Тайнам всем вопреки

      По нёбу сладостью приторной перекатывается привкус застарелых паров скумы, сахаристый и терпкий.       Прилипчивый до тошноты.       Хочется рот прополоскать настоем болотного тростника, руки вымыть до шерсти скрипа. На воздух выйти, полной грудью вдохнуть и выдохнуть тут же до боли, чтобы забыть, забить, перебить слишком знакомый запах, и не важно, что у северной стены свежесть краткая разливается только после дождей проливных, а над Балморой с неделю – ни облачка.       Всё лучше, чем вонь паров галлюциногенных.       Явная слишком, чрезмерная.       Будто бы нарочитая.       Нота дурманящая, что так мила сердцу всякого любителя разум затмевать грезами злого зелья, истаяла давно, истаяла бесследно, да запах сам, раскрывающийся цветом увядающих лилий, яблочной мякотью перезрелой, плотью дынной, забродившей под палящим эльсвейрским солнцем, не выветрится уже никогда. Им несет от ветхих шпалер, на редкость невзрачных, от матраса дырявого, ощетинившегося соломенными иглами, от стола, пестрящего разводами несмываемыми, и даже от стен потрескавшихся, от перекрытий, рассохшихся и потемневших. Не вымыть его, не вывести – выжечь разве что вместе с домом.       Вместе с грязью липкой.       И пылью.       Пылью, что нос щекочет предательски. Клочья её прячутся по углам комнатушки, а в зазорах меж каменных плит поблескивают то ли мельчайшие осколки стекла, то ли песчинки кристаллов колотых лунного сахара.       Или ещё что похуже.       Ажира едва сдерживает желание заявиться сюда с парой ведер воды и годовым запасом ветоши. Попытаться отмыть хоть что-нибудь.       Ей страшно предположить, сколько курил старик.       Много ведь.       Много абсурдно.       Столько, сколько не стоит ни человеку, ни меру, если дорога своя голова на плечах. Столько, сколько и порядочному каджиту не следует.       Не следует вообще никому.       Столько, сколько едва ли возможно в принципе, если не брезговать ещё и зельем в форме его естественной, лунным сахаром заедая. А старик не брезговал. Нерайя жаловалась не раз и не два, а Ажира отмечала про себя, что ему недолго осталось.       Только вот «недолго» это всё затягивалось.       И затягивалось.       Затягивалось противоестественно. Настолько, что на удачу банальную не списать, не свалить на здоровье завидное. Старик по расчетам Ажиры трижды себя пережил, не убавив ни в самочувствии, ни в здравомыслии, и не то, чтобы у него на начало расчетов имелось в достатке того иль другого.       По крайней мере, так казалось на первый взгляд.       Да и на второй.       Так казаться должно было, что теперь ясно.       А как было на самом деле, задумываться бессмысленно.       Так же бессмысленно, как и строить теории равно правдоподобные и невероятные вновь, ведь старик – не простой почитатель сладости скумы. Никакой не дядька Нерайе. Он, если судить по вони въевшейся, по самой обстановке дома, что и теперь выглядит хуже иного притона, не должен был не то что сорваться с места и днем одним отправиться в дальний путь, но даже квартал северный покинуть на своих двоих.       А он сорвался.       Покинул.       И это неправильным кажется. Невозможным. Оправданно-подозрительным. Однако Ажира на подозрения все с чистой совестью закрывает глаза, не замечает намеренно, не подгоняет ни факты под теории, ни теории под факты. Не задумывается ни о том, кем старик на самом деле являлся, ни о том, почему же зависимость его так и не свела в могилу.       Доверяет чужим словам. Доверяет и тому, что между строк уловить довелось.       Опасность в знании излишнем чует.       Признает: оно ни к чему.       Для неё – ни к чему.       Нерайя обновляет узор на лице, поглядывает искоса в зеркало, пусть условное – на иное не годный стальной поднос. От пятен липких отмытый, от копоти очищенный, до блеска отполированный, да неровный, не выправленный до конца: ножки дешевой курительной трубки отпечатались в тонком металле фигурной дрожью, словно трубку ту не раз отставляли с силой небрежной. С размаху.       На место одно и то же с точностью, недоступной для человека, что без новой дозы едва ли утро умел начать.       Отражение – мутное.       Искривленное.       Хмурое, в отличие от оригинала.       