой, и держится она на чистом упрямстве и любви.       Валера тяжело вздыхает. Он отводит взгляд на секунду, собираясь с духом, а потом снова смотрит на Анечку — так, что становится холодно.       — Я тебе сейчас кое-что скажу, Ань. Ты только в штыки не принимай. — Пушкина мгновенно чувствует, как по спине пробегает дрожь. — Меня закроют. Сто процентов, ты и сама ведь понимаешь. А пацанов оставлять нельзя. Сутулый… У него есть инструкция, он знает, что делать. Он тебе все объяснит.       В ушах вдруг возникает тонкий противный свист, постепенно переходящий в гул. Стены комнаты куда-то начинают плыть. Она таращится на шевелящиеся губы Туркина, но смысл доходит с задержкой.       У Валеры едет крыша?       — Ты что городишь, Валер? — единственное, что находит ответить Аня. — Сам на нары и меня к себе?       Валера подается ближе. Он не просит — ставит перед фактом.       — Заткнись, моя хорошая, — цедит Туркин. — Я знаю тебя. Не пальцем деланная. Жить тебе дорого-богато нравится, а мараться в делах нет? Это наше, Анечка. Это то, что кормит нас.       Пушкина молчит. Опускает взгляд на руки, на пальце — дорогое кольцо с камнем. Все украшения, одежда, квартира, машины — все куплено благодаря Туркину и его делу. Как бы ни хотелось это отрицать, но ее комфорт оплачивается его риском. И сейчас пришло время платить по счетам. Свои принципы она готова спрятать, но страх… Он никуда не уходит.       — Ты меня подставляешь, — выдыхает Аня.       — Я знаю, — Валера едва заметно ведет плечами. — Ну, че мне тебе сказать? Я хер знает, Ань. Воспринимай это как семейный бизнес.       Он сжимает женскую ладонь так сильно, что кольцо впивается в кожу.       — Семейный бизнес? — шипит Пушкина, чувствуя, как сердце делает тяжелый кувырок. — По захоронению людей в Казани?       — Не строй из себя дуру, — рычит в ответ Валера. — Мы уже столько раз обсуждали, почему я влез во все это!       — Потому что ты сам этого хотел! — повышает голос Аня. — Не смей прикрывать свой эгоизм и жажду денег мной!       Валера криво усмехается.       — У нас это одно на двоих, моя хорошая. Хочешь вернуться обратно к родителям и жить по их указке? На здоровье.       Аня вдруг глядит в окно, где за решеткой медленно падает снег. Жизнь, которую она знает, заканчивается в эту секунду.       — И что, стану твоей марионеткой?       — А хочешь крутить штурвалом сама? — ухмыляется Туркин.       Только так.

***

      — Нет, ты разве не понимаешь, Ань?! — Илья Макарович срывается на хрип, чуть ли не подпрыгивая на месте. Он носится по гостиной взад-вперед как заведенный. Лицо багровое, лоб блестит от пота, а вены на шее вздулись так, что того и гляди лопнут. — Ты вообще соображаешь, во что ты вляпалась? Или у тебя вместо мозгов вата?       Татьяна Ильинична сидит на самом краю дивана, ссутулившись. Она не смотрит ни на мужа, ни на дочь. Все внимание сосредоточено на рюмке в левой руке и аптечном пузырьке в правой.       — …три, четыре, пять… — шепчет она одними губами, отсчитывая капли. Рука мелко дрожит, и стеклянный кончик пузырька тихонько цокает о край рюмки.       Аня сидит в глубоком кресле напротив. Поза — идеальная, как на приеме у английской королевы: нога на ногу, спина прямая. Но взгляд… такой пустой и безжизненный, что становится не по себе. Она смотрит куда-то сквозь отца, в стену, где висят старые часы с кукушкой, которые давно стоят. Ей сейчас кажется, что она тоже заведенный механизм, у которого лопнула пружина. Внутри — звенящая пустота, и даже страха нет, только усталость.       — Я тебе говорил! Я, сука, говорил! — Илья Макарович резко останавливается прямо перед ней. Его так и подкидывает от осознания собственной правоты, которая сейчас горчит хуже любого яда. — Предупреждал же! Ты чем думала, Аня?       — Илья, — Татьяна Ильинична наконец поднимает голову. Голос у нее бесцветный, надтреснутый. Она протягивает мужу рюмку с мутной жидкостью. — На, выпей. Хватит орать, соседи услышат.       Мужчина выпивает валерьянку одним махом. Морщится, вытирает рот тыльной стороной ладони и шумно выдыхает, пытаясь унять колотящееся сердце.       — Пап, — спокойно заговаривает Аня. Она медленно переводит взгляд на отца. — Мне что теперь с этим делать? Ну, говорил ты. Молодец, возьми с полки пирожок. А я не послушала. Это уже не имеет значения, понимаешь?       — Конечно, ты же у нас самая умная! — Илья Макарович всплескивает руками и снова начинает свой марафон по комнате. — Сама все знаю, сама все решу! А как прижало — так к папке с мамкой прибежала.       — Да больница б уже загнулась без Туркина! — выкрикивает Аня. Она подается вперед, вцепляясь пальцами в подлокотники кресла так сильно, что костяшки белеют. — Марлю бы перестирывали, если бы не он!       — Анна! — Татьяна Ильинична на дочь смотрит. — Не смей кричать на отца! Как ты разговариваешь?       — Ты вообще не лезь, тебя оно никак не касается! — Аня даже не поворачивает головы в сторону матери. Ее взгляд, острый и холодный, пригвождает отца к месту. — Ты деньги получал? Получал. Оборудование импортное в отделения ставил? Ставил. Лекарства, которых в стране днем с огнем не сыщешь, принимал и был всем доволен! Что-то я не видела, чтобы ты тогда о морали рассуждал, когда немецкие томографы в склад заносили!       Илья Макарович замирает. Лицо из багрового становится серовато-бледным. Он тяжело дышит. Он глядит на дочь. Перед ним не маленькая Анечка, а жесткая, циничная женщина, которая умеет считать жизнь в денежных знаках и административном ресурсе.       — Я сразу сказал, что ничего хорошего из этого не выйдет, — упрямо выдавливает он.       — И что?! — Аня криво усмехается. Она встает, медленно, по-хищному. — А бабки на счет с удовольствием принимал! И коллегам трещал, как тебе фонд помогает.       Отец делает шаг к ней, его трясет. Весь мир, построенный на образе честного врача, трещит по швам под напором фактов, которые он так старательно игнорировал.       — А что мне надо было делать? — взрывается он. — Говорить всем, что меня бандит спонсирует, потому что трахает мою дочь?!       Тишина, наступившая после этих слов, оглушает. Это больше не разговор отца и дочери. Это выяснение отношений двух деловых людей, которые не сошлись в цене вопроса. Маски сброшены, приличия отброшены за ненадобностью.       — Рот закрыть надо было, — рычит Аня. Она подходит к нему вплотную, глядя прямо в глаза. — Рот закрыть и работать. А теперь нечего тут святого из себя корчить. Мы все в этом дерьме, папа. Только я в нем добровольно, а ты — за импортный томограф.       Удар хлесткий, сухой, как выстрел в пустом зале. Илья Макарович вкладывает в него всю накопившуюся беспомощность, весь страх перед будущим и ярость за сорванные покровы своей «праведности». Ладонь встречается со щекой Ани с таким звоном, что, кажется, даже люстра под потолком жалобно звякает хрустальными подвесками.       Голова Ани рефлекторно откидывается в сторону, следуя за траекторией замаха. На бледной коже мгновенно расцветает пунцовое пятно, четко прорисовывая контуры пальцев. Она чувствует этот знакомый горьковатый привкус металла во рту — прикусывает изнутри щеку.       Дежавю. Времена, когда отец считал, что ремень и оплеуха — лучшие инструменты воспитания. Но сейчас в его глазах нет педагогической строгости. В них вспыхивает темный, первобытный огонек почти удовольствия оттого, что он наконец-то заставил дочь замолчать физически.       Татьяна Ильинична издает короткий, судорожный выдох. Она смотрит не на дочь, а на руку мужа, все еще дрожащую в воздухе. Молча, шаркая тапками по паркету, она поднимается и, не оборачиваясь, выходит из комнаты. Щелчок дверного замка в спальне звучит как финальная точка. Она больше не здесь.       — Не удивил, — Аня медленно поворачивает голову обратно. Она не закрывает лицо рукой, не плачет. Напротив, она расправляет плечи, и губы растягиваются в ледяной, почти торжествующей улыбке. — Все, на что тебя хватило? Старые методы, папочка?       — Помни, с кем говоришь! — Илья Макарович тяжело дышит, грудь ходит ходуном. Он пытается вернуть себе статус хозяина положения, нависая над ней. — Я не твой Валерочка. Я это терпеть не буду!       — Так и я тебе не мать!       Взрыв происходит мгновенно.       Аня не просто толкает — она бросается вперед всем своим весом. Ладони упираются в широкую грудь, и неожиданный напор заставляет Илью Макаровича покачнуться. Он не ожидает отпора. Привык, что его боятся. Ноги цепляются за край ковра, и он тяжело приземляется на диван, нелепо раскидывая руки.       — Истеришь, точно школьница, — Аня стоит над ним. — Успокойся. Все будет нормально. Ты сохранишь больницу. Я стану директором фонда. Сама.       — Да что ты? — Илья Макарович хрипло смеется. В смехе — яд. — Директором? До совершеннолетия невозможно. Ты по закону никто. Ты юридически недееспособна для таких дел.       Аня делает шаг назад, поправляет растрепавшиеся волосы и смотрит на отца с таким снисхождением, будто объясняет ребенку прописные истины.       — Дееспособной может стать девушка старше шестнадцати лет, находящаяся в браке, — произносит она четко, чеканя каждое слово. — Эмансипация через замужество.       — Ты не в браке, — отрезает он.       — Значит, стану, пап.       — Только через мой труп! — Илья Макарович вскакивает с дивана. Он тяжело дышит, ноздри раздуваются. — Совсем ополоумела?       Он делает шаг к дочери, размахивая руками, словно пытаясь разогнать кошмарный морок.       — Туркина не сегодня-завтра посадят! — он почти срывается на фальцет, тыча пальцем в окно. — Его обложили со всех сторон! И ты… ты замуж собралась за него выскакивать? Идиотка! Еще скажи, что из тюрьмы его ждать будешь! Десять лет передачки носить?!       Аня даже не вздрагивает. Медленно складывает руки на груди.       — Буду, — ее голос звучит пугающе спокойно. В нем нет ни капли девичьей романтики, только сухой, деловой расчет.       Илья Макарович хватается за диван, чтобы не упасть. Его мир рушится. Аня — гордость семьи, отличница, умница — добровольно подписывает себе приговор, связываясь с человеком, у которого нет будущего.       — Ты же жизнь себе гробишь! Одумайся!       — Я разберусь сама, папочка, — она делает ударение на последнем слове. — Мне советы ничьи не нужны. Ни твои, ни мамины, — она делает шаг к двери, на мгновение останавливаясь в полосе света от люстры. — Лучше думайте о себе.

