Небо и звезды

      Не плоть под лезвием – пепел.       Не твердь гранитной сродни – пустота.       Никто и не говорил, что будет просто. Никто и никогда.       Даже не думал.       Тьма – пульсирующая. Суетливая. Кругами расходится перед глазами, расцветает комуники багрянцем на обратной стороне век. Закручивается петлей. Мир закручивает, сминая исполинские ребра голема – неслучившегося божества, морок искристый мешая с пеплом, медью и остовами двемерского бытия.       С пеплом реальности суть мешая.       Оглаживая.       Лаская.       Нежностью лживой погребая в пепельной глади безвременья. Отсутствия. Ощущения укутывая неги пепельной пеленой.       Серой жемчужно.       Лоснящейся.       Топкой.       Ноги держат едва. Почти не держат, по правде.       Пальцы не разжимаются.       Нерайя дышит, потому что помнит: нужно дышать. Необходимо. Понимает: здесь и сейчас нет ни безвременья, ни небытия. Здесь и сейчас есть жар удушающий, что по-прежнему не касается кожи, рокот огненных недр, доносящийся словно бы издалека, прикосновение не иллюзорное, не невесомое пепельно – настоящее, жесткое, крепкого крепче плечо охватившее.       Не позволившее оступиться.       Упасть.       Утонуть в пепле пламенном.       Прикосновение, подтверждающее: всё случилось так, как должно было случиться давно. Очень и очень давно.       Не так, как было предсказано – так, как оказалось дозволено.       Всё же дозволено.       Ей дозволено.       И ему.       На языке – пепла привкус и соли огненной. Сладость ярая торжества. Нерайя не сразу осознает, что странный звук, разбивающий говор Красной горы, – её собственный смех, сухой и скрипучий, плещущийся глубоко в горле.       Не полная победа.       Не абсолютная.       Пока.       Да прочих уже во стократ ценней. Не только как основ основа – как залог непреложный грядущих дней.       Не-одиночества истинного.       Воздух – вязкий, словно скрибовое желе, повернуться – неожиданно сложно, хоть и легче несравнимо, нежели пальцы разжать. Ворин хмурится, да смотрит во все глаза. Даже тот глаз, что не видит по-настоящему, тот, что Ворин предпочитает не открывать, распахнут, пусть не широко – искренне.       В изумлении.       Радости тревожной.       Волнении, затмевающем восторг.       – Всё в порядке, – хрипит Нерайя, силясь взять себя в руки, и скалится криво, ликования не скрывая. Вглядываясь жадно в отблески кровавые солнечного янтаря. – Всё в порядке? – хохот сиплый смазывает вопрос.       Ненужный в действительности.       Всё ведь в порядке.       Они ведь здесь.       Оба – здесь.       А Сердце пеплом рассыпалось. Покорилось – исчезло. План смертных покинуло, пусть бы не навсегда, связи невозможные навсегда разрывая.       Отвергая.       Освобождая.       Объятия Ворина – порывистые и крепкие, отгоняющие навеянную пустоту. От тени Сердца последнего шепота укрывающие. Ладони его огромные чуть подрагивают, сжимают бережно, и Нерайя сама приникает ближе, обнимает, слабости вопреки, прижимает старого друга, – много больше, чем друга, – к себе, наплевав на руку правую, судорогой сведенную. Она достаточно осторожна.       Остальное – потом.       Всё – потом.       По крайней мере, на этот миг.       Что не длится вечно. Тонет в дыхании сбитом-собственном и чужом-прерывистом, в пульсации сердца собственного в ушах.       И сердца иного.       Сердца чужого.       Сердца простого – смертного.       Смех удушливый иссякает. Совсем рядом слышится металлический скрежет и грохот каменный, треск, постукивание неравномерное, чуждое размеренности бесцельной двемерских механизмов. С плеском густым кипит озеро лавовое, накатывает на стены пещеры приливной волной.       Что-то срывается с потолка, рассекая воздух со свистом.       Эйфории разрывая полог.       – Надо уходить, – шепчет Ворин, и дыхание его тяжелое щекочет уха кончик. По коже мурашками растекается.       Не уходить на самом деле – бежать.       Чем быстрее – тем лучше.       Однако реальность диктует иное, с реальностью считаться приходится, всем желаниям предсказуемым и мыслям разумным вопреки. К тому же, едва ли из них двоих хоть один в силах не то что бежать – быстрым шагом идти.       