Ажира поджимает усы: Нерайя не хмурится, но и не притворяется расслабленной, не кутается в беспечность наигранную. Не скрывает ни усталости вполне объяснимой, ни сосредоточенности неясной: взгляд её много глубже, острее, чем если бы мысли занимал один лишь узор. Волнение не вьется у сердца крикливой птицей, да оседает зудом ноющим у лунок когтей, хоть Нерайя давно не котенок, ей не нужен присмотр.       Однако она – друг Ажиры.       Тайнам всем вопреки, друг.       Ажира чтит обещания собственные: не любопытствует сверх дозволенного. Не рискует. Опасности не подвергает себя. По крайней мере, опасности явной – в помощи малой по её разумению нет таковой, как и во встречах редких за пределами гильдийских стен, с чем Нерайе пришлось смириться. Немного, но уступить.       Дом этот – место не лучшее. Гадкое. Однако здесь нет ни Ранис, ни Гальбедир, ни зевак случайных, желающих поглазеть на Нереварина.       Здесь можно говорить пусть не открыто – свободно.       Не опасаясь ничего.       Не оборачиваясь то и дело.       Не прислушиваясь воровато сквозь шепот.       Грязь маркую не сложно перетерпеть, как и пыль, что в нос забивается хуже пепла. Даже привкус галлюциногенных паров – расплата уместная за беседы неторопливые, за слова, что иначе не прозвучат.       Нерайя ведь по-прежнему честна.       Относительно, но честна, хоть честность её перемежается с недомолвками, с молчанием, красноречивым сверх всякой меры, со связками нелогично-логическими, надуманными от и до. С намеками вполне читаемыми. Что не задевает ничуть, ведь Ажира осознает: не всякое знание – благо.       Нерайя рассказывает не обо всём, да о многом. Не мучает неизвестностью, открывает достаточно, чтобы не беспокоиться лишний раз, не тревожиться.       Видеть чуть больше.       Чуть четче.       Ажира не догадывается – понимает, что происходит.       Примерно пусть. Без подробностей. Без деталей. В самых общих чертах. Однако даже подобное понимание – роскошь, редкость невероятная.       Немногим доступная.       Дарованная доверием.       Дружбой, что не иссякла и едва ли иссякнет впредь.       Ажира понимает не всё далеко, но многое. Понимает меньше иных, но, как ни парадоксально, больше шаманов племен кочевых, больше глав данмерских Домов благородных, больше храмовников всех мастей и даже больше тройки живых богов. Много больше, чем стоило бы, чтобы спать спокойно.       Достаточно, чтобы спать, а не изнывать вместо сна от тревог.       На понимание полное она и не претендует, а для более полного время ещё придет.       Не скоро, но придет.       – Этого хватит на месяц? – уточняет Нерайя, кивая на плоскую шкатулку с неразведенным составом.       Кисть скользит по щеке к краю челюсти, за ней тянется густой след. В сухом виде краска, как и чистая хна, представляет собой порошок, а в виде, готовом к использованию – нечто среднее межу мазью вязкой, незастывшей глазурью и жидким тестом. На лбу она уже начала твердеть, темной корочкой покрываться.       Синеватой, в отличие от чистой хны.       – На три, – Ажира вглядывается невольно в замысловатые линии. Повторяет правила известные больше для собственного успокоения, нежели потому что их взаправду напомнить необходимо. – Чаще раза в неделю не обновляй, больше, чем один к пяти, не разводи, сок вредозобника не добавляй и дольше, чем на три часа не наноси, если не хочешь кожу сжечь, а Ажира не думает, что хочешь, – она фыркает ухмылке лукавой. – Сожжешь – цвет запечется и сам уже не сойдет.       Последнее – небольшое преувеличение, но приятного действительно будет мало.       Въедливая ведь краска.       Жгучая.       Не то чтобы Ажира сомневалась в Нерайе, однако до того у неё был менее концентрированный состав. Не такой свежий и вполовину. А от опрометчивых действий порой ни ум, ни опыт не способны уберечь, ни даже сомнения собственные, так что и у угроз импровизированных шансов немного.       Ухмылка чужая становится только шире.       – Убедила, – вздыхает Нерайя не с истинной горечью – со скверным представлением о таковой, глаза закатывает преувеличено-драматично, словно начинающая актриса в плохоньком уличном театре. – Теперь точно никаких экспериментов.       Не убедила на самом деле, ведь не в чем было убеждать.       Да и незачем.       Голос – насмешливый, вопреки шаблонной тоскливости интонаций. Ухмылка – хитрая. Озорная почти взаправду.       