Чтоб их всех

      Хлормар встрял.       Крепко встрял, не дернуться. Херова красноглазая крыса. Херова бретонская сука. Магички херовы, чтоб всех этих магов даэдра разодрали и магичек – в первую очередь.       Ведьмы проклятые.       Чтоб их всех.       Валить надо было с этого вонючего острова, как только занесло. Куда угодно. Хоть обратно в Скайрим, хоть в Хай-Рок по отцовским стопам, хоть в Хаммерфелл, лишь бы подальше от красноглазых ублюдков. С ними и на большой земле каши не сваришь, а здесь они совсем дикие. Здесь вообще все дикие. Не только остроухие – даже норды неправильные.       Херова работенка.       Валить надо было первым же кораблем, как только имперский индюк расплатился, а не надираться в ближайшей таверне. Не наниматься снова, не соглашаться на другой край херова острова топать. И насрать на все «перспективы». Всё ж с самого начала пошло не так.       Пиво местное – мерзость.       Эля серые не признают, выпивка их – дрянь редкостная, за что ни возьмись, а нормального ничего с континента или не возят или цену заламывают такую, что ни одному честному работяге не по карману. И девки их ещё смотрят так, будто каждая не подавальщица, а ярлова дочка, не меньше.       Шушукаются.       Морды кривят.       Как будто не знает никто, что у красноглазых каждая вторая, если не каждая первая – шлюха каких поискать. Да, видно, только для своих. Для таких же красноглазых ублюдков. А от настоящих мужиков морды свои серые воротят, шипят хуже змей, стоит тронуть, хоть не очень-то трогать и хочется – щупать там нечего и хвататься не за что.       Валить надо было. Валить.       Чтоб его.       Сейчас сидел бы в «Расколотой кружке», тискал хохотушку-Бригит и вспоминал остров этот как страшный сон. Или не вспоминал вовсе.       И мрази этой с мордой крашеной в глаза б не видел.       Чтоб её.       Крыса. Как есть – крыса злющая.       Моровая.       Не поверила ему, гляди ж. А он ведь правду чистую сказал – приворожила его дрянь бретонская. Талос Всемогущий свидетель – приворожила! И сиськами своими трясла, и жопой виляла, и заклятия, небось, читала втихаря, вот он и не устоял. Схватил её за задницу эту вертлявую, а она тут же визгу подняла, как будто зад от неё отдельно вертелся.       Пощечину залепила.       Магией своей проклятой приложила.       За руки надо было хватать сначала, а не за жопу, да что уж теперь.       Хлормар думал тогда – хуже уже не будет. Хуже некуда. В одних штанах исподних на обочине дороги в половине дня пути от Кальдеры. Всё забрала, сука! Всё! Даже Громобой утащила, волоком волокла, а сперла ж.       «В назидание».       Её б саму «в назидание» так отделать, чтоб неделю сесть не могла.       А теперь приходится думать, как бы самого не отделали. Встрял ведь. Крепко встрял. В дерьме по уши.       И не дернуться.       Крыса красноглазая щерится, зенками своими лупает, щебечет с ублюдками серомордыми в каждом захолустье по пути. Бред несет отборный про пророчества, про сны и предназначение. Слов много, а смысла – ничуть. Хлолрмар, сколько ни слушал, не понял ни хрена.       Так поглядишь – дура дурой.       Хлипкая.       Щуплая.       Ей бы и одного удара хватило.       Коли бы и впрямь дурой была, а не сукой той ещё.       Хлормар бы и рад бредни её не слушать в который раз, не прислушиваться, да не деться никуда от этой магички херовой, ни на шаг не отойти, ни выпить, ни закусить, ни шлем стянуть. Можно только стоять, молчать и по сторонам глазеть, а глазеть не больно-то охота, когда у шлема прорези тоньше, чем щели в старом поломойном ведре.       Серые ни хрена не понимают ни в бабах, ни в выпивке, ни в броне.       Пялятся.       Перешептываются.       Бесят невероятно.       Хлормару бы рявкнуть хорошенько раз или два, чтоб не лезли, да ему его голова дорога на плечах. Он свою смерть желает в славной битве найти, с собой забрать не одного и не двух – с десяток, а с крысой славной битвы не выйдет.       