***

      — Анна Ильинична? — удивленно выдыхает охранник на входе в «420», едва не роняя рацию.       Пушкина появляется на пороге казино спустя четыре дня после того самого разговора с Туркиным. Эти дни были нужны ей, чтобы вытравить из себя остатки детского страха и приучить зеркало к новому выражению своего лица. Она выглядит безупречно, как сошедшая с обложки модель: соболиная шуба накинута на плечи, высокие сапоги на тонкой шпильке уверенно впиваются в ворс ковровой дорожки, строгая белая блуза подчеркивает бледность кожи. Распущенные волосы каскадом ложатся на мех.       Взгляд — вот что изменилось бесповоротно. Это не испуганные глаза девочки. Теперь «420» — ее, а эти люди — оркестр, которым она намерена дирижировать.       — Рот прикрой, а то муха залетит, — бросает она через плечо, даже не удостоив охранника коротким кивком. Фыркает, и этот звук в тишине пустого холла звучит как щелчок хлыста.       До официального открытия еще несколько часов. Запах дорогого табака, въевшийся в тяжелые портьеры, смешивается с ароматом женского парфюма — холодного, с нотками цитруса.       В большом зале пусто, игровые автоматы тускло подмигивают. В малой комнате, где обычно решались вопросы, уже сидят люди. Знакомые и незнакомые лица. При Анином появлении воздух в комнате будто наэлектризовывается. Пацаны, привыкшие видеть в девушке красивое приложение к боссу, вскакивают со своих мест. В их движениях растерянность, смешанная с инстинктивным уважением.       — Добро пожаловать, Анка-хулиганка, — вперед выступает Зима. В глазах — понимание. Он единственный, кто знает Аню хорошо.       Аня проходит мимо них, едва касаясь пальцами спинок стульев, и направляется прямиком в кабинет Туркина.       Внутри — хаос. Последствия «маски-шоу» выглядят жалко и зло: ящики стола вывернуты, документы устилают пол. Шкафы распахнуты, сейф зияет черной пустотой. Денег нет.       Пушкина медленно начинает наводить порядок. Она собирает бумаги в одну ровную стопку, поправляет кресло, возвращая его на законное место во главе стола. Садится в него. И тут взгляд цепляется за предмет, который чудом не затоптали берцы омоновцев. На полу лежит маленькая бархатная коробочка.       Аня поднимает ее. Пальцы едва заметно дрожат. С таким мужчины обычно руку и сердце просят у женщин, которых боятся потерять больше, чем свободу.       — Валера собирался сделать это в Новый год, — раздается глухой голос. В дверном проеме, заслоняя собой свет из коридора, стоит Сутулый. Рядом с ним, прислонившись к косяку, Вахит. Сутулый медленно проходит в кабинет. Он опускается в кресло напротив стола. — Не успел. Мусора раньше постучали, — добавляет он, кивая на бархат в руках Ани.       Щелчок коробочки в тишине кажется оглушительным. На атласной подушечке покоится кольцо. Массивное, из золота, увенчанное россыпью камней. В свете кабинета бриллианты вспыхивают холодным огнем, преломляя лучи, пробивающиеся сквозь шторы. Символ власти, которую Валера хотел разделить с ней.       Она не колеблется. Почти с пугающей торжественностью Аня достает кольцо. Металл кажется ледяным, но, как только она надевает его на безымянный палец правой руки, по коже разливается странный жар. Украшение сидит идеально.       Аня бы согласилась. В ресторане, под взглядами родителей и звон бокалов, она бы сказала «Да».       Но сейчас она говорит это не человеку, а его судьбе.       Аня переплетает пальцы в замок, выставляя кольцо напоказ, и поднимает глаза на парней.       — Где деньги из сейфа? — вопрос звучит сухо и требовательно. Она внимательно всматривается в лица парней.       Парни переглядываются. В воздухе повисает тяжелое облако недоверия. Вахит скрещивает руки на груди.       — Скорее всего, тупо вынесли, — предполагает он. — Под шумок, пока нас к стенке прессовали. Хер знает, Ань. Нас сейчас другое волнует, — он делает шаг вперед. — Че с Турбо? Его закроют? — Вахит почти выплевывает слова. — Че с пацанами делать? Нас обложили. Че с делом нашим вообще? Кто решать будет?       Вопросов слишком много. Ответы на них скрыты за толстыми стенами СИЗО и в папках следователей. Аня чувствует, как на плечи ложится непомерный груз. Сейчас она наконец осознает, что берет в руки невидимый штурвал. Ей придется командовать полусотней мужиков, которые привыкли подчиняться только силе, которые пахнут порохом и дешевым алкоголем и чей единственный закон — слово их вожака.       И теперь этим вожаком должна стать она.       — Не истери, — почти буднично роняет Пушкина. Этот тон действует на пацанов лучше, чем крик. В нем уверенность человека, которому нечего терять. Аня откидывается на спинку кресла, и оно скрипит под весом. Она смотрит прямо перед собой, не на парней, а куда-то сквозь них. — Валеру закроют. Он сам это понимает, — продолжает она. — Сейчас мы только пытаемся уменьшить срок. Прокурор просит восемь лет. Будем сбивать до пяти. Адвокат толковый. Связи Туркина подключать будем, есть там один «наверху», задолжал Валере. Это во-первых, — она замолкает на секунду, давая информации осесть в головах. — Во-вторых, дело не ваше, а Валерино, — Аня наконец переводит взгляд на Вахита. — И делать вы теперь будете то, что я вам скажу. Все? Или еще вопросы какие?       Зималетдинов замирает. На скулах ходят желваки. Он сжимает челюсть до белизны, а в глазах вспыхивает огонек. Аня видит его насквозь. Стервятник.       — Баба на корабле — к беде, — вдруг хмыкает Вахит, кривя рот в неприятной ухмылке.       Ане это кажется почти забавным. Она помнит другого Вахита — того, что когда-то угощал ее конфетами и шутил. Но это было в прошлой жизни. Дурь вытравила из него все человеческое, оставив лишь животные инстинкты.       — Так беги, тебя никто не держит, — Аня резко дергает головой в сторону двери, указывая прочь. — Выход там же, где и вход.       — Ань, — осторожно вклинивается Илья, пытаясь разрядить обстановку. — Зима просто к тому, что среди пацанов могут пиздеть всякое… Что ими теперь вертит девчонка. Это по понятиям не всем зайдет.       Пушкина медленно переводит взгляд на Илью. Она подается вперед, опираясь локтями на стол, и бриллианты на пальце снова вспыхивают.       — Так заткните их, — пресекает она. — Мне нужно учить вас? Если кто-то решит поболтать — это ваша недоработка. И отвечать за эти разговоры будете вы.       Она смотрит на них в упор, ожидая возражений, но в кабинете воцаряется мертвая тишина. Пушкина — женщина, которая объявляет войну всему миру. За своего мужчину, за несправедливость, за боль.       — Как скажешь, — выдыхает Илья, едва заметно кивая.       — Зима, ты свободен. Оставь нас, — бросает Аня, даже не глядя в сторону Вахита.       Он подчиняется, потому что открытый бунт сейчас — это самоубийство, но делает это с максимальным вызовом. Дверь захлопывается с таким грохотом, что в шкафу испуганно звякают уцелевшие стаканы.       Аня медленно выдыхает, расслабляя сжатые челюсти.       — Расскажи мне все. От начала и до конца. Я хочу знать, во что Валера меня не пускал.       И Илья говорит.       Он выкладывает про новогоднюю ночь. Про то, как Васька Белогородцев по приказу Туркина перерезал горло Игорю Танганову.       Илья сдает расклад о рынках. О том, как они разрастаются, словно раковая опухоль, пожирая город. Новые точки появляются каждый день — «они голые, без защиты, и за право стричь с них между бандами разгорается настоящая война. Спрос на силу превышает предложение».       