Ладони обычного мера

      Вивек находит Нереварина утомительной.       Мельтешащая.       Суетливая.       До оторопи восторженная и до оторопи же простая. Посредственная. Ни амбиций, ни ума, зато обожания во взоре на десятерых хватит.       Незамутненного совершенно.       Иступленного.       Невозможного для Неревара. Несвойственного. Нехарактерного. Оседающего гадливым привкусом фруктовой гнили на кончике языка.       Паром раскаленным – в легких.       Нереварин – совсем не Неревар. Лишь суть, заново воплощенная в оболочке смертной плоти. Душа, памяти лишенная, перекроенная, перерожденная.       Некогда Неревар, но не теперь.       Никогда больше не Неревар.       Не тот, кого следовало бы опасаться. Не тот, чье возвращение возможное отравляло по капле существование каждый день из тысяч минувших лет: Неревара Нереваром делала не суть едино – та самая память, которой нет. Которой быть не может. Прошлое, что с воплощением этим не случалось никогда.       Событий череда.       Итогов.       Вивек до сих пор помнит Неревара последний взгляд. Немигающий. Цепкий. До костей пробирающий, спокойный до мурашек ледяных.       Тяжелый.       Мертвый, да не мертвенный.       Едва остекленевший.       Почти живой.       Хотя век не было уже. Не было лица. Неревар был мертв окончательно и бесповоротно, Сота заговаривал снятую кожу, а Айем с деловитостью отстраненной отсекала мужу кисти рук, изгибалась привычно-пленительно, так, чтобы не измараться в натекшей крови. Вивек же просто смотрел. Глаз отвести не смел от взгляда почему-то почти живого и думал, что им следует поторопиться. Малейшее промедление, и Ворин всё поймет.       Не поверит.       Сота кожу срезать сумел, но не суть.       Лицо украсть, но не взгляд.       Взгляд Неревар оставил себе, и плевать хотел, что мертвецу освежёванному, мертвому безвозвратно, он уже ни к чему. Что без век глаза не должны казаться настолько живыми.       Оскал безгубый – ухмылка последняя. Насмешка немая.       Над каждым из них.       Вивеку тот взгляд до сих пор порой снится. Неревар смотрит на него из тьмы, не мигая, улыбается безгубым ртом, словно знает всё наперед, знал века назад. Узрел в тот миг, когда копье грудь насквозь пробило.       Словно чует отчаяние неотрицаемое.       Встречи скорой ждёт.       Однако то – сны. Не видения, не пророчества никакие – сны. Не более. Воображение, яркое чрезмерно да память беспокойная.       Иллюзия зыбкая.       Совести запоздалый шепот.       Ничего, кроме.       Неревар по-настоящему никогда не вернется. Не посмотрит иначе, нежели из тьмы смеженных век. Неревара, того самого Неревара, не осталось никогда и нигде – такова цена нового воплощения, а у Нереварина взгляд совсем другой.       Нереварин не похожа на Неревара.       Суть – почва благодатная, да не всё. Далеко не всё. Ничего на ней путного не взойдет, коли всходить нечему, коли семена правильные не посеяны, коли отдано грядущее на откуп ветру, что волей своей не несет семена иные, нежели сорных трав.       Азура просчиталась.       Нереварин – совсем не Неревар, даже близко не Неревар. Не подобие бледное. В лучшем случае – зеркала осколки, исцарапанные, раздробленные в крошку и перемешанные, что в раму прежнюю не собрать, сколько ни бейся.       Отражение, искаженное в ряби на мутной воде.       Судьбы насмешка, не идущая по пути пророчеств – ведомая.       Не ведающая ничего.       Она желает не отомстить отнюдь, не низвергнуть – распластаться у ног Вивека, челом ударяя оземь, затягивая искренне до дрожи молитвы из самых пошлых и льстивых нараспев. Сознание едва не теряет от смущения трепетного. Глядит во все глаза, как на божество, мудрости преисполненное, недосягаемое и совершенное. Непогрешимое.       Не как на старого друга своего.       Не как на своего убийцу.       Вивеку бы радоваться, а его отчего-то воротит, особенно от этих глаз алых, честных-пречестных, от этого обожания, с сотню раз проклятого.       Омерзительного.       От желания собственного, давнего, да не позабытого, наизнанку разве что вывернутого, исполнившегося издевкой: в жизни смертной он бы многое отдал, чтобы увидеть хоть толику обожания подобного, да в других глазах. В глазах холодных и цепких, поблескивающих серебром, оставшихся навсегда в прошлом, что в настоящем не повторится, сном дурным реальность не разобьет.       Теперь же оно и даром не нужно. Ценности в нём – никакой.       Как и смысла.       Луна-и-Звезда на пальце – вот и всё, что осталось от Неревара. Присутствия смутно-знакомая тень.       