Крыса на то и крыса.       Издевается.       Дурит.       Строит из себя героя хер пойми зачем.       Хлормар не знает точно, что она делать будет, когда доберется до своей сраной горы: тамошней твари, говорят, ни фокусы колдовские, ни ножички, по ошибке мечами названные, ни уроды краснорожие из Обливиона не страшны. Тамошняя тварь сама пострашнее любого урода будет. Вот, где битва славная ждет, да Хлормар уверен: битвы никакой не случится, ведь на самом деле крыса не собирается в пасть к Дьяволу идти. Пересидит в какой-нибудь дыре и обратно потопает.       Иначе по-другому бы говорила.       Не обещала бы отпустить.       Конечно, верить мрази злющей так же глупо, как совать башку зимой в медвежью берлогу, да выбирать не приходится: в том, чтобы подохнуть от магии подлой, не успев удар нанести, ни чести особой не нет, ни смысла. В Совнгард после смерти такой не попасть. А суке красноглазой врать, вроде бы, ни к чему, как ни к чему врать было и ублюдку чешуйчатому в том вонючем огромном грибе.       Так что Хлормар топает молча за крысой.       Терпит эту херову костяную броню.       Отзывается на имя дрянное.       От последнего зубы так и скрипят: Хлормар Пьянь – гордо звучит. Раскатисто. Имя настоящее, нордское, подходящее, чтоб в легенды войти.       Бейнир Тихий – херня из-под коня.       Никак не звучит.       Не складывается.       Как будто ублюдок сероромордый сочинил, чтоб «по-нордски» вышло, а сам не то что в Скайриме никогда не бывал – нордов в глаза не видывал. И вышло как вышло. Как в книженциях сопливых, что тот индюк имперский закупал для своей наседки-жены.       Имечко самое то для норда, которого нет.       Нет и не было.       Хлормар понимает примерно, на хрен он крысе сдался. Точнее, не он, а этот «Бейнир», которого нет. Не только для устрашения тех, кого от вида «героя» корежит хуже, чем от горькой редьки, – для того, что Сормунд называл бы словом красивым «мистификация».       Для обмана, если нормальным языком говорить.       Чтоб всех умников этих.       За стенку магическую уйдут двое, а вернется только один. Не здоровенный норд с двуручником наперевес, закованный в броню так, что ни нос, ни жопу не почесать, а эта чахлая красноглазая крыса, назвавшаяся героем. Хлормар простой человек, да не дурень – понимает, как это будет выглядеть.       Героиня херова.       Палец о палец не ударит, а слава, считай, в кармане. Наврет с три короба, что завалили они вместе тварь подгорную, поплачется, что «Бейнир» схватки с Дьяволом не пережил. А, когда выяснится, что не завалил никто никого ни хера – снова наврет.       И ей поверят.       Вона как старается ведь – зенками лупает, зубы скалит. Вежливая, что аж тошно. И никто не знает, что за мордой смазливой, за манерами то ли монашки, то ли аристократки двинутой, то ли блаженной – сука та ещё.       Наврет, а никто и не заметит.       Заметить не захочет.       И поделом.       Так этим остроухим и надо.       Хлормар считает дни буквально. Сраная гора все ближе – по вечерам он смотрит на её силуэт, разрывающий горизонт. Засыпает под привычный уже шепот невидимого краснорожего сторожа:       – Ну, давай же, попытайся удрать ещё раз, смертный червь…       Ага, щас.       Разбежался.       Они ночуют за пределами городских стен, вдали от поселений – прятать краснорожего не от кого, но крыса будто Хлормара хочет позлить лишний раз не только мордой своей мерзкой-крашеной. Поддразнить свободой.       Звезды здесь те же почти, что в Скайриме.       Иногда Хлормару удается убедить себя, что в небо упирается не сраная эльфская горка, а величавая Глотка Мира. В такие ночи ему снится ослепительно-белый снег и тяжесть верного Громобоя.       В реальности ни того, ни другого нет.       В реальности есть только пепел.       Сраный костяной доспех.       