Но больнее всего бьет правда о фонде. Аня всегда считала его своим детищем, своей попыткой спасти медицину. Илья же, не отводя глаз, объясняет: «Фонд — это всего лишь огромный дуршлаг для отмывки «черного нала». Каждая копейка, на которую она покупала одежду или ела в ресторанах, прошла через фильтры липовой благотворительности. Без этого механизма она просто не смогла бы тратить те деньги, что приносил Туркин в сумках.       Ее чистая жизнь была построена на фундаменте из лжи.       — Расстрел из машины… — Илья делает паузу, подбирая слова. — Это Танганов-старший. За сына. Он старик старой закалки, Ань. Он не остановится. И Валера для него — цель номер один.       Потом речь заходит о казино. О ярких огнях, запахе дорогих сигар и бесконечном потоке клиентов, которые несут последнее, надеясь на чудо. Илья упоминает Германа — человека, который держит этот бизнес. С ним нужно дружить, потому что Герман «прочувствовал вкус защиты и готов платить».       Аня слушает, и ей кажется, что она погружается в ледяную воду. Информации слишком много, она давит на грудь, мешая дышать. Каждое слово — это еще один кирпич в стене, которая отделяла ее от реальности.       И в какой-то момент ей становится до боли, до крика жалко Валеру. Она представляет его — сильного, вечно уверенного, который возвращался домой, обнимал, пряча в глубине глаз этот ад. Он нес весь груз на своих плечах один. Он выстроил вокруг Анечки хрустальный купол.       И теперь он разбивается. Осколки впиваются в кожу, но Аня знает: плакать нельзя.       — Ань, ты пойми, что пацаны пойдут только за сильным, — Илья шмыгает носом и отводит взгляд к окну, где за грязным стеклом сгущаются сумерки. — Им неважно, что у тебя между ног. Им важно, чтобы рука не дрогнула, когда надо будет на курок нажать или бабки делить. А мужик это или баба — похуй.       Внутри все сжимается в тугой узел. Аня выпрямляет спину.       — Они сами все увидят, — чеканит она. — Если не слепые.       Илья смотрит на нее в упор.       — Сейчас не ты командуешь, Ань, — говорит он неожиданно твердо. — Пацаны будут смотреть. Будут пробовать на зуб. Делать выводы. И если ты им придешься не по душе — они тебя задвинут. Начнут грызться, и Валера им из СИЗО не указ будет.       — Вот как? — Аня хмыкает. — А я-то думала, что ты на моей стороне, Илья.       Илья качает головой, и тень от его движения ложится на стену уродливым пятном.       — Я всегда с пацанами, Ань. Это закон. Раушенбах… Он за тебя жизнь отдал потому, что Туркин на свободе был. И если бы Илья тебя тогда не прикрыл, Турбо его лично бы из акашника изрешетил. У Раушенбаха выбора не было. А у меня есть.       В кабинете становится физически холодно. Аня смотрит на Илью и видит не старого друга, а препятствие. Это и есть та самая правда, голая и неприглядная. Никто из «старой гвардии» не станет ей подчиняться из преданности. Они верны Валере, верны силе, верны страху. Ане придется менять правила игры. Старые псы знают только Туркина. Их не получится приручить — нужно привести новых. Голодных, злых, тех, кому нечего терять и кто будет возносить ее на вершины просто потому, что она дает им власть.       Пушкиной необходимы те, кто будет ссаться при одном ее виде, а не вспоминать, какой она была «милой девочкой Валеры». И первые кандидаты на отсечение уже определены. Вахит со своей спесью и Илья с чрезмерной честностью сами выкопали себе яму.       — Я тебя поняла, Илья.       Илья молча встает.

***

      Аня подпирает щеку ладонью. Локоть больно упирается в жесткую деревянную парту — тут и признания в любви, и матерные мольбы о пощаде на экзаменах. Она вздыхает. Глаза сами собой липнут к окну, где яркое, обманчиво теплое дневное солнце заливает подоконник, высвечивая каждую пылинку, танцующую в воздухе. В этом свете все кажется дурацким фильмом, который поставили на паузу.       В центре аудитории за столом сидит седой профессор. Его серый костюм, наверное, старше самой Ани, а взгляд, которым он медленно обводит студентом поверх очков, не сулит ничего хорошего. Он делает эффектную паузу, наслаждаясь мертвой тишиной, и наконец роняет вопрос, как гильотину:       — Кто мне назовет анатомическую классификацию врожденных пороков сердца?       Будущие светила медицины дружно делают вид, что они — часть интерьера. Кто-то внезапно находит что-то безумно интересное в своих пустых тетрадях, кто-то усиленно рассматривает собственные ногти. Этот коллоквиум сразу после новогодних праздников — просто какой-то изощренный садизм. Никому это не нужно, а Ане — подавно. У нее в голове сейчас такой винегрет, что никакая анатомия не лезет.       Мысли постоянно соскальзывают на Валеру, на дела, на этот бесконечный круговорот дерьма, в котором Аня барахтается. На учебу сил не хватает ни морально, ни физически. График у нее как у настоящего бизнесмена: с утра пораньше Пушкина уже в казино. Запирается в кабинете, обкладывается бумагами так, что головы не видно, и пытается разгрести эти бесконечные завалы.       Иногда этот бумажный ад прерывается приходами Юли с кофе, который в горло не лезет, и Германом. Он вечно ошивается рядом со своими расспросами о «великом будущем», от которых Аню уже просто трясет. Это все заебало ее до крайности. А тут еще адвокат на связь выходит неохотно, цедит информацию через губу, а толку — ноль. Прогресс в деле замер на отметке «полный пиздец», и это злит больше всего. Хочется просто орать или разбить что-нибудь тяжелое.       Пушкина честно пытается делать вид, что она примерная студентка. Хмурит лоб, делает какие-то пометки в конспекте, даже старается слушать этот заунывный бубнеж профессора. Но со стороны это, наверное, выглядит жалко. Она как сломанный телевизор: картинка есть, а звука и смысла — ни хера. Ее реальный мир сейчас — это бандитские разборки и юридические тупики.       — Хорошо, — Валентин Прохорович тянет гласные медленно и нудно.       Среди студентов его зовут Валюхой. Есть в нем что-то отставное, формальное и до тошноты неприятное — этот специфический запах хлорки и старой бумаги, вечно поджатые губы и взгляд человека, который получает физическое удовольствие, заваливая первокурсников.       — Тогда пойдем по журналу, — он раскрывает тяжелую, обтянутую серым ледерином тетрадь.       Кончик его перьевой ручки замирает над списком фамилий. В аудитории воцаряется такая тишина, что слышно, как гудит лампа. Аня видит, как напрягаются спины впереди сидящих парней.       — Матюхин? — Валюха приподнимает одну бровь, не отрывая взгляда от страницы.       — Его нет, — доносится чей-то робкий голос с задних рядов.       Профессор с видимым наслаждением выводит в клетке жирную «н», похожую на надгробный крест.       — Короткова?       Справа от Ани поднимается бледная девушка. Она судорожно комкает край свитера, ее пальцы дрожат.       — Ну, это… там выделяют по строению, по расположению еще… — лепечет она, запинаясь на каждом слоге.       — Что это за ответ? — Валентин Прохорович поправляет очки на переносице, и блик от окна на мгновение скрывает его глаза, делая лицо похожим на бездушную маску. — Вы разве в школе, голубушка? Нет! Вы учитесь в высшем учебном заведении. И отвечать полагается так же — четко, структурно, профессионально.       Он снова ныряет взглядом в список. Аня чувствует, как внутри все сжимается. Лишь бы этот инквизиторский взор прошел мимо нее.       — Пушкина, ответьте нам как положено!       Фамилия бьет наотмашь. Аня замирает на секунду, а потом неохотно, через силу, поднимается на ноги. Руки плетями висят вдоль тела. Весь этот материал сидит в голове мертвым грузом.       — Аномалия расположения сердца, пороки анатомического строения сердца, пороки магистральных сосудов сердца… — голос ее звучит бесцветно, как из заезженной пластинки. Она не смотрит на профессора, взгляд замер где-то на уровне его галстука.       Профессор не дает закончить, ввинчивается своим вопросом:       — Какие именно, Анна? Уточните.       — Открытый артериальный проток, коарктация аорты, — слова вылетают на автомате, пока мозг на заднем плане лихорадочно подсчитывает прибыль казино за прошлую неделю. — Также аномалии венечных артерий и сочетанные пороки.       Валюха несколько секунд буравит Аню взглядом.       — Отлично, садитесь, — наконец разрешает он.       Аня опускается на место, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Классификация пороков — в тетради, а ее собственное сердце сейчас будто зажато в тиски.       Следующей в расписании стоит лекция по гигиене, которая проходит на втором этаже в северном крыле. Аня решает, что обедать ей не хочется. Она думает только о том, как бы отсидеть все занятия скорее и вернуться домой, упасть на кровать да уснуть до утра. Или пока не приснится какая-то мрачная хрень. Например, похороны Раушенбаха в очередной раз.       В столовую идти совсем не хочется. От одной мысли о запахе пережаренного на сто раз масла, в котором плавают синюшные котлеты, Аню начинает мутить так, что к горлу подкатывает горячий ком. Она сидит на широком, облупившемся подоконнике перед аудиторией и с каким-то мазохистским упорством давится булкой с сыром. Она сухая, начинка прилипает к небу, а запить нечем — в сумке только пустая бутылка.       Аппетита нет. Вообще. В последнее время еда превратилась в личного врага. Юля, святая душа, пытается подкармливать: то притащит бутерброды с докторской колбасой, то ветчину, нарезанную ломтиками. Пару раз даже блины с икрой перепали — жирные, лоснящиеся, со сметаной. Пахнут — отвал башки, а стоит Ане хоть кусок в рот засунуть, как организм в двойном объеме все возвращает. Ее тошнит от всего: от запахов, от вкусов, от самой мысли о том, что надо что-то жевать.       Солнце светит сквозь пыльное стекло прямо в глаза, заставляя щуриться. Мимо снуют студенты, кто-то смеется, кто-то носится с рефератами, а Аня чувствует себя как в вакууме. И тут этот вакуум лопается.       Рядом кто-то бесцеремонно приземляется. Аня даже голову не поворачивает — этот парфюм, приторно-дорогой и самоуверенный, она узнает из тысячи. Лева. Твою мать, только его сейчас не хватает для полного счастья.       Она все-таки поворачивается и натыкается на его фирменную, лоснящуюся рожу. Ухмылочка на пол-лица, в глазах — блеск, будто он только что лотерею выиграл. И явно собой гордится до чертиков.       — Что за кислая рожа, Пушкина? — выдает он. — Солнышко светит, красота же! А ты сидишь, как будто на похоронах.       Аню начинает натурально колотить. Мелкая противная дрожь пробегает по позвоночнику, и она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Этот ублюдок пришел тыкать палкой в открытую рану.       — Тебе чего надо, Лев? — голос звучит хрипло, почти надтреснуто. — Позлорадствовать решил?       Лева наигранно фыркает, закатывая глаза к потолку. Машет руками, изображая крайнюю степень непричастности.       — Ой, да было б над чем, — тянет он, и в голосе сквозит такое неприкрытое превосходство, что хочется взять эту недоеденную булку и запихать ему в глотку, чтоб задохнулся. — Все же логично, Аннушка. Сложилось, как пазл. Бандит будет сидеть за свои злодейства. Это, дорогая моя, называется карма. Она такая, всегда возвращается.       Аню подбрасывает с места. Она вскакивает на ноги, едва не сбив сумку на пол. В голове шумит, перед глазами все плывет от ярости. Если бы из ушей реально мог идти пар, он бы сейчас херачил столбом, прожигая потолок.       — Карма, значит? — она шипит это ему прямо в лицо. — Ты тоже тогда обязательно жди ее, она и к тебе в дверь постучит.       Ей хочется орать, бить посуду, швырнуть в него чем-нибудь тяжелым, но вместо этого она просто стоит и дышит, как загнанная лошадь, ненавидя Живого каждой клеткой своего тошнотворного, вывернутого наизнанку тела.       — Я уже достаточно натерпелся, — бросает Лев с легким изяществом.       Аню от этой фразы просто разрывает. Смех вырывается сам собой — злой, сухой, похожий на лай. Она едва не захлебывается этим приступом истерики, глядя на его холеное лицо.       — Ты реально идиот, Живой? — выдавливает она сквозь зубы, чувствуя, как внутри все вибрирует от ярости. — Натерпелся он! Бедняжка, перетрудился, пока заявление писал? Вали отсюда, придурок, пока я… — она за секунду ныряет рукой в сумку и выхватывает оттуда здоровенный, в пятьсот страниц, учебник по какому-то предмету, — пока я тебе этой макулатурой морду не подрихтовала!       Но Лева даже не дергается. Наоборот, он медленно поднимается, поправляет пиджак и делает шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Он прет на нее как танк, уверенный в своей безнаказанности. Останавливается так близко, что Аня снова чувствует его парфюм — этот запах теперь ассоциируется у нее исключительно с гнилью.       Он наклоняется к самому ее уху, и шепот обжигает холодом, как змеиное шипение.       — То ли еще будет, Анечка, — цедит он, и в голосе столько яда, что можно полгорода отравить. — Я твоему уроду жизни на свободе не дам. Он землю жрать будет, если я захочу, поняла? Гнить будет заживо, пока ты тут сопли на кулак наматываешь. Но ты же знаешь, как все исправить. Условия прежние. И твой Туркин выйдет чистым, как ангел. Выбирай.       Внутри за долю секунды проносится все: как они с Туркиным прятались, как он ее защищал, как они грелись друг о друга, когда весь мир шел против них. Она уже столько дерьма сожрала, чтобы быть рядом с ним, столько вытерпела, что предложение Левы кажется не просто оскорбительным — нелепым. Она никогда, ни за какие коврижки не вернется в ту «правильную» и «легкую» жизнь, где нет Валеры. Лучше с ним в аду, чем без него в золотой клетке с этим слизняком.       Лева только-только собирается отстраниться с победной ухмылкой, но он не успевает сделать и пары шагов. Аня не думает. Она вообще отключает мозг. Все чувства сужаются в одну точку. В учебник в руке.       Тяжелый переплет с глухим, сочным звуком встречается с переносицей Живого. Лева даже пискнуть не успевает — просто ловит инерцию и летит назад. Ноги подкашиваются, и он приземляется на задницу, больно ударяясь затылком о холодный кафель.       Тишина в коридоре становится звенящей. Несколько студентов замирают, вылупив глаза. Лев лежит на полу, прижимая ладонь к лицу, сквозь пальцы уже начинает сочиться красное. На его роже — такой дикий, первобытный шок, что Ане на секунду становится почти хорошо. Живой, оказывается, тоже умеет удивляться. И истекать кровью он умеет так же, как и все остальные.       Аня делает шаг к нему, нависая сверху, как фурия. Ее трясет, но голос теперь твердый, как стальной трос.       — Слушай сюда, — предупреждает она, и каждое слово падает, как гильотина. — Если ты еще раз хоть на метр ко мне подойдешь или рот свой в сторону Туркина откроешь — я тебя убью. Своими руками. И мне плевать будет на все. Сяду рядом с Валерой в соседнюю камеру, но доделаю то, что у него тогда не получилось. Понял меня?       Она разворачивается, подхватывает сумку и идет прочь по коридору. К горлу снова подкатывает тошнота.