Нерайя точно не в силах.       А иначе уйти нельзя.       О, нет.       Нет-нет-нет.       Круг должен замкнуться. Прошлое-неслучившееся в настоящем должно воплотиться, правильность дозволенного-непредсказанного подтверждая. Выплетая себя из связок условий-условностей.       Доказывая неоспоримость свою.       Когда-то, в жизни давно минувшей, Неревар обещал Ворину, что они покинут Залы Думака так же, как и вошли: вместе. Что бы ни случилось, путь обратный пройдут. Снова увидят и небо, и звезды.       Так будет.       Так обязательно будет.       И неважно, что обещанию без малого тысячи лет. Что жизнь минувшую отняли, что Залами Думака никто не зовет ныне крепость в жерле Красной горы.       Важно лишь то, что Ворин – по-прежнему Ворин Дагот.       А Неревар – Неревар Индорил.       – Я – за тобой, – в горле першит. От жара, всё более ощутимого, начинают слезиться глаза.       Осталось совсем чуть-чуть.       Необходимо только избавиться от Инструментов. Крови Красной горы посулить, как и думалось в пошлом не позабытом.       Круг замкнуть.       Завершить.       Нерайя отстраняется, вцепляется в Призрачный Страж и тянет, пытаясь снять, давлением раскрыть пальцы, судорогой сведенные. Разрубателя не коснуться – зачарование его слишком скверное, чтобы рисковать.       Ворин, однако, накрывает её руку ладонью своей. Головой качает.       Не время.       – Оставишь себе как трофеи, – Разделитель, влекомый незримой силой, скользит к краю тверди рукотворной, пепел разгребая, прочерчивая за собой рваный след. – Без третьего они бесполезны.       Без Сердца – почти безопасны.       Что устраивает вполне.       Молот устремляется вниз. Удар телекинетический отбрасывает его подальше от выступов форм незавершенных, не оставляя шанса ни единого уцелеть.       Красная гора сотрясается от основания.       Марево жаркое золотом искрит.       Переливается.       Всё ярче.       Всё злее.       Как если бы лава устремилась ввысь.       Не время и впрямь.       Во взгляде Ворина возбуждение шальное мешается с беспокойством. Он смотрит на мост, на Нерайю, снова на мост, застывает, словно к себе прислушивается, и вздыхает, словно бы не удовлетворенный результатом раздумий своих. За руку Нерайю берет, за собой уводит, себе широкий излишне не позволяя шаг.       Не оглядывается, да ладонь то и дело пожимает легонько. Расслабляется только если пальцы пожать в ответ.       Подтвердить: всё в порядке.       Всё хорошо.       Нерайя позволяет себя вести. Доверяется. Не смотрит наверх. Старается не смотреть вниз, хоть взгляд сам собой соскальзывает на лавы отсветы.       И мост шатким кажется, как никогда.       Волосы Ворина – длинные. Нерайя сосредотачивается на них и почти не вспоминает о том, что когда-то, совсем не давным-давно, побаивалась высоты. Думает отстраненно, с неуместностью пронзительной до очередного смешка, что когда-нибудь тоже косу ему заплетет. Хотя бы одну, пусть бы самую простенькую.       Под ногами – пропасть огненная.       За спиной – грань кошмарного сна.       Они оборачиваются лишь единственный раз, у самых врат, когда голова Акулахана с грохотом оглушительным раскурочивает ребра медные и позвоночник, выточенный из известняка и равных камню стволов давно мертвых деревьев. Голем, поглощаемые жидким пламенем, под весом собственным рассыпается на куски, не поддерживаемый более ни силой почти божественной, ни самим Сердцем мертвого божества.       Из реальности истирает себя.       Но это – ещё не всё.       Далеко не всё.       Неревар не чувствует, но предчувствует. Ощущает нечто, знакомое смутно и в то же время – невероятно, прежде, чем Ворин двери распахивает, и перед ними расстилается неестественная тишина.       Плотная.       Опутывающая песнью сумеречной.       Росой предрассветной.       Веки покалывающая незримым светом луны и звезд.       Как когда-то давно в точности, что не неожиданность вовсе. Пророчество ведь исполнено. Не совсем так, как задумано, да исполнено.       