Меч недурной, да ни хрена не удобный. Тонкий слишком. Длинный и легкий. Не то что Громобою – топору любому работы нордской в подметки не годится, и все же с ним лучше, чем без него. Спокойнее.       Однажды Хлормар просыпается не к утру – затемно.       От удара тяжелого оземь.       Хрипа рваного.       Булькающего.       Не звериного совсем – человечьего.       Думает поначалу, крысе плохо стало. Или доигралась, наконец, магичка херова, и краснорожий её таки пришил. Или кого другого пришил, забредшего на огонек костра прогорающего.       Хлормар вставать не спешит: глаз приоткрывает. Осматривается.       Замирает тут же подальше от греха.       Угадал ведь почти.       По другую сторону костра навзничь опрокинутое тело испускает последний вздох. Пальцами загребает пепел. Хлормар узнает броню – доводилось дело иметь с Темным Братством. Сволочи те ещё, да ни неумех, ни сопляков безусых к себе не берут.       Быстро убивают.       Безжалостно.       А вот их самих убивают нечасто. Почти никогда. Не потому что не хотят – хотят, как же, да то не так просто, как кажется. Слишком тихо гады ходят. Бьют подло, исподтишка. Прячутся не хуже воров, и ночь точно, как воры, любят. Таких на поединок честный хрен вытащишь.       Таких лишь ударом равным и можно уложить.       В подлости обыграть.       Быстрее оказаться.       Безжалостнее.       Волосы на затылке встают дыбом.       Пепел наливается кровью – у убийцы перерезано горло. Распорото точно в стыке защитных пластин. Одним ударом то ли мастерским, то ли случайным, удачи запас истратившим лет на десять. И хочется верить, что случай тут дел наворотил, да Хлормар понимает отчетливо: нет. Ни хрена не случай.       Над убийцей крыса стоит, и в руке у неё не меч, не кинжал даже – нож. Тот, которым она давеча яблоки разрезала. Алый по рукоять.       Крыса стоит и смотрит.       Просто смотрит.       Не трясется, не всхлипывает, как если бы не ожидала прыти такой от самой себя. Смотрит на тело у ног своих с интересом не большим, чем смотрела на те самые яблоки. Лезвие вытирает краем рубахи рукава.       Глаза её поблескивают точно у проклятых драугров Солстхейма.       Огнем вымерзшим.       Смертью веющим.       Хлормар зажмуривается крепко-накрепко. Не видел он ничего, совсем ничего не видел. До сраной стены колдовской меньше недели осталось – перетерпит как-нибудь. Доволочётся. Тайны суки этой злющей ни хрена ему не нужны.       Сон приходит не сразу.       Хлормар ещё долго слышит шаги. Неразборчивые перешептывания крысы и краснорожего, проклятой магии гул и треск веток сухих. Открывает глаз случайно раз единственный после странного шороха, ни на что не похожего, раздавшегося слишком близко, и тут же закрывает его крепче прежнего, едва различив обнаженную серую спину с пятном белесым меж лопаток. Прям посреди хребта.       Он не хочет думать, что пятно похоже на старый шрам, а крыса красноглазая слишком бодро ковыляет для той, кому когда-то хребет перебили. Не хочет запоминать, как она смотрит на свежий труп у ног своих.       Утро начинается как обычно.       Так, будто ничего и не произошло.       У кострища – ни следа убийцы убитого. Крови ни капли.       Хлормар бы поверил, что произошедшее – сон херовый, если бы не чуть примятые ветви кустарника низкорослого от стоянки по правую руку. Если бы не крысий доспех, вычищенный тщательнее вчерашнего по верху грудины. Если бы не рубаха её, из ворота выглядывающая, что сменила цвет. Последнее он бы и не заметил, если б не вглядывался нарочно.       Крыса ухмыляется скверно, зенки свои жуткие щурит, да Хлормар не говорит ничего.       Всё же «Бейнир» – немой. Ему говорить не положено.       А Хлормару дорога голова на плечах.       Остаток пути Хлормар старается вести себя как прежде в точности. Делает вид, что ни о чем лишнем не думает, что не видел ничего, совсем ничего. Что в ту ночь дрых крепче, чем в прочие. Крыса же делает вид, будто верит.       