Мягче пепельных грез

      Волосы Неревара – гладкие. Новолуния ночи темней, темней пыли угольной и глади обсидиановой.       Мягче пепельных грез.       Нитями шелковыми меж пальцев скользят, переплетаются в незамысловатом узоре послушно, косами тонкими растекаются по вискам, словно росчерками чернильными. В пламени пляске поблескивают светом кровавых звезд.       Близких невероятно.       Чарующе.       Ворин убеждает себя ненужно, что все дело в симметрии, пряди перебирает с сосредоточенностью напускной, оглаживает, касаясь ненавязчиво кожи. Вновь и вновь подправляет узор. Распускает почти идеальные линии лишь затем, чтобы в точности их повторить, в ощущениях растворяясь.       Снова.       И снова.       Время ведь ещё есть.       Слишком мало, чтобы позволить себе спокойствие истинное, и слишком много, чтобы не только себя волнением изводить. Всё уже решено. Всё случится не так, как некогда пригрезилось самопровозглашенному богу, но так, как Ворин желает всем своим существом.       Так, как должно было случиться давно.       Очень и очень давно.       В жизни отнятой.       И, в точности как в жизни отнятой, он не один, ведь Неревар снова здесь. Снова рядом. Словно не было безумия бури пепельной сотен и сотен лет.       Присутствие старого друга, – много больше, чем друга, – заглушает Сердца шепот, низводит до отражения рокота огненных недр. Притупляет страхи все и сомнения. Обратной дороги нет, да не пожелать иной, кроме той, что под ногами стелется.       Неровной пусть.       Извилистой.       Единственной, озаренной сиянием путеводной звезды. Той, что не предавала никогда.       Не оставила, вопреки смерти собственной.       Не оставит и впредь.       Неревар сидит на самом краю стола, на руки облокотившись, ухмыляется хитро, веки нарочито плотно прикрыв – не подглядывает, как и обещал. Не терпит. Не потакает прихоти, не дозволяет благосклонно – наслаждается, не таясь. Расслабляется абсолютно.       Доверчиво.       Настолько, что Ворин слышит тот самый звук.       Впрочем, «слышит» – не совсем подходящее слово. Скорее, улавливает в беспрестанном говоре Красной горы нечто, много более деликатное. Редкое. Прежде для дорогого друга несвойственное, и оттого – совершенно особенно ценное.       Едва ли осознанное.       – Ты мурлыкаешь, – отмечает негромко, выплетая очередную косу. Пальцев не отнимая, не прекращая дело свое, продолжает прежде, чем смятение сглаживает чуть приоткрытых губ изгиб, подтверждая: неосознанное взаправду. Выбивающееся за рамки самоконтроля. – Не понимаю, как у тебя это получается.       Не вопрос.       Не предположение.       Фактов нейтральность и ничего, кроме.       Любопытство, во впечатление лишь облеченное. Не требующее ответов. Не обязывающее ни к чему.       Не вызывающее.       Не осуждающее.       Не сковывающее неловкостью – не предполагающее изначально последствий иных, нежели выражение мыслей собственных. Не ведущее ни к чему.       Неревар волен сам решить, желает ли он продолжить разговор. Хочется ли ему отшутиться, прояснить действительно, как так выходит, или же попросту проигнорировать до поры, загадочно улыбаясь.       Или, быть может, коснуться сути.       О той, кто дорогой друг есть сейчас, больше чуть рассказать.       – Это несложно на самом деле, – Неревар усмехается кратко, потягиваясь, словно и не его только что застали врасплох. Словно всё идет своим чередом. – Как будто произносишь протяжный звук «р», только вибрирует не кончик языка, а та часть, что к корню ближе.       Звук повторяется. На этот раз – так, чтобы слышимым быть, много громче и четче, хоть в выражении лица Неревара не меняется ничего, разве что ухмылка застывает не расслабленно – выжидающе.       И впрямь несложно.       В теории.       Не сложнее, чем исцеляющие чары творить.       