Нет больше живых богов.       Есть Айем, есть Векх и есть Сехт. Маги могущественные, не простые отнюдь, да смертные.       Не всесильные вовсе.       А живых богов больше нет.       Совсем нет.       Есть Ворин, но нет Шармата. Нет безумца в маске златой, что убивает живых, чтобы грезить о мертвецах.       И Нумидиума второго нет.       И Сердца мертвого бога здесь и сейчас тоже нет, да то, что его исчезновению предшествовало, истончило реальность наверняка. Презреть позволило условности. Лишь волей, божественной взаправду, сломить барьеры, отделяющие смертный мир от Обливиона.       Явиться во плоти.       Нерайя знает, что происходит: она этой встречи ждала. Ожидала с тех самых пор, как себя по-настоящему ощутила, осмелилась пророчества по-своему трактовать, да не получила напутствия иного, кроме самого первого, того, что затмило шторм.       Ни знака.       Ни слова.       Ни образа.       Ни во сне, ни наяву. Ни в святилище покинутом, ни в пещере, что пристанищем последним стала для всех тех, кого эшлендеры почитают ложными Воплощениями. Ни даже тогда, когда довелось вновь коснуться кольца, не на женскую руку ковавшегося, да хозяина признавшего, охватившего палец столь же плотно, сколь годы и годы назад.       Азура ей доверяет по-прежнему. В мере не меньшей.       Всё так же: чуть больше, чем прочим.       И по-прежнему не без причин.       Для разговоров, конечно, не лучшее время. Совсем не время. Только вот Матери Роз невозможно отказать.       Ей подобные разговоры по нраву.       Теперь уже Нерайя вперед выступает, Ворина, чуть оцепеневшего, ведет за собой, внимания не обращая ни на двери, затворившиеся своевольно и накрепко, ни на мир выцветающий, остывающий, перегорающий сумеречным серебром. Ладонь чужую поглаживает ободряюще большим пальцем. Замирает, до середины залы не дойдя, и выслушивается в тишину, нутро разъедающую.       Рассыпающуюся в единый миг переливами музыкальных подвесов.       Звоном струн.       Мелодией отдаленной, что и лучшему барду не повторить.       Воздух сгущается дымкой белесой, расцветает полупрозрачной лазурью самых тонких вуалей нежней, призраком полного неба звезд, и с гарью пепельной мешается запах роз, сладость изысканных благовоний, свежесть леса хвойного после дождя и морского прибоя. Стебли иллюзорные по полу и стенам расстилаются, заполоняют всё вокруг, наливаются жемчужинами закатных бутонов.       Азура появляется из ниоткуда.       Данмеркой.       Серокожей и огнеглазой, облеченной в поздние сумерки, морок звездный и лунный свет. В волосах её, рассыпающихся по плечам ночным небом, венцом расцветают всё те же лазурные розы, родом из Лунной Тени.       Из садов прекрасных, что Неревар никогда не видал.       Что за возвращение – не худшая плата.       – Госпожа, – Нерайя не кланяется наигранно, но склоняет голову: Азуре не нужно подобострастие.       Азура не требует лести.       Азура не жалует лжи.       – В иных обстоятельствах я бы могла сказать, что ты встретил свою судьбу, – голос Королевы Ночного Неба переливается звоном хрустальным, растекается эхом двоящимся. – Что пророчество свершилось и ты свободен, – вопреки бесстрастности тона, губы её кривит улыбки тень. – Но что-то подсказывает мне, что ты с этим не согласишься.       Неревар поворачивает голову набок:       – Не соглашусь.       Ворин застывает вовсе. Словно бы даже не дышит – только пальцами перебирает уловимо едва.       – Невозможно освободиться от своей судьбы, – продолжает Нерайя, глядя в глаза немигающие. Не выражающие ничего. – Невозможно освободиться от сути собственной, – прохлада сумеречная, однако, омывает, а не пронизывает: успокаивает горло пересохшее не хуже воды глотка, усталость по капле растворяет мягким зельем. Руку правую расслабляет, пальцы позволяет почти разжать. – Что же до пророчества – мне привычно дела доводить до конца. Не оставлять возможностей для трактовок иных, кроме истинной, что, как я смею предположить, доставит вам немалое удовольствие.       Совершенно особенное.       Во многом – личное.       – Не только удовольствие, – подмечает Азура, читая без труда между строк. – И не только мне.       – Разумеется, – ухмыляется Неревар.       Недостаточно ведь сил лишить.       О, нет.       Никогда не было достаточно. Ни в одной, даже самой скверной вариации грядущего: предатели не заслуживают пощады.       Азура знает, что богов самоназванных ждет.       Каждого.       Бессилие – это одно. Бессилие можно и утаить. Выписать красками героическими, лицо сохранив, если не возвеличив себя ещё более. К тому же, едва ли хоть кто-то в здравом уме посчитает бессильными взаправду уже не живых богов: им хватит умений иллюзию незыблемости сути собственной сохранять ещё долгие годы.       Если не подтолкнуть.       Бессилие ведь – дело одно. Падение – совсем другое.       Падение прилюдное.       Падение позорное.       То, что перечеркнет историю лживую, в скрижали времен вписанную кровью и серебром. Вытравит. Из умов и сердец вон вышвырнет.       Обратиться заставит к богам иным.       К богам былым.       Отвергнутым, да не оставившим.       К богине, что предсказала всё, что напутствовала. Что не отвернулась от народа своего вопреки предательству, что вернула того, кто сумел богов ложных разоблачить. Справедливость восстановить.       И не только.       Прекрасная сделка. Обоюдно удобная.       Прежней не хуже.       – Однако мор ушел, и золотой мед солнечного света пролился на землю. Пророчество всё же свершилось, – Азура поднимает руку, и на ладони её расцветает новый бутон, сияющий небесным перламутром. – Это достойно награды.       Неревар делает в сторону мелкий шаг, Ворина собой заслоняя.       И плевать, что бессмысленно.       Что комично – плевать.       Это игра ведь, не более. Очередная условность. Формальность. Всё уже решено. Уже дозволено, даже если и не было задумано изначально.       И крайне неосмотрительно промолчать, благодарность не выразить. Не только за дозволение.       За возможность.       – Моя награда уже при мне, госпожа, – заверяет Нерайя, голову склоняя вновь. Намеренно не глядя на формы, что полупрозрачные лепестки обретают. – Ведь это вы позволили ей оказаться в моих руках, позволили себя и не только себя помнить, – пряди на затылке колеблет беззвучный вздох. – Принять иную не посмею.       Это ведь – намного больше, чем любая награда иная.       Намного больше, чем всё.       Всё абсолютно.       – Посмеешь, ведь не я одарила тебя, Неревар, – возражает Азура с мягкостью непреклонной. – То верности и веры дар. Упорства… – она прерывается, и Неревар кожей чувствует, как взгляд немигающий выше скользит. Ощущает, как напрягается Ворин. – Всё же никто не молил о твоём возвращении столь же истово.       Всему вопреки – молил.       Проклинал, но молил.       Умолял.       Азуру, а не кого-то другого.       Отказался от намерений своих. От всего, что замыслил, отрекся. Сердце мертвого бога отверг, от грез сладких до боли очнулся. Сам. По воле собственной. Стоило лишь явиться не пророчеств вершителем – другом, о былом напомнить, путь иной указать.       И этого достаточно.       Нерайя пожимает ладонь чужую легонько и прикрывает глаза, уловив пожатие ответное: всё в порядке.       Всё хорошо.       – Я создала условия, не более того: всё остальное – ваш дар друг другу. Дар не мой, пусть и, не скрою, мне приятный, – смех негромкий Королевы Ночного Неба, благосклонности неприкрытой исполненный, всякому смертному ясный, шелестит весенним дождем. Искрами огня магического потрескивает. Неревар поднимает взгляд, чтобы вновь встретить взор немигающий. – А в знак моей благодарности, расположения моего и благословения прими же дар иной. Подойди и возьми свою награду.       Неревар не желает Ворина оставлять, да выбора другого нет: неразумно перечить богине. Опрометчиво весьма. Да и ни к чему. Старый друг, однако, всё понимает: пальцы раскрывает, подталкивает ненавязчиво.       Над ладонью Азуры мерцает кольцо.       Словно осколок ночного неба. Переплетение тонкое призрачного серебра, обрамляющее отражение бездны, скрывающей в себе сотни звезд.       