***

      «Буду ждать вас в «420» на Ершова в 19:00. Если не явитесь — я найду вас сама. И это будет наша последняя встреча», — отправила Аня послание адвокату.       Стерва внутри нее выставила на мороз ту наивную девочку, которая когда-то верила в справедливость. Сейчас справедливость стоит дорого, а вера сдохла под тяжестью обстоятельств.       В назначенное время Дмитрий сидит в кабинете напротив Ани. Он мелкими, пугливыми глотками цедит чай из чашки. На блюдце лежат шоколадные конфеты и печенье, к которым он даже не прикасается. Видимо, кусок в горло не лезет под ее тяжелым взглядом. Юля бесшумно ставит перед Пушкиной кружку с кофе. Черный, без сахара, густой, как нефть. Каблуки Юли четко отбивают ритм по паркету, пока она удаляется и плотно прикрывает за собой дверь. Разговор не для лишних ушей.       — Анна Ильинична, я… — начинает Димочка, пытаясь изобразить на лице подобие профессионального достоинства.       Аня не дает ему договорить. Она даже голову не поднимает, сверля взглядом темную поверхность кофе.       — Займи рот чаем пока и слушай, — отрезает она. — Будешь говорить только тогда, когда я скажу. Если я в следующий раз позвоню и не услышу ответа в течение трех гудков, к тебе в гости приедут очень невоспитанные мальчики. И они тебе максимально доходчиво, буквально на пальцах — возможно, твоих собственных — объяснят, как ведут себя приличные люди.       Она делает глоток. Кофе горький, мерзкий, обжигающий, но Аня даже не морщится. Вся ее жизнь сейчас — такая же горечь и кипяток, к которым привыкаешь, потому что деваться некуда. Она смотрит на Дмитрия в упор. Тот замирает с чашкой у рта, боясь даже вздохнуть лишний раз.       — Поэтому в твоих же интересах, Дима, всегда отвечать на мои звонки. Даже если ты в это время на собственных похоронах лежишь. А теперь выкладывай, что там с бабками?       Дмитрий со стуком ставит чашку на блюдце. Ком в горле у него гуляет вверх-вниз, он ерзает на стуле, пытается поправить галстук, который его, кажется, душит. Нервничает мужичок, потеет. И правильно делает. Аня больше не собирается раздавать поблажки. Особенно сейчас, когда речь идет о Валере.       Ей плевать, сколько законов придется нарушить. Она вытащит своего мужчину на свободу, даже если для этого придется сжечь этот город дотла. И сейчас все зависит от того, что промямлит этот имбецил.       — Анна Ильинична, там… ситуация, понимаете, ну совсем непростая, — выдавливает он из себя наконец, и Аня замечает, как его кадык нервно дергается.       Дима облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы. Хочется плеснуть ему в лицо этим остывающим кофе, чтобы он хоть немного пришел в себя и перестал мямлить.       — Но я… я работаю, честно, — добавляет он, пытаясь поймать женский взгляд.       — «Работаю» — это не ответ, Дима, — чеканит Пушкина, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Это тупая отмазка. Мне нужна конкретика, а не твои сопли. Давай по фактам: вероятность, что Валеру отпустят, вообще существует в этой реальности? Что мне надо сделать, чтобы эта дверь открылась? Бабки кому занести? Куда, сколько и через кого? Пробивай, Дима. Любая валюта, хоть в тугриках, хоть в борзых щенках.       Она подается вперед, опираясь локтями на стол. Кресло под Димой жалобно скрипит, он вжимается в спинку, будто это может его спасти.       — Мы не на рынке, к сожалению, Анна Ильинична, — внезапно бросает он, и проскальзывает какая-то жалкая попытка сохранить профессиональную мину при плохой игре. — Живые сами уже кому нужно занесли, понимаете? Причем занесли так, чтобы Валерия Александровича никак не выпустили. Они там со всеми на связи: от следака до судейских. Там все перекрыто, бетонная стена.       Аня ощущает, как начинает дергаться веко. Вот же суки. Раздражение перерастает в настоящую ярость, которая горячей волной бьет в голову.       — Дим, слушай сюда, — она понижает голос до шепота. — Тысяча баксов. Чистой зелени. Вот сколько я тебе отвалила за «вход». Просто за то, чтобы ты свою задницу от стула оторвал. И ты мне сейчас сидишь тут и эту херню несешь?       Аня достает сигарету, чиркает зажигалкой. Выпускает струю дыма прямо в мужскую потную физиономию.       — Если Живые занесли, значит, мы должны занести больше. Или найти того, кто этих «связных» за яйца держит. Ты адвокат или хер с горы? Если ты не можешь решить вопрос, на кой ты мне вообще сдался со своими бумажками? Ищи дыры в их схеме. Ищи, кто из них берет больше, кто жаднее, кто ссыкливее. Мне нужен результат, Дима. И если ты мне через час не выдашь хотя бы одну фамилию, через которую можно зайти, я тебе устрою такой «рынок», что ты до конца жизни только семечками торговать будешь. Понял меня?       — Понял я все, Анна Ильинична, — Дима кивает так интенсивно, что кажется, у него сейчас голова с тонкой шеи свалится и укатится под стол. — Но поймите и вы: я тоже не всемогущий. Там люди очень серьезные и настроены так же. Нам кислород перекрывают по всем фронтам. И деньгами тут уже… ну, мало чем поможешь.       Аня смотрит на него и чувствует, как внутри все завязывается в тугой ледяной узел. Она не дура набитая, сама прекрасно видит, что тучи сгущаются так, что скоро дышать станет нечем. Может ли Пушкина на это повлиять? Внутренний голос орет, что шансов — ноль целых хуй десятых, но она затыкает его.       Она медленно тушит сигарету о край дорогой пепельницы, размазывая пепел и глядя, как гаснет последний огонек. В голове пульсирует только одна мысль:       «Валера. Валера. Валера».       Без него этот город кажется просто кучей мусора.       — А чем тогда? — Аня выдыхает дым прямо в потолок, голос звучит хрипло, по-бычьи. — Ты мне скажи, что нужно, и я это сделаю. Потому что сейчас получается, что мы сидим тут, гоняем чаи и ничего не делаем. А это мне, Димочка, очень не нравится. Улавливаешь мысль?       Пушкина поднимается и начинает медленно мерить кабинет шагами. Каблуки впиваются в паркет с таким звуком, будто гвозди в крышку гроба заколачивают.       — Боюсь, что уже ничем, Анна Ильинична, — вдруг выдает адвокат на одном дыхании, буквально выплевывая слова, будто они жгут ему язык. — Все, приплыли. Там блок стоит на уровне прокуратуры республики. Никто не возьмет, никто не подпишет.       Аня останавливается прямо за его спиной, чувствуя запах дешевого парфюма вперемешку с кислым потом. Хочется взять его за шкирку и встряхнуть так, чтобы зубы клацнули.       — «Ничем», говоришь? — переспрашивать она тихо, наклонившись к самому его уху. — В моем словаре нет такого слова, Дима. Есть «плохо искал» и «ты труп». Выбирай, какое тебе больше нравится.       У адвоката на шее вздувается жилка. Атмосфера в кабинете такая, что хоть топор вешай. Тяжело, душно и пахнет поражением, которое Пушкина принимать не собирается. Ни за что.       — Не надо мне угрожать, Анна Ильинична, — Дима сипит, и голос у него такой тонкий, будто ему яйца дверью прищемили. — Я делаю все, что в моих силах. И ваше это давление… оно вообще ни на что не влияет.       Аня молчит. Просто смотрит на него, как на пустое место. Стыдно ли ей? Да ни хера подобного. Совесть — это вообще первое, что она выкинула на помойку, как только села в кожаное кресло Валеры. В этом мире, если ты не волк, ты — корм. А Валера учил: «если хочешь, чтобы тебя слушали, говори так, будто у тебя в кармане заряженный ствол, а за спиной — кладбище. По-другому эти утырки не понимают».       Если сейчас Пушкина даст слабину, если хоть на секунду задрожит — сожрут.       Аня медленно проводит ладонью по гладкой поверхности стола. Массив дерева, холодный и равнодушный. Валера любит этот кабинет. Говорил, что за ним решаются судьбы. Ну вот, Аня решает, блять.       — Первое слушание через четыре дня, Дмитрий, — говорит она. — И я очень надеюсь на положительный результат. Отработаешь красиво — проси что хочешь. Машину, квартиру, бабки в конверте… Сделаешь результат — будешь в шоколаде.       Дима только вздыхает. Тяжело так, со свистом, будто у него легкие из ваты. Аня откидывается на спинку кресла. Внутри — выжженная пустыня. Всего четыре дня, чтобы развернуть эту гребаную махину правосудия, которая уже вовсю чавкает, перемалывая жизнь ее мужика.       — Проваливай, Дима, — бросает она, не глядя на него. — У тебя четыре дня.       Адвокат подрывается с места, едва не опрокинув стул, и пулей вылетает из кабинета.       Тишина накрывает, как пыльное одеяло. В какую же яму провалилась эта девочка… Нужно срочно что-то придумывать, потому что на «законные методы» надежды столько же, сколько на выигрыш в лотерею. Один к миллиону. А Пушкиной надо сто из ста.       