Ворин честно пытается звук повторить. Не насмехаясь ни капли, со всей серьезностью, и плевать, что язык отказывается вибрировать хоть чем-то, кроме кончика.       И что выглядит он, вероятно, глупо.       Кимеры ведь не мурлыкали. Данмеры не мурлыкают. Это вообще ни для кого, кроме каджитов и кошек обычных, не свойственно, однако Неревар мурлыкает порой явно не без причин, и в подобной демонстрации Ворину видится лучший способ доказать: нет нужды этой жизни прошлое укрывать.       Всё в порядке.       Оно было, и Ворин достаточно в себе, чтобы это понимать. Ему не безразлично. Он Неревара принимает всего.       Без остатка.       Его не разочаровать.       – Зубы сжимать не стоит, расслабь челюсти, а вот губы лучше сомкнуть, – поправляет Неревар несколько бесконечно-долгих секунд спустя, ориентируясь на слух исключительно. – Не до конца: так, чтобы воздух проходил свободно на выдох. Вдыхать при этом следует через нос. Остальное – дело привычки.       Давней весьма.       Дышать так нетрудно.       Да и зубы нетрудно не смыкать.       Язык больше не бьётся о нёбо, вибрирует, не касаясь ничего. Неровно и непривычно. И даже не совсем кончиком.       Хоть лучше и не становится: звук, что издает Ворин, на мурлыканье не похож по-прежнему, всем стараниям вопреки. Вообще ни на что не похож. На рычание булькающее разве что, приглушенное, вовсе не мелодичное. Мягкостью обделенное. Результат, однако, интересует его далеко не в первую очередь.       По крайней мере, непосредственный результат.       Иной же не заставляет себя долго ждать: Неревар склоняет голову набок, под руку подставляясь. Искушая прикосновением одарить шрам, змеящийся по краю лица.       Ухмыляется не выжидающе вновь.       Ласково.       – У меня тоже не сразу получилось, но в детстве легче схватываешь, – признается, приоткрывая глаз.       Смотрит пристально.       Цепко.       Взгляд оттеняет тона беззаботность не горечью иль тоской. Скорее, неопределенностью зыбкой.       Печалью.       Не той, что стала итогом, но той, что стала ценой.       – Теплый звук, – Ворин искушению уступает, очерчивает подушечкой пальца белесую полосу, едва выделяющуюся на ощупь. Хочется позволить себе чуть больше. Оказаться чуть ближе. Проследить рукой шрам иной, незримый, бровь пересекающий и лоб, среди прядей, не заплетенных, теряющийся. Останавливает лишь понимание: для большего время ещё придет. – Уютный.       Именно уютный.       Не странный. Не забавный ни в коей мере.       Уютный.       Каджитский, да и что с того? Ничего.       Ничего абсолютно.       Ворин не видит в выводе закономерном ничего дурного. Не хочет ничего усложнять.       Не только потому, что уже усложнил так, что на несколько жизней хватит, – потому что в этом нет никакого смысла.       Он ведь знает кое-что.       Без подробностей пусть, без деталей.       Не по воле Неревара и не по воле собственной. По случайности. Из обрывков снов, что нередко реальности вторят.       Дагота Ура осколки жизней чужих не занимали. Они были данностью. Чем-то значимым едва. Изредка – основой топкой для грез навеянных, когда требовалось снизойти, подчинить участия призраком. Дагот Ур различал следы памяти и мечты, отличал одно от другого, использовал, однако не пытался понять и принять. Почувствовать.       Прошлое Нереварина представало пред ним и вовсе не более чем прискорбным нюансом, ведь в Нереварине он желал видеть лишь Неревара. Видел лишь Неревара. Такого, каким Неревар был когда-то.       А Ворин видит Неревара всего.       Чувствует.       Неревар – не только прошлое, минувшее безвозвратно, но и настоящее. Он слишком важен, чтобы о нем не думать, чтобы обрывки снов его не вспоминать, не перебирать невольно, сопоставляя, выделяя то, что тревожит в действительности. Проживая то, что прежде отказывался принимать.       