Лишь взгляд – серьезный по-прежнему.       Глубокий и темный.       Не желающий обмануть.       Качнув головой, Ажира возвращается к золотому канету, редкой его разновидности, что растет лишь на юге Аскадианских островов. Поглаживает невесомо гроздья соцветий не насыщенно-желтых – будто бы золотых взаправду. Крепких, ещё упругих. Бодрых на удивление, учитывая, что последние сутки куст провел в холщевом мешке: его корневой системе повезло куда больше, чем предыдущему «сувениру». Возможно, даже пересадку в горшок переживет.       Нерайя же возвращается к краске. Размешивает, постукивая кистью по стенкам пиалы, а после – выводит новую линю.       Узор этот ей не идёт.       Не портит, но не идет настолько, что уши подрагивают: отпечаток ладони – грубый, тяжеловесный и приземленный, хоть и выписан черточками затейливыми, не целой формой. В треугольник не закован. Ажира знает, что он означает, как знает всякий, кто в жизни своей сталкивался с Храмом Трибунала, видел послушников его, адептов, служителей прочих иль почитателей ревностных.       Верности знак, веры искренней. Мольба безмолвная о благословении богов живых, желание волю их нести, служить беззаветно.       Вот только Нерайя не верует.       По крайней мере, не верует в тех самых богов живых.       Не молит их ни о чем и волю их вознамерилась нести, руководствуясь не души порывом, не желанием сердца горячим и не помыслами благочестивыми отнюдь. Служить же им взаправду не собирается вовсе.       Тем более, беззаветно.       Хотя сама концепция верности ей не чужда.       Верность ведь – причина того, что сейчас происходит на Вварденфелле. Верность и преданность невероятная, почти болезненная.       Обоюдная.       Чтобы последнее понимать, Ажире никакие слова не нужны: тишина за окном – очевиднейшее подтверждение. Спящие, одурманенные Дьяволом Красной горы, покинули свои дома, да не принялись бродить беспорядочно, стекаясь безошибочно к пристанищу Нереварина, не начали шептать, приглашая, умоляя почти о встрече. Словно никакого Нереварина в городе нет.       Ведь Нерайи по её замыслу здесь и сейчас и впрямь нет.       Ни для кого, кроме Ажиры.       И тот, кого называли Дьяволом сотни лет, замыслы Нерайи бережет. Потакает охотно.       Ажира не знает точно, к чему всё идет. Чем обернется. Она старается не отвлекаться на сведения путающие, опирается на ощущения свои, а ей приятнее намного читать в словах и действиях чужих решимость спокойную, нежели безысходную. Радость потаенную, а не потаенную горечь.       Она уверена: всё будет хорошо.       Не для всех, но для многих.       Хотя бы теоретически.       – Все провожают меня так, словно не верят, что я вернусь, – молвит Нерайя, не отвлекаясь от отражения, хоть Ажире кажется, что оно мешает больше, чем помогает. – Словно я не вернусь наверняка, но мне об этом знать не следует. Кто-то жалеет, кто-то только и ждет, когда же я оступлюсь, свернув шею, и думает, что очень удачно выказывает ожидание свое сочувствием, а мне самой идти туда, куда страшатся прочие, легче несравнимо, чем даже помыслить о том, что рано или поздно придется вернуться в Вивек. Забавно, не находишь?       В вырезе рубахи поблескивает цепочка, скрывающая кулон, вторящий кольцу на пальце. Все говорят лишь о кольце. Все видят лишь кольцо. Луна-и-Звезда – доказательство избранности, да кулон важен не меньше.       Если не больше.       Укрыт ведь от глаз чужих. У сердца спрятан.       Как и кольцо иное – простенький золотой ободок, появившийся однажды из ниоткуда. Выступивший предвестником тайной радости чужой.       – Устала, – не спрашивает Ажира.       Нерайя кивает, откладывая кисть.       – Даже не представляешь, насколько, – признает, прямо в глаза глядя. – Одно дело притворяться наивной дурочкой, и совсем другое – помешанной дурой. Когда притворяешься, всегда нужно немного быть тем, кем пытаешься казаться, чтобы не выдать себя ни лицом, ни телом, увлекшись словами чрезмерно. И ключевое слово – «немного», – Нерайя переводит взгляд на матрас, на котором поодаль от артефактов, к жизни вполне применимых, лежит древняя двемерская перчатка, что в лачуге старого любителя скумы смотрится так же неуместно, как смотрелся бы тот самый любитель скумы посреди Имперского дворца по правую руку от императора. – Обычно за мыслями следить нет нужды. Нет необходимости думать, роли соответствуя.       