Сотни огней Обливиона.       – Оно прекрасно, госпожа, – выдыхает Нерайя.       Банальность, однако Азуре приятно подобное слышать, коли слова искренние. Всё же и боги слабостей не лишены.       А кольцо и впрямь прекрасно.       Повинуясь жесту плавному Матери Роз, оно опускается в раскрытую ладонь Неревара. Не ледяное – прохладное. В первый миг – невесомое, едва материальное, точно прикосновение Азуры самой.       Что по кромке шрама скользит.       От скулы – к нижней челюсти.       – Не только, – молвит Азура, и смотрит не в глаза – много глубже. От близости её не веет живым теплом. – Будущее окутано туманом, Неревар: воля твоя крепка, да спокойствия не ждите долгих лет.       Предсказуемо.       Почти ожидаемо.       Ресдайн – всё ещё часть Империи, и пока этого не изменить. Нельзя действовать слишком резко. Неосторожно. Карты следует подменить, не переворачивая стола, хоть и придется сыграть несколько грубо в нюансах.       К тому же, опасность может не извне прийти – подняться изнутри.       Что даже более вероятно.       Не всем ведь придется по нраву то, что Трибунал ждет. Не все примут и перемены иные, перемены необходимые и неизбежные.       Впрочем, никто и не говорил, что будет легко.       А время ещё есть.       Как ясно теперь: даже больше, чем думалось.       – Защитите мой народ, – не повелением раздается, но просьбой. – Защитите эти земли. А теперь иди, – Азура вновь ухмыляется, глаза снисходительно прикрывает и поправляет себя. – Идите. Идите и вершите свою судьбу.       Вот и всё.       Нерайя смыкает веки.       Прохлада сумеречная отступает пред жаром огненных недр. Прикосновение Матери Роз разлетается пепельной дымкой. Лишь кольцо остается в ладони, набирает плотность и вес, свойственные для части реального мира.       Правая рука, наконец, разжимается.       Разрубатель, однако, не ударяется об пол: Нерайя успевает перехватить выскальзывающую рукоять.       – Ты прав, – она оборачивается к Ворину. – Оставлю себе как трофеи.       Ответом ей служит смех чуть нервный.       Неровный.       Облегчения полный.       Задерживаться дольше бессмысленно. Опасно едва ли: Нерайя почти уверена, что явление Азуры остановило лавы бег, однако проверять сталось бы безрассудством напрасным.       Разрубатель отправляется в укрепленные ножны.       Ворин перехватывает Призрачный Страж за запястье и абсолютно бесцеремонно закидывает себе на плечо, пока Нерайя растирает затекшую руку. Не то чтобы ей действительно нужны были эти дрянные трофеи, и без них можно было бы обойтись, но с ними некоторые сцены следующих актов обретут весьма интригующий антураж. По крайней мере, одна сцена точно.       Что куда ближе прочих.       Они выходят из залов, что Ворин не покидал сотни лет, взявшись за руки. В метре от двери по плитам каменным расстилается пепел, не бывший Гильвотом никогда.       – Я сожалею, – шепчет Неревар.       Не о том существе, что пеплом рассыпалось – о Гильвоте настоящем, что остался в далеком прошлом. Да и не только о нем.       – Как и я, – отзывается Ворин.       Нерайя знает: он сожалеет о много большем.       Крепость пустой кажется. А, быть может, не кажется: на пути не встречается никого. Ни живого, ни мертвого. Этаж сменяется этажом, металл укрывает камень, и жар огненный остается далеко внизу.       Ворин нервничает.       То замедляется, то ускоряет шаг. Посматривает искоса. Хмурится.       Нерайя с волнением чужим не в силах сделать ничего – только рядом быть. Держать за руку. Делать вид, что ничего особенного не происходит.       Осталось совсем чуть-чуть.       Последний переход.       Коридор последний.       И дверь.       Скрип – тот же в точности, пробирающий до костей. Одинокий только. Разрывающий тишину, а не вплетающийся в рев исступленный бури пепельной.       Воздух чист.       Спокоен.       Лишь под ногами пепла гладь шелестит.       Ворин вдыхает полной грудью, зажмуривается и голову запрокидывает, распахивая глаза. Замирает. Нерайя и сама устремляет взор ввысь.       Над ними – небо.       Небо и звезды, не искаженные рябью сна.