Не корить себя за знание, украденное без малого.       Не желать открыть его так, как должно.       Подтвердить своё право знать.       – От теплых чувств, – выдыхает Неревар задумчиво, отводит и вновь закрывает глаз. – Всё же матерью ныне я называю каджитку, а отцом – данмера, что не имеет ни малейшего отношения к моему рождению.       Дыхание – ровное.       Слишком размеренное.       В спокойствии стылом бьется морской прибой.       Ворин склоняется, касаясь лба Неревара своим. Носом – кончика носа его. Замирает, ощущая близость не только физическую, позволяя себя ощутить. Открываясь вновь, как ни перед кем другим.       Благодарностью омывая доверие.       В удивлении притворном нет никакой нужды: он готов признать, что не просто догадывался, да о том Неревар догадался и сам. Догадался прежде, чем Ворин попробовал свое знание утвердить.       Всё же Неревар слишком хорошо понимает его.       А он понимает Неревара.       – Мы должны были встретиться под Хелгеном, объединить караваны и вместе добраться до Вайтрана, чтобы пройти по течению Белой реки до Виндхельма, проследовать к истоку реки Йоргрим, а после – выйти к Винтерхолду как раз в канун ежегодной ярмарки, – старый друг прерывается на мгновение, и в шепот тягучий проскальзывают преувеличенно-ехидные нотки. – Ра’скару наверняка досталось и за скуму, и за самоуправство.       Да от того не легче.       Проще в чем-то, да не легче отнюдь.       – Это не невозможно – разыскать караван, – молвит Ворин, приобнимая Неревара одной рукой, другой о стол опираясь, предлагая ненавязчиво в качестве опоры себя. – Послать весточку.       В его распоряжении и без подачек Сердца останется достаточно меров, чтобы подобную малость без лишнего шума осуществить. Достаточно связей.       Искать ведь не дальше Тамриэля.       – Оно ни к чему, – отзывается Неревар, покачивая головой.       Голос – твёрдый. Уверенный. Однако Ворин слишком хорошо понимает Неревара, чтобы позволить себе обмануться.       Слишком хорошо помнит прошлое.       То, что одно на двоих.       – Опасность минует рано или поздно, – он отстраняется, не отдаляясь. Ровно настолько, чтобы поймать взгляд кровавый, поблескивающий сталью и серебром. Глубокий и темный. Нечитаемый – для других.       Холодный.       Обманчиво-отрешенный.       Знакомый до боли.       Призванный уязвимость скрыть, слабость выставить силой. Не позволить понять, куда бить, чтобы угодить в стык защитных пластин.       Выдающий решение тягостное.       Как Ворин уверен: ненужное на этот раз. Излишнее.       Хоть и не ему раздавать советы.       Разумеется, не ему.       Он слишком много решений неверных принял, чтобы на мнение собственное полагаться, чтобы полагать, что кому-то поможет советом своим. Однако Неревар его советы слышать желает по-прежнему.       Слушает и прислушивается.       А никто другой суть уловить не сумеет, правильных слов не найдет, не поймёт, почему это так важно. Никого другого Неревар не услышит по-настоящему. Примет к сведению, да не более того.       Ворину не надо стараться, чтобы звучать искренне:       – Мне бы не хотелось, чтобы тебе довелось об упущенном сожалеть.       Вновь сожалеть.       Как уже сожалел когда-то.       Очень и очень давно.       Да тогда ничего не исправить было. Не изменить. Тогда не было никакого выбора – лишь безысходность, окутывающая пустотой.       Ныне же выбор есть.       Выбор, что обратим.       Ворин понимает желание защитить. Неведением оградить. Отдалиться. Сохранить то, что дитя, рожденное в известный день от неизвестных родителей, изведать было не должно, да милостью Азуры изведало.       То, что уже довелось потерять однажды.       