А вот верит ли – хер её разберет.       Лучше б верила.       Лучше б. Для него – лучше б. Да с той встречи с сукой бретонской все идет наперекосяк. С той встречи мир повернулся к Хлормару задницей, и вовсе не пышной-упругой, за которую так и хочется ухватиться. В глубине души Хлормар осознает: не верит на самом деле.       Не верит ни хрена.       Они останавливаются в крепости последней перед безжизненной землей. Плиты каменные врезаются в проклятую магическую стенку, точно нож в масло. Это – единственный раз, когда они ночуют не под открытым небом и Хлормар не слышит своего краснорожего надзирателя, да удачу испытывать в шаге от свободы желания никакого нет. Крыса спит крепко. Не ворочается. Хлормар же не может и задремать от протяжных завываний серомордых ублюдков, отдающихся эхом в закрученных коридорах.       Молятся они.       Гады остроухие.       Не знают ведь, что такое этот их «Нереварин».       Хотя теперь Хлормар не совсем уверен, что крысы злющей речи – бред действительно. Что она и впрямь не собирается в пасть к Дьяволу идти. Он закрывает глаза и видит снова, как она смотрит на труп у ног своих – как на должное.       За стенкой нет ни хрена.       Буквально.       Ни хрена.       Только пепел и редкие деревья, мертвые так давно, что кору от камня не отличить. Ни уродищ моровых, ни даже перепончатокрылых тварей. Никого и ничего.       Хлормар челюсти сжимает до боли.       Небо ясное, и крепость скрывается из виду только во второй половине дня. Они не останавливаются резко – крыса ведет его к скальному выступу в стороне от нетоптанной дороги, образующему подобие неглубокой пещеры.       – Вот и всё, – говорит, протягивая ему свиток. – Свободен.       Снова магия.       Чтоб её.       – А не обманешь? – спрашивает Хлормар, да свиток всё же берет. Сжимает в руке напряженно.       Крыса смотрит пристально.       Немигающе.       Точно как в ту ночь.       – Мне привычно свои обещания выполнять, – ухмыляется, да голос холоднее волн Моря Призраков.       Хлормар не верит ей ни хрена, но кивает.       Разламывает свиток с хрустом.       – За что наказан был, не забывай, – успевает услышать прежде, чем его опутывают словно десятки веревок. Сжимают. Перед глазами – ослепительное ничего. Везде и нигде. Нигде и повсюду.       Воздух вышибает из груди.       Хлормар никогда не путешествовал так, в сознании будучи. Он надеется, что телепортация ощущается именно так, что он не умирает от магии гнусной.       В следующее мгновение веревки исчезают, и он падает на колени.       Пальцы тонут не в пепле – во мху.       Кожу покалывает иней.       Дыхание восстанавливается в пару жадных вдохов. Зрение же проясняется не сразу: Хлормар успевает крысе посулить встречу пусть бы посмертную с Исграмором и его верными сотнями. Проморгавшись, не жалеет особо, да понимает – зря.       Не обманула сука красноглазая.       Куда ни глянь, простираются могучие леса. Ели и сосны. На западе же виднеются огоньки, до дрожи знакомые, а в паре метров от места, куда рухнул, – полый пень. В нем, как крыса и обещала, – шкура промасленная.       А в шкуре той – Громобой.       И всё остальное, да на все остальное насрать. Как насрать и на проклятый доспех костяной, рассыпающийся мелкой крошкой, и на ни хера не удобный меч, стремительно ржавеющий, выпавший из ножен и надвое расколовшийся.       Хлормар прижимает к груди Громобой и чувствует себя свободным как никогда и как никогда живым. Думает, успеет ли к дальним фермам выйти до сумерек. Доберется ли к утру до городских стен. Встретит ли его в «Расколотой кружке» Бригит, а, если встретит – одарит хохотом своим звонким или перво-наперво съездит по морде, как грозилась когда-то давно.       Не солгала крыса злющая.       Не солгала.       Хлормар Пьянь вернулся в Скайрим, а Бейнир Тихий был, да вышел весь. Туда ему и дорога.