Обычно.       Ажира ведет плечом, отгоняя мурашки. Ей не очень удается представить, каково это, когда кто-то копается в голове, да приятного однозначно мало.       Она бы не смогла лгать так.       Ложь в принципе не её конек.       – Советника Хлаалу проще было целовать? – интересуется едино, чтобы от неприятных мыслей отвлечь.       Тот поцелуй – один из немногих эпизодов недавнего прошлого, что Нерайя пересказала полно. Сластолюбца корила не без возмущения, да беззлобно. Больше дурачась, чем негодуя взаправду.       С иронией снисходительной.       – С советником Хлаалу проще было бы и переспать, – Нерайя скалится ехидно, облокачивается о стену спиной. – Он бы не сумел коснуться ничего, кроме плоти, и думать о нем я бы могла что угодно. Впрочем, к его чести, он ни о чем подобном не помышлял, да и на поцелуе особо не настаивал, но роль не позволила проявить хоть какое-то подобие таланта к ведению переговоров, желание его исчислив в золоте.       Не только роль.       Ажира уверена: если бы поцелуй не предполагал некоторой выгоды, Нерайя советника не стала бы целовать. Обставила бы всё так, чтобы он сам целовать её не решился.       Пыль снова забивается в нос.       – Ты говоришь так, словно кого-то поцеловать – это просто, – подмечает Ажира, сморщившись, чтобы не чихнуть.       Она не осуждает, вовсе нет.       Это непросто для неё, но Нерайя противоестественно старше и столь же противоестественно опытнее. Главное – не задумываться, в каких областях. Не акцентироваться на нюансах. Ажире интересно банально, как это ощущается для кого-то вроде Нерайи, и это – не опасный интерес. Почти бытовой. К тому же, Ажира не спрашивает.       Намекает, не более.       – Потому что это действительно просто, если тот, кого целуешь, не вызывает излишне чувств, – поясняет Нерайя бесхитростно, протягивая платок.       Ажире кажется, должно быть наоборот.       Хотя, возможно, она не права. Сложно сказать наверняка, когда дело чувств касается. Да и на опыт собственный не опереться, когда необходимого опыта нет. Все же Ажире ещё не встретился тот, с кем захотелось бы сблизиться, а Ра’Вирра она целовать не станет даже ради эксперимента, какую бы скидку он ни сулил и какие бы баллады ни слагал о её гладкой шерсти и кисточках на ушах.       Хочется спросить, каково это, когда целуешь того, кто, напротив, чувств вызывает с избытком, однако Ажира сдерживает себя. Ей кажется, что Нерайя точно знает ответ, да сам вопрос не кажется уместным.       Кстати, о чувствах.       – Когда Ажира прощалась с Сошей, Соша спросила, не слишком ли сурово она обошлась с тем нордом, – Ажира, вопреки всем усилиям порыв подавить, чихает тихонько, едва успев прикрыться платком. Кивает, принимая пожелание здравия. – Точно ли мы ему на исходе месяца вещи его отдадим, да и протянет ли он хоть с неделю в одном исподнем. Ажире кажется, Соша остыла.       Сжалилась.       Хоть по её, Ажиры, субъективному мнению – зря.       И, судя по прищуру суровому глаз чужих, не только по её мнению.       – Он сам – кузнец своей судьбы, – в ровном тоне эмоций подлинных не уловить, однако губы Нерайя поджимает весьма выразительно. – Если бы он, как Крассиус, только смотрел, намекая исключительно словесно, ничего бы с ним не случилось. Даже из-за самых сальных намеков. А так… – она картинно разводит руками. – Вещи мы ему вернем, разумеется. До конца этого месяца вряд ли успеем, но вернем.       Если условия выполнит.       Буйный нрав умудрится сдержать.       – В конце концов, – тянет Нерайя, ухмыляясь вновь почти весело. – Ничего сверхъестественного от него не потребуется.       По меркам любого адекватного существа, а норд не слишком-то адекватен. Кому другому Ажира бы предложила планы на столь нестабильного человека пересмотреть, от затеи сомнительной отказаться, да Нерайя точно знает, что делает, и норда не зря окрестила «удачей невероятной», как и встречу случайную с Сошей, и вообще всю ту вылазку в Кальдеру, абсолютно незапланированную.       Норд оказался не в том месте и не в то время, коли исходить из его интересов.       Шутка, однако, в том, что из его интересов никто и не собирается исходить.