Однако Ворин понимает и иное. Знает, как никто другой: нет ничего дороже времени, проведенного с теми, кто сердцу близок. Ничего, дороже памяти.       У каждого ведь свой срок.       Неревар приникает к нему порывисто. Ворин чувствует, как напрягаются мышцы под его ладонью, как пальцы обманчиво-хрупкие цепляются за его спину. Как сердце не только собственное предательски ускоряет ход.       Дыхание прерывистое опаляет шею:       – Я подумаю о твоих словах.       О, нет.       Не просто подумает.       Ворин слышит то самое понимание, что звенит между строк. Собственному родственное. Желание уступить самому себе, тщательно подавляемое.       Желание, что стоит того.       – Я всегда буду на твоей стороне, – обещает мягко, поддерживая ненужно. Необходимо. – Что бы ты ни решил.       Время течет слишком быстро и слишком медленно.       Тянется и бежит.       Тонкой выделки хлопок очерчивает и лопатки острые, и предательства след, проступивший из жизни былой. Жизнь былую окончивший. Ворин приобнимает Неревара крепче, спину мягко оглаживая, в уверенности собственной позволяя обрести покой.       Сердце дорогого друга успокаивается постепенно, возвращает привычный ход.       Настоящее не ждет.       – Думаю, нам пора, – Неревар отстраняется чуть помедлив, смотрит прямо в глаза. – Это была славная битва.       Ворин усмехается: славная, несомненно.       Славная и неслучившаяся.       О последнем, правда, пока никому не стоит знать.       – Я помогу с орудиями моего поражения, если позволишь, – он подхватывает телекинетически Разделитель и Разрубатель, не дожидаясь кивка ответного, серьезного чрезвычайно.       Театрального до крайности.       – Так торопишься проиграть, – вздыхает с притворным сожалением Неревар, подтягивая к себе перчатку. Закатывает рукав и морщится на миг.       Губы сжимает.       Призрачный страж не на женскую руку ковался, да садится как влитой. Даже если Кагренак не предполагал, что кто-либо, кроме него, когда-либо воспользуется Инструментами, он разумно это не афишировал, снабдил перчатку всеми чарами надлежащими, подстраивающими артефакт под владельца.       И чарами иными.       Подлыми.       Не смертельными – болезненными. Предупреждающими. Отвадить призванными желающих артефакт испробовать, не иначе. Не способными взаправду навредить – жалящими лишь иллюзией разряда грозового и только лишь в первый раз.       Этот раз – не первый отнюдь.       Да от первого едва отличается – Неревар и тогда поморщился в точности так же. Так же губы скривил. Словно обжегся вином горячим, а не чары охранные пробудил. Словно Кагренак и не смыслил ничего в боли.       Что, разумеется, ложь.       Кагренак прекрасно знал, что такое боль.       Ворин перехватывает свободную руку Неревара, сжимает нежно, склоняется вновь и тыльную сторону ладони целует, касанием силясь отвлечь, отогнать воспоминаний недавних дым. Обещая касания иные:       – Как бы парадоксально то ни было, я выиграю лишь проиграв.       И никак иначе.       Он старается не задумываться, как всё сложилось бы, не возжелай Неревар по-своему волю Азуры истолковать. Не возжелай по-своему поступить наперекор даже здравому смыслу. Это – не то, что хочется представлять взаправду. Не то, что представить взаправду возможно, не отринув, пусть бы и мнимо, заново обретенную часть себя.       Однако от некоторых мыслей не избавиться. Думать себе не запретить. От образов, пробуждаемых Сердцем, не отмахнуться.       Он мог бы умолять.       Мог бы злиться.       Пытаться убить.       Но только пытаться. Пытаться, но не желать, по-настоящему никогда не желать, и потому – сдаться рано или поздно, невзирая на волю Сердца.       Позволить убить себя.       Так же в точности, как когда-то давно, только взаправду. В соответствии с волей собственной.       