Дверь тихонько скрипит, и в кабинет просачивается Юлька. Она молча, как тень, собирает со стола посуду, стараясь не звенеть чашками. Эти звуки — «дзинь-дзинь» — в гробовой тишине бьют по ушам, как молотком.       — Еще кофе, Анна Ильинична? — тихонько спрашивает она, заглядывая Ане в глаза.       — Нет, Юль, иди, — Пушкина дергает головой, даже не обращая внимания на секретаршу.       Какой, к черту, кофе? Аню колотит, как припадочную, внутри все в узел завязывается. Юлька кивает и так же бесшумно исчезает, запирая дверь. И вот тут Пушкину накрывает. В этой гребаной тишине, в пафосном кабинете, где все пропитано духом Валеры, она ощущает себя такой маленькой и беспомощной, что хочется просто сползти под стол и завыть.       Неделя. Бесконечная неделя прошла с тех пор, как она видела его в СИЗО. Ане до физической ломки нужно сейчас просто уткнуться ему в плечо, почувствовать запахи парфюма и сигарет, услышать этот его спокойный, чуть хрипловатый голос: «Тихо, моя хорошая, прорвемся». Но вместо этого она сама теперь должна быть его щитом. А щит из нее пока как из говна пуля.       Резкая, пронзительная трель телефона заставляет Пушкину подпрыгнуть. Она выдыхает, стараясь унять дрожь в руках, и тянется к трубке.       — Слушаю, — выдавливает Аня.       — Анна Ильинична, приветствую, — в ухо льется незнакомый мужской голос. Спокойный такой, расслабленный, вальяжный. — Леонид Сергеевич Танганов. Приятно познакомиться, так сказать.       У Пушкиной внутри все леденеет. Танганов. Тот самый. Дыхание перехватывает, но она цепляется за трубку так, что костяшки белеют.       — Взаимно, Леонид Сергеевич. Чем обязана такому вниманию?       — Да вот, решил позвонить, выразить, так сказать, соболезнования, — Танганов отвечает совершенно равнодушно, даже с какой-то издевкой. — Слышал, Валерия прикрыли. Неприятная ситуация, конечно. Столько дел, столько планов — и все коту под хвост.       — Спасибо, — буквально цедит Аня сквозь плотно сжатые зубы. — А я, в свою очередь, искренне соболезную вашей потере, Леонид Сергеевич. Родители ведь не должны хоронить своих детей.       — Не должны, — голос Танганова в трубке становится сухим и шелестящим. — Но Валерий мне с этим очень сильно «помог». Удружил на старости лет.       Аня включает дурочку. Такую классическую, почти святую. Хотя какая из нее святая после всего, что она и Туркин наворотили?       — Я не понимаю, Леонид Сергеевич, при чем тут Валера, — с капелькой обиды изрекает Пушкина. — В тот момент, когда вашего сына… когда это все случилось, Валеру ОМОН мордой в пол вкладывал. У него алиби железное. Как он мог быть в двух местах одновременно? Он у меня, конечно, талантливый, но не волшебник же.       В трубке виснет тишина. Она почти слышит, как на том конце провода Танганов едва заметно усмехается.       — Конечно, конечно, — тянет приторно-ласково. — Вы можете, Анна, строить из себя хоть трижды матрешку непонимающую. Но я все прекрасно знаю. И кто заказывал, и кто музыку оплачивал. Поэтому я предлагаю не тратить мое и ваше драгоценное время на этот цирк. Давай встретимся с глазу на глаз и решим эту нашу… возникшую проблемку.       Ввязываться в разборку с Тангановым напрямую — это билет в один конец. Это не с адвокатом-сикуном бодаться. Тут все серьезно. Одно неверное слово — и привет, Архангельское кладбище, второй ряд, место у ограды.       — Я… Я должна подумать, Леонид Сергеевич, — начинает Аня, лихорадочно соображая, как бы слиться. — У меня сейчас столько дел, суды, адвокаты, голова круг…       — Вы не поняли, Анна, — Танганов перебивает резко. — Это не приглашение на чай. В понедельник, ровно в восемь вечера, в ресторане «Акчарлак».       И все. Короткие гудки. «Ту-ту-ту…». Будто отсчет пошел.       Аня медленно опускает руку с трубкой на стол. Пальцы трясутся так, что она едва не роняет телефон. Пиздец. Полный, окончательный и бесповоротный. Хватает пачку сигарет, вытаскивает одну, чиркает зажигалкой. С первого раза не выходит, со второго — тоже. Наконец затягивается. Горький дым немного прочищает мозги, но страх никуда не уходит. Он сидит где-то под ребрами холодным скользким комом.

***

      — Турбо уже две недели в СИЗО жопу греет, — выдает Паша, приземляясь на стул на кухне напротив Светы.       Соловьева в этот момент сидит с каталогом, где смотрит какие-то лилии. Белые лепестки на глянцевой бумаге вдруг плывут, превращаясь в мутное пятно. Пиздец. Полный и окончательный. Пока она носится с кружевами, салфетками и прочей свадебной мишурой, у ее лучшей и единственной оставшейся подруги мир рушится на куски. Целых четырнадцать дней Анька вывозит этот ад в одиночку, а Света даже не звонит ей.       Дыхание перехватывает так, что в груди начинает колоть. Света швыряет дурацкий каталог — он с шумом приземляется на пол — и бросается к вешалке.       — Стоять! — Паша перехватывает ее уже в дверях, цепляясь за локоть. — Ты че удумала? Я его сдал, а ты в логово к врагу собралась?       — Да пошел ты в жопу, Паш! — Света дергается, вырываясь. — Я подругу второй раз терять не собираюсь из-за вашего тугодумия!       Она накидывает пальто прямо поверх пижамных штанов в цветочек и огромной футболки Бессмертного, которая ей чуть ли не по колено. Адрес Туркина она из Паши вытрясает чуть ли не с угрозой отмены свадьбы — метод сомнительный, но рабочий. Обувается в первые попавшиеся ботинки, даже не зашнуровав, и вылетает из квартиры. В ближайшем магазине Света выглядит как типичная городская сумасшедшая: запыхавшаяся, растрепанная, в пижаме. Она хватает две бутылки хорошего красного — потому что в таких ситуациях только оно и спасает — вина и набирает пакет фруктов, который едва не рвется на кассе. На косые взгляды и смешки теток в очереди ей глубоко насрать.       Через двадцать минут она уже стоит перед дверью Ани. Кулак гулко бьется о металл, сердце колотится где-то в районе горла.       Замок щелкает после третьего удара. Дверь открывается, и на пороге появляется Аня. На нее смотреть больно: бледная, тени под глазами в пол-лица, в домашнем халате, а за ухом — карандаш, как у бухгалтера в завале. В руках она сжимает кипу каких-то бумаг.       Света прижимает пакет к груди, чувствуя, как у самой внутри что-то перехватывает. Пробует выдавить улыбку, но получается что-то кривое и жалобное.       — Я про Валеру узнала… — слова застревают. — Блять, Ань. Пустишь?       Аня не двигается, глядя на Соловьеву, и Света замечает, как в уголках зеленых глаз подруги начинают блестеть слезы. Аня откладывает бумаги на комод и распахивает дверь пошире.       — Заходи.       Света только успевает переступить порог и поставить пакет на пол, как тут же сгребает Пушкину в охапку. Она вцепляется в Аню так, будто та может исчезнуть, если ослабить хватку. В этот момент Света кожей ощущает, как Аню трясет. Всегда, когда Соловьевой нужно «крепкое плечо», рядом оказывается Пушкина. Теперь время отдавать долги. Женщина женщине опора — и ничто этого не изменит. Света утыкается носом в плечо, молча обещая, что теперь она никуда не уйдет.       Девчонки перемещаются в гостиную. Аня приносит две кружки, из которых они с Валерой обычно пьют чай. Вино решают пить из них. На журнальном столике уже высится гора: Света просто выкладывает яблоки, виноград и мандарины из пакета, а Аня, действуя на каком-то автопилоте, кромсает сыр и какую-то дорогущую колбасу. Запах копчености смешивается с ароматом цитрусовых.       Они сидят плечом к плечу, утопая в мягких подушках. Напротив, в пузатом телевизоре, мелькают новости Татарстана. Диктор с постной миной что-то затирает про удой и какие-то там указы, но девчонкам на это глубоко плевать. Картинка просто мигает, заполняя комнату синюшным светом и создавая хоть какой-то фон, чтобы тишина не давила на уши.       Света делает приличный глоток прямо из кружки. Вино оказывается кислым, вяжет язык, но проваливается внутрь приятно, обжигая пищевод и немного отпуская спазм в желудке.       — Почему не позвонила, Ань? — тихо спрашивает Соловьева. — Две недели прошло.       Аня вздыхает так тяжело, будто у нее внутри не легкие, а бетонные блоки. Она крутит свою кружку в руках, разглядывая скол на ручке.       — А что говорить-то, Свет? — голос у Пушкиной сухой, выцветающий. — Живой заявление подал. Вот Валеру и взяли. А Кащей… свидетельствовал против него.       Света чувствует, как внутри закипает густая, темная злость. Она отводит взгляд в сторону, на мелькающий телек, где какой-то чиновник машет руками. В голове не укладывается. Паша.       — Он мне сказал сегодня, — цедит Света сквозь зубы, сжимая кружку так, что костяшки белеют. — Если бы я раньше узнала, я бы ему по башке настучала чем-нибудь тяжелым, клянусь. Как только додумался… Вместе же из одного корыта жрали.       Она хватает кусок колбасы, жует его, почти не чувствуя вкуса. В голове крутятся мысли о том, как все это исправить. Перед глазами Анька — бледная тень самой себя. Света двигается ближе, потираясь плечом о плечо подруги.       Света тянется к бутылке, доливает себе и Ане по самые края. Вино плещется, пара капель падает на обивку дивана, но обеим плевать. Света закидывает в рот виноградину, кислую до сведения скул, и кривится.       — Валера ведь приходил к нам как-то, — Света говорит это негромко, глядя на экран телевизора. — Он тогда Паше предложил… ну, типа, кончать с этой дурью и в рэкет уходить.       Аня замирает с кружкой у губ. На ее лице проступает какая-то горькая, едва заметная усмешка.       — В самом деле? — тихо переспрашивает она. — Предложил, значит…       — Угу, — Света зло кусает кусок колбасы, жует быстро. — А Паша… Паша в отказ пошел. Струхнул, Ань. Он потом, когда Туркин ушел, накидался так, что смотреть страшно было. До соплей. И вот тогда он ляпнул, что дядька этот московский, Боцман, ни за что его не отпустит. Типа, вход — рубль, а выхода нет. Ну, живым точно.       Света замолкает, прихлебывая вино. В комнате только гул телевизора и тиканье каких-то дурацких часов на стене. Она чувствует, как внутри все сжимается от этой безысходности. Эти мужики — как пауки в банке, только она стальная и крышка заварена.       Аня молча пьет, глядя в одну точку. В синюшном свете экрана ее профиль кажется высеченным из камня. Она не плачет.       — Знаешь, — вдруг произносит Пушкина, и Света вздрагивает от этого холодного, спокойного тона. — Я ведь Пашу понимаю. Правда. Жить-то всем хочется, а умирать в канаве из-за чьих-то там амбиций — сомнительное удовольствие. — Соловьева удивленно вскидывает брови, готовая было заступиться за своего жениха, но Аня не дает ей вставить и слова. Аня поворачивает голову, и в ее глазах Света видит такую бездну, что мороз по коже. — Понимать — понимаю. Но то, что он Валерку сдал… — Аня делает еще один глоток, тяжелый, почти жадный. — Вот этого я ему никогда не забуду, Свет. Ни-ког-да. Это же не просто «испугался». Это предательство в чистом виде, без примесей. А самое хреновое, что Туркин… он ведь такой человек. Когда он выйдет — а он выйдет, я все для этого сделаю, — он это не забудет тоже.       Света чувствует, как по спине пробегает холодок.       — Суки они, Ань, — Света прижимается лбом к плечу подруги. — Все они суки. И мы с тобой дуры, что в это вляпались.       Аня ничего не отвечает, только кладет свою ладонь поверх Светиной и крепко сжимает. На экране телевизора начинается прогноз погоды.       — Полные, — соглашается Пушкина. — Меня не пытались убить, не шантажировали, не было никаких беременных телок…       — А я не употребляла.       — Прекрасная жизнь была, — хмыкает Аня. — Перекинулись с тобой обзывательствами и разошлись. И все отлично.       — Весело было.       — Иногда я думаю, а может, надо было послушать родителей? — Аня крутит пустую кружку, разглядывая на дне розоватый осадок от вина. — Сейчас встречалась бы с Левкой, ходила бы под ручку по набережной, ела мороженое и жила как у Христа за пазухой. Тишь, гладь да божья благодать. Никаких проблем и вечного страха, что тебе вот-вот башку проломят.       Пушкина усмехается, но глаза остаются сухими и какими-то стеклянными. Света смотрит на подругу, подперев щеку кулаком.       — Была бы ты счастлива? — задает вопрос Соловьева.       Света и сама знает ответ, но ей нужно услышать это вслух, чтобы убедиться — она не одна такая чокнутая.       — Когда-нибудь, — Аня пожимает плечами. — Попривыкла бы. Стерпится — слюбится, как там бабки говорят? Поженились бы. Он бы потом пошел в министерство морду наедать, а я бы со временем на место отца села. Никакого криминала, Свет. Чистые руки.       Света тянется к пачке сигарет, вертит, но так и не достает ни одной. Ей вдруг становится тошно от этой картины идеального будущего, которое пахнет нафталином и скукой.       — Ты еще можешь вернуться и жить так, — говорит она, вглядываясь в лицо подруги. — Один звонок отцу — и ты снова «папина дочка» в золотой клетке.       — Не могу, — Пушкина резко качает головой. — Я без Валеры уже никак. Понимаешь? Это не просто любовь-морковь, это какая-то хрень на клеточном уровне. Я же в нем по самые гланды, Свет. Застряла так, что не вытащить, только с мясом выдирать. А если выдернуть — я просто сдохну на месте.       Она замолкает, уставившись в стену, и на лице проступает какая-то пугающая покорность своей судьбе.       А Света вдруг ощущает, как внутри что-то обрывается. Глядя на Аню — красивую, умную, но абсолютно раздавленную этим своим чувством, — Соловьева понимает одну простую и страшную вещь: женщине зависеть от мужика нельзя. Вообще никак. Ни на грамм, ни на копейку, ни на один чертов вдох.       Потому что стоит только отдать ключи от счастья в чужие руки — все, пиши пропало. Сегодня мужчина герой и защитник, а завтра его закроют, пристрелят или он просто решит, что девушка ему больше не в жилу. И что? А тогда все закончится до тривиальности просто — тихой гибелью женского нежного сердца, которое превратится в кусок угля.       Света смотрит на свои руки и сжимает их в кулаки так, что ногти впиваются в кожу. Она не хочет так. Она не хочет «по самые гланды». Ей нужно оставить хоть кусочек себя, который не будет принадлежать ни Паше, ни кому-либо еще. Чтобы, когда все вокруг окончательно пойдет по пизде, ей было на чем стоять.       — Ну и дуры мы, — тихо произносит Света, разливая остатки вина. — Но зато не скучно.       Аня криво улыбается.

***

      Секундная стрелка на настенных часах движется с оглушительным скрежетом, отсчитывая мгновения.       — Анечка, почему так долго? — Антонина Сергеевна едва слышно шепчет. Она вцепляется в край деревянной скамьи. Прошло почти двадцать минут с тех пор, как судья скрылся за массивной дверью для принятия решения. Эта неизвестность душит похлеще удавки.       — Не знаю, Антонина Сергеевна, — глухо отзывается Аня.       Она чувствует себя так, будто находится под водой. Черные очки — единственный щит. За темными стеклами она прячет лихорадочный блеск глаз и тени, которые не замазать никаким гримом. Тонкий шелк платка слегка сдавливает горло, мешая дышать. Пушкина специально выбрала самое невзрачное платье, стремясь слиться с серой штукатуркой стен, исчезнуть, раствориться. Но это бесполезно.       На задних рядах, подобно стервятникам на пиру, восседает все семейство Живых. Их присутствие ощущается затылком — липкое, торжествующее. Они не скрывают ухмылок, переглядываются, безмолвно празднуя триумф. Для них это не суд, а гладиаторский бой, где исход уже предрешен.       Со стороны Валеры — лишь мать, едва живая от горя, Аня, застывшая каменным изваянием, да Вахит с Сутулым. Пацаны сидят напряженно, плечом к плечу, их взгляды мечутся по залу, фиксируя каждое движение. Они здесь как на передовой, готовые к взрыву в любую секунду.       Адвокат за столом нервно перебирает стопку бумаг. Его пальцы безостановочно мнут край папки, создавая раздражающий шорох. Он то и дело бросает на Аню короткие, вороватые взгляды, а затем наклоняется к решетке, вполголоса перебрасываясь фразами с Туркиным.       Аня заставляет себя поднять голову. Смотреть на Валеру больно физически. Он страшно осунулся, кожа приобрела землистый оттенок, а под глазами тяжелые, чернильные мешки. Волосы сальные, небрежно откинуты назад, одежда висит на нем, как на вешалке. Но даже в клетке, в этом унизительном положении, он умудряется сохранять себя.       Валера ловит Анечкин взгляд через стекла очков. На его губах расцветает все та же улыбка — наглая, самоуверенная, транслирующая всем «я все еще здесь и не сдох». В этой ухмылке столько вызова, что у Ани на мгновение перехватывает дыхание.       — Надеюсь, его отпустят… Господи, хоть бы отпустили, — причитает Антонина Сергеевна, прижимая платочек к губам.       Ане хочется сорваться. Встряхнуть эту несчастную женщину и закричать, что здесь не место для молитв. Пушкина видит лицо прокурора, видит сытые, довольные мины Живых и понимает: система уже пережевала Валеру и сейчас готовится просто выплюнуть кости. Надежда в этом зале — самая дорогая и самая бесполезная валюта.       