А Неревара на самом деле нет.       Нет и уже никогда не будет.       Азура просчиталась, несомненно. Азура явно не таким желала любимое дитя своё возродить, и Вивек не знает, собственная ли то ошибка Матери Роз или же усилия сотен и сотен лет оказались не напрасны. Дали свои плоды.       Нереварин – совсем не Неревар.       Ни в чем, кроме обаяния природного, что в сочетании с изрядной смазливостью да чарами Луны-и-Звезды смягчает в глазах обывателей и глупость откровенную, и суматошность бестолковую. Остальных затыкают подачки Телванни.       Нереварина не получается бояться.       Опасаться не выходит.       Да и незачем.       Предсказуемая ведь. На хитрость способная, да на хитрость банальную, выученную, без импровизации иль огонька. Что в голове – то и на лице, и на языке. Вивек слышит отчетливо, где заканчиваются речи изящные, вдолбленные, наверняка, Фиром, и начинаются Нереварина собственные слова.       Простые до боли.       Пустые.       Прямолинейные до скрежета зубовного.       Вивек не лезет в разум чужой нарочно, не желает после встречи первой ни силы тратить понапрасну, ни мараться лишний раз, однако образы поверхностные цепляет время от времени механически: Нереварин пред ним не притворяется и не лжет. Она искренна в фанатичности своей. В желаниях. В собственных её словах нет двойного дна.       Мысли же – каша. Разбитый витраж.       Цветастый.       Яркий.       Бессмысленный абсолютно.       Прыгучие птички со звонкими голосами и пестрым оперением, как говорит господин Арион – дальние родственники скальных наездников, вьют гнезда на верхней террасе Поселения Телванни, смешные и безобидные, им нравится не мясо, а пшеничные зерна, от вида на Высокий Собор захватывает дух, глаза слезятся и хочется склониться в молитве прямо на ступенях, плиты каменные целовать, ткач предлагает отрез льняного полотна за полцены, рубаха совсем прохудилась, но она красная, а красный – красивый, а отрез – обычный совсем коричневый и покрашен пятнами неровными, а на верхней полке красный шелк лежит с нитью серебряной, красивый, очень красивый, господин Фир не будет сердиться, сам же деньги дал, свежий скаттл вкуснее, чем в трактире в Садрит Мора, храмовый воздух, тяжелый от благовоний, вышибает из легких дух, им не надышаться, и лики святых кажутся почти живыми, остаться бы здесь навсегда, и голову кружит от встречи скорой, и сердце бьется так гулко, ведь враг умрет, ведь Шармату суждено умереть, и никто более не будет досаждать АЛЬМСИВИ, да восславятся их имена, ведь так предсказано, тарелки, совсем не время покупать тарелки, но у кошки из Квартала Чужеземцев на прилавке расписная глазурь, почти как дома, – зеленые или синие?       Нереварин не умеет удерживать внимание на чем-то одном.       И вообще мало чего умеет.       Она не стратег, не ученый, не воин и даже маг из неё – средненький. Ремесленник, а не творец. Из достоинств – вера одна, почти болезненная, преданность всё же знакомая, но этого слишком мало, чтобы хоть что-то из себя представлять. Зато такую убедить в предназначении высшем, почетно-обязывающем – легче лёгкого.       Особенно, если выгадать удачный момент.       Надавить не страхом – поощрением.       На эмоциях сыграть.       – Лорд Вивек! – начинает Нереварин вдохновенно, а Вивеку невыносимо слышать из этих уст очередное восхваление себя, да приходится терпеть. Изображать благодушие непоколебимое, благосклонность снисходительную.       Всё же Нереварин – орудие послушное.       Готовое и подготовленное.       В его руках.       Не без нюансов удобное. Желающее пророчества воплотить, причем в виде, словно назло Азуре, для Храма приемлемом от и до. Способное их воплотить в действительности. Не по тем причинам, по которым полагает она сама, но это не важно, абсолютно не важно, важна лишь вероятность исхода удачного, шанс наиболее реальный из всех. Шанс единственный, как бы ни хотелось то отрицать.       Шанс последний.       Пусть бы от завываний о том, как она сразит подлого предателя-Шармата, и начинает побаливать голова.       И руки подрагивают.       Влажные.       Липкие.       Ладони обычного мера, никак не бога.       Иногда Вивек думает о том, чем стал Ворин. Вспоминает встречу с Даготом Уром в недрах Красной горы, внутренне содрогаясь.       Вот, кого опасаться стоит.       Вот, кого не бояться не получается.       От кого не стыдно и без оглядки бежать, всем жертвовать во спасение.       