Смерть предреченная, стороной обошедшая, увивается хладом могильным за левым плечом. Позабыть о себе не позволяет.       Отступает лишь под жаром касаний ледяных.       Ворин входит в зал Сердца в последний раз, не оглядываясь и не оборачиваясь. Здесь ему смотреть не на что. Эти своды он до последней трещины изучил за минувшие сотни лет, нагляделся вдоволь и на искрящийся морок, и на блеск ребер Акулахана, возвышающегося над озером лавы гротескной тенью. Бессильным пристанищем Сердца мертвого божества.       Нагляделся и на само Сердце, излучающее неяркий свет.       Пульсирующее бездвижно.       Поющее безмолвно.       Зовущее ласково.       Сладко.       И лживо.       Он всё ещё слышит шепот на грани сознания. Всё ещё улавливает обещаний манящих отблески, пестрящие настойчивостью почти отчаянной. Сердце, как и когда-то давно, пытается его заворожить.       Вернуть.       Подчинить.       А он, как и когда-то давно, смотрит только на Неревара. Слушает только Неревара и сердце своё, маленькое сердце смертного.       Неревара под руку ведет.       Ничто не становится у них на пути. Ничто и никто. Да и некому ведь, по правде: Сердце не способно ничего совершить только лишь волей собственной. Себя защитить не в силах.       Неприятность единственная – отсутствие перил.       Мост крепче, чем кажется, да вдвоем на нем не развернуться. Рядом не пройти. Ворин отступает за спину Неревара, смотрит на затылок его, на волосы, спускающиеся по лопаткам и ниже.       Вот и всё.       Он не уверен, как на него повлияет то, что случится. Он сделал всё, что мог. Отстранился. Оградился. Отринул то привычное, что смертности не свойственно. Попытался извести из себя проявления сути почти божественной, с жизнью обычной несовместимые, да так и не понял – получилось ли. Подобное, будучи с Сердцем связанным, не осознать. Не почувствовать.       Неревар уверен, что получилось.       Ворин верит Неревару.       Не может не верить.       Первый удар Разделителя отдается дрожью в пальцах. Ощущением, не болью. Как будто от кожи капля воска застывшего отошла. Ворин касается невесомо плеча Неревара, подтверждая присутствие своё, своё понимание происходящего и принятие его полное, главный страх невысказанный разбивая.       Второй разливается звоном в висках.       Третий – рябью мутной перед глазами.       Удары Разрубателя Ворин уже не считает, застывает, не разрешая себе упасть, удерживая упрямо барьер, укрывающий Неревара от жара, ведь мир вокруг пульсирует беспорядочно, вторя рокоту Сердца. Оглушает. Сжимает. Душит и давит, словно в попытке запугать, от намерений отказаться заставить.       Впрочем, не «словно».       Неревар наносит удар за ударом. Бьет, не жалея. Не сомневаясь. Не замечая, что каждый удар становится всё тяжелей.       Сердце вспыхивает в последний раз.       И рассыпается пеплом.       А Ворин остается. Не рассыпается.       Вздрагивает, силясь вдохнуть. Неревара качнувшегося, подавшегося назад, под локоть подхватывает, оступиться не позволяя.       И чувствует.       Всё чувствует.       Как будто с раны сходит струп.       Только рана – это он сам. Весь. Целиком. Изнутри и снаружи.       Тело наливается и легкостью невероятной, и тяжестью естественной, как после нескольких суток в пути иль заклинания непосильного. Ничто не мешается. Не липнет к рукам смолой, что цепью тянется к своему истоку.       Зрение проясняется.       В ушах – ничего, кроме гула крови собственной, кроме биения сердца собственного, дыхания собственного-прерывистого и чужого-загнанного. В голове – мысли только свои.       Ничто не увивается назойливо на периферии сознания. Не шепчет. Не манит и не зовет.       Ощущение себя ограничивается собой. Только собой.       Ничем, кроме.       Ворин понимает: он снова жив. По-настоящему жив.       Смертен.       Свободен.