Пушкина крепче сжимает сумочку на коленях, чувствуя, как по спине пробегает холодный липкий пот. Каждый шорох в коридоре заставляет сердце совершать болезненный кувырок. Ожидание кажется бесконечным.       Валера медленно поднимается со скамьи. Движения тяжелые. Зверь, запертый в тесном вольере. Он подходит к самому углу клетки, туда, где прутья холоднее и где до Ани остается всего ничего — меньше двух метров. Туркин вцепляется в решетку пальцами, и костяшки его рук, сбитые и огрубевшие, белеют от напряжения.       — Сынок… — всхлипывает Антонина Сергеевна, подаваясь вперед. Ее лицо, изрезанное морщинами, кажется в холодном свете совсем прозрачным.       — Мам, подожди. Моя хорошая, — почти шепотом выдыхает Валера. Этот голос — не тот резкий лай, которым он командует пацанами, а мягкий, хрипловатый, глубокий — бьет Аню наотмашь. По спине пробегает колючая волна мурашек. Туркин переводит взгляд на Аню. — Блатным и ночью светит, да? — усмехается он.       Губы сами собой растягиваются в улыбке — первой за этот бесконечный выматывающий день.       — Это чтоб глаза твои бесстыжие не видеть, Туркин, — парирует она.       Аня снимает очки. Свет ламп бьет по глазам, заставляя их на мгновение заслезиться, но она не отводит взгляда. Она смотрит на Валеру.       — Красотка, — фыркает Валера, осматривая девушку с головы до ног. — Меня не выпустят.       Слова падают в тишину зала, как тяжелые камни в болото.       — Решения еще нет, сынок, — хмурится Антонина Сергеевна, отчаянно цепляясь за иллюзию справедливости. — Адвокат сказал, что есть шансы… Судья еще не зачитал…       — Мам, — Валера перебивает ее жестче. — Мне еще там, — он коротко дергает подбородком в сторону конвойного помещения, — сказали об этом. Не выйти мне отсюда сегодня, моя хорошая.       Аня видит, как Валера бросает короткий, презирающий взгляд в направлении ряда, где сидят Живые. Те даже не скрывают самодовольных мин. Для них Туркин в клетке — это гарантия их спокойного сна.       — Валерий Александрович, — слишком громко, срываясь на профессиональный фальцет, вклинивается адвокат Дмитрий. Он нервно поправляет галстук, лицо блестит от пота. — Не нужно здесь об этом говорить. Это может быть истолковано… Мы работаем в рамках правового пол…       — Пасть захлопни, — мгновенно отрезает Валера, даже не поворачивая головы в его сторону.       Адвокат осекается на полуслове, его рот смешно остается приоткрытым. Он бросает затравленный взгляд на конвойных, на Аню, но возразить не решается. Туркин давит его одним своим присутствием, интонацией, в которой звенит первобытная, не знающая компромиссов сила.       Аня смотрит на эту сцену и чувствует странный укол зависти вперемешку с восхищением. Она еще не умеет так — одной фразой заставлять замолкать тех, кто считает себя важным. Она сжимает дужки очков в пальцах так, что пластик жалобно поскрипывает. Ей хочется научиться этой силе. Ей нужно научиться, потому что, если Туркина сегодня не выпустят, ей придется нести эту ношу самой.       — Отцу звонили из министерства, — Аня произносит это ровно, почти буднично.       Она видит, как у адвоката дергается веко. Мужчина судорожно прочищает горло, оглядываясь по сторонам с видом человека, под которым только что начал трескаться лед.       — Анна Ильинична, Валерий Александрович, — шепчет он, подаваясь вперед так сильно, что едва не задевает локтем перегородку. — Говорить о делах здесь не стоит. Конвой хоть и наш, но вот секретарь — нет. Девчонка сидит, уши греет, а потом все в протокол или сразу наверх полетит.       Аня медленно поворачивает голову к адвокату.       — В твоих интересах, чтобы она молчала, Дмитрий, — она звучит как щелчок хлыста. — Сделай так, чтобы она оглохла на ближайшие пять минут. — Адвокат сглатывает. Аня переводит взгляд на мать Валеры. Та сидит, сцепив пальцы. — Антонина Сергеевна, сходите за водой, пожалуйста. Здесь ужасно душно, вам нужно подышать, — Аня кладет руку ей на плечо.       Женщина послушно, словно в трансе, поднимается. Сутулый тут же вскакивает, бросает короткий взгляд на Туркина, получает едва заметный кивок и молча следует.       Как только дверь за ними закрывается, Валера придвигается еще ближе к решетке.       — Что с отцом?       — Из-за фонда, Валер. Твое имя в документах, и теперь это не просто формальность. Будут проверки, — Аня говорит быстро, едва шевеля губами. — Ему ясно дали понять: если всплывет хоть один косяк, хоть малейшая тень — он попрощается с должностью на следующий же день. А за ним потянут и всех остальных.       Туркин рычит, и этот звук больше похож на скрежет металла.       — Суки… — выплевывает он. — Ань… Бумаги и чеки нужно прочистить. Немедленно. Отчеты тоже. Там есть тонкие места, через которые мы заводили нал. Отмывали дохуя.       Он произносит это одними губами. Она не вздрагивает, не пугается. Она знала, во что ввязывается, когда решила быть рядом с ним. Теперь поздно строить из себя невинную девочку.       Пушкина делает глубокий вдох, собирая в кулак остатки мужества. Следующие слова она обдумывает последние три ночи, глядя в потолок спальни.       — Нам нужно расписаться, — говорит она, смотря ему прямо в глаза. — Как можно быстрее. — Валера замирает. — Я получу полную дееспособность через брак, — быстро продолжает Аня, предотвращая его вопросы. — Как законная жена, я смогу представлять твои интересы и иметь доступ к документам, которые сейчас для меня закрыты. Твое имя из документов фонда должно исчезнуть, Валер. Официально все перепишем на меня и на доверенных лиц. Это единственный способ вывести фонд и больницу из-под удара.       Туркин хмыкает и откидывает голову назад.       — Не так я себе это представлял, если честно… — шепчет он. — Без цветов, без кабака, под присмотром вертухаев.       Он снова не сводит с нее глаз.       — Я знаю, родной, — Аня касается его пальцев через решетку. Ее кожа теплая, его — ледяная. — Но сейчас это вопрос выживания.       Адвокат, сидящий в паре метров, старательно изучает трещину на полу, но Аня видит, как его спина напряжена. Он все слышит.       — Ты помнишь, где нашла мой блокнот тогда? С записями, — уточняет Валера. Аня прекрасно помнит. — Поищи там еще раз.       Пушкина не дура, понимает все. Но говорить сейчас хочется о другом.       — Я люблю тебя, Валер.       — Я тоже люблю тебя. Ты же знаешь, да?       Аня кивает. Конечно, она знает. Он смотрит на нее так, будто пытается запомнить каждую ресничку, черточку лица, чтобы потом, в тишине камеры, восстанавливать этот образ по памяти.       — Всем встать! Суд идет! — резкий, пронзительный голос судебного пристава разрезает, как скальпель.       Валера мгновенно меняется. Он отстраняется от решетки, выпрямляет спину и принимает привычный, непроницаемый вид. Его плечи разворачиваются, подбородок задирается. Все в зале приходят в движение: адвокат судорожно перебирает листы, Антонина Сергеевна тихонько проскальзывает на заднюю скамью, стараясь не привлекать внимания.       В зал входит судья — мужчина средних лет с бесцветным лицом и блестящей лысеющей макушкой. Он движется механически, словно заведенная кукла. Садится, поправляет мантию и начинает читать. Голос — монотонный, лишенный всяких эмоций — ввинчивается в мозг.       — На основании изложенных обстоятельств и руководствуясь статьей…       Аня чувствует, как у нее закладывает уши.       Звуки становятся приглушенными, а очертания зала — расплывчатыми. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Она видит, как шевелятся губы судьи, но смысл слов доходит до нее с задержкой в несколько секунд.       — Суд постановил: отказать в избрании в отношении обвиняемого Туркина Валерия Александровича меру пресечения в виде залога. Оставить меру пресечения в виде содержания под стражей без изменений…       Сухой, резкий удар деревянного молотка звучит как выстрел в затылок.       Конец. Занавес.       — Как же так! Анна Ильинична! — адвокат вскакивает, лицо идет красными пятнами. Он начинает суетиться, как ужаленный, хватать свои папки, что-то кричать конвою. — Я сейчас все узнаю! Это процессуальное нарушение! Мы будем подавать апелляцию немедленно! Подождите здесь!       Аня его не слышит. Она смотрит только на Валеру. Он стоит неподвижно, глаза пусты. Он с самого начала знал, что этот спектакль закончится именно так. Губы плотно сжаты в узкую линию. Конвойные гремят ключами, готовясь уводить заключенного. Ане кажется, что на нее наваливается бетонная плита.       Ей безумно хочется спать.