Конечно, Нереварин увешана телваннийскими артефактами с головы до пят, как куст комуники – ягодами в урожайный год, и магией чужой от неё разит за несколько метров, да ни одна побрякушка не поможет совладать с тем, чем стал некогда Ворин Дагот. Ничто не поможет верх силой взять.       Ни ей, ни кому другому.       Плечи сковывает, стягивает коркой рубцующейся. Вивек давно не в том возрасте, чтобы забываться в своих же выдумках, чтобы взаправду мнить себя бесстрашным героем, всесильным, познавшим суть бытия без остатка. Божеством, смертности не изведавшим. Ему идет образ, образ же паству чарует, образ пленит жрецов, да сам Вивек, в отличие от Айем, себе не лжет, истину неприглядную признать способен: он не бесстрашен отнюдь.       Не всесилен.       И не бессмертен.       И в ту ночь последнюю в зале Сердца впервые за сотни и сотни лет божественного существования он почувствовал вновь хлада могильного дыхание за левым плечом. Настоящий, ни с чем не сравнимый ужас.       Неконтролируемый.       Животный.       Такой, что ноги в землю вросли, руки затряслись и язык отнялся. И мысли внятные вылетели из головы, и осталось только одно желание, разум прожигающее стрелой огненной.       Скрыться.       Айем позже упрекала его в трусости недостойной, хотя сама отступила первой, не вспомнила даже про Разрубатель, а Вивек Призрачный Страж сохранил, пусть бы и волей случая, не в порыве героическом: невозможно перчатку надетую потерять, не расставшись с целостью собственной. Удача невероятная, учитывая, что Сота не сумел Разделитель удержать, причем буквально.       Один против троих – шутка для одиночки скверная.       В жизни давно минувшей.       В жизни смертной.       Ворина Дагота убили они, а Дагот Ур мог убить их. Без сожалений. Без усилий особых. Каждого из них убить, если бы они действовали со слаженностью чуть меньшей.       Если бы возжелали бой принять, а не себя спасти.       Если бы кинулись за Инструментами.       В глубине души Вивек ещё тогда осознал: они обречены. Азура обещала возвращение Неревара, возвращение, что они изо всех сил пытались предотвратить, а вернулся Ворин. Без пророчеств всяких, без благоволения свыше.       Но вернулся.       Чудовищем настоящим.       Монстром с изнанки кошмарных снов.       И вернулся не сам – Сердце его вернуло. То самое Сердце, что служит до сих пор источником сил им, да разница принципиальна: они забрали своё, они подчинили, а Ворин сам подчинился, и Сердце ему благоволит. Они угасают, а ему и Инструменты не нужны, чтобы мощью божественной напитываться.       Сердцу его деяния по нраву.       И им не победить.       Что бы они ни делали, им не победить. Они способны задержать, создать трудности на пути, но не победить.       Сота пришел к тем же выводам, что и Вивек. Не сразу, но согласился. Смирился. Айем же очевидное отрицала до последнего. Отрицает до сих пор. Не желает принимать: не получится избавиться от того, чем стал Ворин, божественность сохранив.       Не позволив пророчествам Азуры сбыться.       От последнего Вивек и сам отмахивался с упрямством преступным слишком долго для нареченного мудреца. Смотрел сквозь пальцы на предчувствие недоброе до недавних пор, пока всё отвергаемое, отрицаемое, страшащее непритворно не закрутилось, не обступило пляской бури пепельной, обстоятельств неслучайной чередой, вычерчивая на обратной стороне век памятью о взгляде не-мертвенном-почти-живом понимание простое: переступить через себя придется. Им Неревар необходим.       Или подобие Неревара.       Тот, кто был Ворином некогда, Неревару верен до сих пор, предательству мнимому вопреки. В манере своеобразной, но верен. Всякий раз воплощение возможное притягивало внимание его, и сейчас притягивает почти без остатка. Нереварина он сам подпустит к себе, добровольно.       Спину подставит.       На удар подарит шанс.       Никто другой успеха не добьётся, даже если продолжить, как прежде, штурмовать Красную гору день и ночь, устилая подножие трупами верующих.       – Я слушаю, – кивает Вивек, заметив, что Нереварин не торопится продолжать. Смотрит опять во все глаза, разве что в рот не заглядывает.       И где только Фир такую взял?       Впрочем, то важно едва.       В общих чертах – известно.       Ситуация, коли судить непредвзято, ироничная до крайности. В духе шуток Шеогората. Фир ведь не верит в пророчества, никогда не верил, но карту, оказавшуюся козырной взаправду, разыгрывает умело, по-своему и в первую очередь – для себя. Совсем не так, как попытались бы разыграть её многие другие.       Вивеку не жаль ему навстречу пойти.       Позволить удовлетворить интерес исследовательский.       Пусть на Баар-Дау полюбоваться явится в одиночестве гордом иль с отрядом Телванни за спиной, прощупает сантиметр каждый и снаружи, и изнутри, и пробы пусть возьмет, незачем мелочиться: инквизиторы не поймут, но примут, вмешаться не посмеют, если соответствующий отдать приказ. Пусть заберет всё, что вынести сможет, из Когоруна прямиком на свой лабораторный стол. Да даже Дагота Ура пусть вскроет лично, если труп сумеет заполучить.       Вивек поупрямится недолго, для приличия больше.       Уступит.       Не припомнит жрицу-еретичку, что всё разнюхивала да разведывала, а после исчезла из камеры своей, словно её и не было. Пусть продолжает делать вид, что не знает ни о какой Мехре Мило.       Это ведь малость на самом деле.       Малость безумная.       Фир умен и ожидаемо не заинтересован в политике: он не пойдет на конфронтацию с Храмом. Уже не идет, шпионка его, «загадочно» испарившаяся, не в счет, напротив – сделку заключает теоретически выгодную для всех, ведь судьбы мира находятся вне его интересов, в отличие от загадок мироздания. В особенности – одной конкретной, раздражающе-неразрешимой.       Законам логики и магии неподвластной.       Истинно-опасной притом.       Толкнувшей на авантюру с Нереварином.       Разумеется, Фир всей правды в письмах не раскрывает, не является лично, помыслов глубину тая, однако Вивеку не сложно читать между строк: у одного из самых талантливых учеников Соты с юных лет хрупкость самолюбия, преумноженная гордостью слепой, проявлялась в полной мере, когда дело касалось его проектов, не оправдавших ни усилий вложенных, ни надежд. Он это перерос едва ли.       А корпрус ему не поддался.       Вопреки результатам противоестественно-впечатляющим, не поддался.       Фир может сколько угодно утверждать, что разглядел в девчонке Нереварина лишь когда она оказалась первой и последней выжившей жертвой его экспериментов, когда он сумел внезапно от корпруса её исцелить, да Вивеку уже донесли, Вивек знает наверняка: почву Фир готовил заранее. Высчитал ли возможное воплощение или угадал на самом деле случайно – пока не понять. Однако он умудрился придумать и в голову девчонке вложить правдоподобное вполне объяснение того, почему Храм настроен враждебно к каждому, кто спешит Нереварином себя объявить.       Почему Храм примет Нереварина истинного.       Добровольно взрастил в ней идею, что настоящее предназначение Неревара Воплощенного – живых богов от Шармата спасти. Что эшлендеры заблуждаются. Что кочевники в силу необразованности своей не отличили правду от наговоров злых тысячи лет назад, за века запутались, уверились в заблуждениях своих настолько, что не переубедить.       Не прозвучало слов иных. Ни намека на природу Трибунала не вполне божественную изначально.       Хоть Фиру истина известна.       Фир ничего не забыл.       – Лорд Вивек, – Нереварин стыдливо утыкается взглядом в пол. По кромке лица её стелется тонкий шрам, и Вивека в который раз внутренне передергивает, и любопытство нездоровое явно подталкивает спросить, нет ли шрама иного, не вычерчены ли метки жизни минувшей меж лопаток и посреди груди. – Не оскорбит ли Вас, если путь до Карсной горы я пройду не в одиночестве? Господин Фир считает, что мне не следует идти одной, что моё предназначение – убить Шармата, и силы нужно для него беречь, но…       Она говорит.       Говорит.       И говорит.       Не думает даже остановиться.       Вивек теряет всякое подобие интереса после первой пары предложений, но продолжает кивать, пока Нереварин то краснея, то бледнея, пытается зачем-то доказать ему, что она – не трус, что она не собирается прятаться ни за чьей спиной, но в то же время не хочет «расстраивать господина Фира». Нужно будет сказать что-нибудь ободряющее. Вивеку, конечно, дела нет до того, как и с кем Нереварин доберется до Красной горы, но ей этого знать вовсе не обязательно, иначе у неё случится минимум кризис веры. Если Телванни нашли такого же фанатика или какого-нибудь отчаянного наемника-самоубийцу ей в компаньоны – так даже лучше.       Естественно, если он вынесет Нереварина болтовню и не прикопает её в ближайшей фояде.       Вивек прикрывает глаза.       Утомительная.       Безумно утомительная.       Победить то, чем стал Ворин, в честном бою у неё шансов нет, ни единого, а вот утомить получится играючи. Возможно, мироздание проявит невиданное милосердие, и Нереварин с Шарматом избавят мир друг от друга в единый миг.