Празднества и почести

      В рассветных сумерках ожидание осыпается пеплом.       Свершилось.       Рукав сорочки ночной цепляется за курильницу, благовония вздрагивают, и на ткани небеленой, совсем простой, расползается смазанный след. К аромату черного пыльника, мускуса жучиного и смолы плакучника примешивается запах гари.       Неподходящее одеяние.       Неподобающее.       Ни вышивки тонкой, ни драпировок изящных, ни мантии. Сорочка грубая, обыденная-обыкновенная, и ничего кроме, разве что на запястье поблескивает браслетом крупного жемчуга нить.       Да медлить нельзя.       Нельзя отвлекаться.       Госпожа простит и отсутствие ритуальных одежд, и безыскусность самого ритуала. Пусть традиции нерушимы, ныне – особенный день.       Особенный час.       Час, когда госпожа сама приказала спешить, всем, чем возможно, брезгуя, ибо не будет второго такого часа и второго такого дня, а празднества и почести приличествующие – Хогитума незыблемый удел. Традиция, отнюдь не условие.       Условие же – искренность.       Желания жар.       Намерений.       Пламя пожирает роз лепестки иссохшие без остатка, исходит чадом пророчеств топких строк, что взмывает к крыше юрты призраком бесплотным. Хмарью пепельной. Нибани всматривается в горькую пелену до боли, но не видит в ней ни прошлого, ни будущего.       Путь пройден, и некого вести.       Не к чему.       – Свершилось, – раздается не в голове, не везде и нигде – за спиной отчетливо. Нибани замирает, обернуться не смея, и вдох обрывается, в горле застревает комом, и от сердца разливается сладость терпкая шейна выдержанного хмельней. – Пророчество исполнилось так, как должно было исполниться. Так, как угодно мне.       Голос госпожи – негромкий.       Спокойный.       Прекрасный неизъяснимо.       По плечам – холодок не от сквозняков извечных. Не от страха отнюдь.       От восторга трепетного.       Госпожа никогда не являлась так. В мыслях шептала, видениями обволакивала, примеряла чужую плоть и устами чужими вещала, голосом чужим, голосом порой собственным, но никогда не снисходила. Не представала наяву в обличье истинном.       В смертный мир не вплетала Лунную Тень.       – Неревар Возрожденный встретил свою судьбу, и судьба ему покорилась, – продолжает госпожа, и Нибани слышит за словами, что двоятся эхом топким и песнью пленительной, шаги невесомые, шелест ткани едва уловимый. Едва существующий. Подобный ветра говору средь пепельных равнин. – Всё случилось так, как должно было случиться давно, и я тому свидетель, – волосы на затылке колеблются, повинуясь ритму движений, плавных невообразимо, близких невероятно. – Волю мою исполнив, Неревар Возрожденный Сердце бога освободил, богов ложных и лживых сил лишил, что им никогда не принадлежали, усмирил ветра моровые, мор прошлым горестным обратил и вернул себе то, что ему принадлежит по праву. Справедливость вновь торжествует, так возрадуйся же, дитя.       Морок дымный наливается серебром.       Нибани вздрагивает.       Вспоминает Нереварина. Взгляд её больной, слишком, слишком потерянный, жестов ломкость и горечь слов. Снов тревожный саван.       И жалость.       Жалость необъяснимую. Слишком понятную. Совершенно недопустимую. Невозможную. Неправильную. Голову морочащую то ли правдой, что пророчествам и тысячам лет преданий идет наперекор, то ли ложью, что от истины не отличить.       Жалость, что племени названная дочь выучилась прятать искусно на людях, да наедине ни разу не осмелилась укрыть.       Всё то, что не сгубило.       Не отвратило.       Не помешало исполнить предназначение.       И вернуть себе то, что по праву принадлежит. То, о чем Нибани не ведает. То, о чем и помыслить боязно, ведь догадка, слишком скверная, слишком жуткая разум раной не сросшейся бередит.       Ведь Неревар Возрожденный не просто встретил свою судьбу.       Судьба ему покорилась.       Подчинилась. Склонилась. Хребет собственный переломила, вывернула себя наизнанку, желанию Возрожденного потакая.       Невозможное реальностью обращая.       Потому что всё случилось так, как должно было случиться давно.       И Нибани не знает, как именно должно было случиться, но догадывается, коли судьба покорилась, коли справедливость вновь торжествует, а Возрожденный вернул себе то, что ему по праву принадлежит. Племени названная дочь не стала бы жалости своей потакать едино, но обмолвилась в трансе ритуальном на вечерней заре после третьего испытания, что тот, кем она когда-то была, хотел бы всё исправить. Что тот, кем она когда-то была, иной судьбы пожелал бы для друга, что не предавал, ведь предначертанное – до боли несправедливо.       В память о прошлом, что случилось тысячи лет назад.       О смерти чужой и собственной.       Под грудиной вздымается тошнотворное-липкое. Недостойное.       Госпожа не ответила на тот вопрос.       Ни разу.       Словно не услышала. Услышать не пожелала.       А сейчас боязно спросить.       Боязно ответ услышать. Иль не услышать вновь. Неудовольствие вызвать настойчивостью чрезмерной. Ненужной.       Ведь госпожа спокойна.       Не гневается.       Не печалится.       Поит хладным своим теплом.       Всё ведь случилось правильно. Всё ведь свершилось единственно верно, так, как угодно ей, и пророчество исполнено.       Исполнено так, как и было задумано.       Иначе ведь быть не могло. Иначе и не могло случиться. Справедливость вновь торжествует под милостивой её рукой.       – Однако путь Возрожденного не окончен, – шепчет госпожа, и голос её ласкает ухо нежностью иного мира.       Нибани почти ощущает легких локонов ночную темень.       Пламя искрится изморозью, оседает, теряя жар, растекается тончайшим кружевом, пол земляной оплетая. У колен наливается словно бы чередой цветочных бутонов, отливающих перламутром закатных лучей.       Чудом, что мир не видывал сотни лет.       Благоволением истинным.       И не важно на самом деле, что Нереварину по праву принадлежит, совершенное не важно, – важно лишь то, что госпоже это право угодно. Что справедливость вновь торжествует. Что из ничего вновь расцветают благословенные розы родом из Лунной Тени.       Не Нибани спорить с госпожой.       Не Нибани перечить истинному Возрожденному.       Даже если то, что ему по праву принадлежит – то самое, что разум ужаса заволакивает мутной рябью.       – Посмотри на меня, дитя, – приказывает госпожа, и Нибани повинуется, не позволяя себе ни малейшего промедления. С желанием искренним, вытесняющим и сомнения все, и страхов неясных тень.       И сердце замирает.       Прежде ей доводилось видеть госпожу во снах. В грезах зыбких. За грядущего текучим пологом. Но никогда – в реальности.       Лицо Азуры исполнено не-смертной красотой.       Ослепительно-идеальной.       Невозможной для женщины живой, для создания из плоти и крови. Завораживающей Обливиона поволокой изменчиво-неизменной, точно из камня высеченной, до глади зеркальной отполированной и вместе с тем – колеблющейся дымкой тумана предрассветного.       Глаза – рубины огненные.       Капли кровавых слез.       – Прежде ты вела Возрожденного, ты наставляла его на пути пророчеств, – госпожа склоняется, касается лба Нибани тонкой своей рукой, одновременно и теплой и ледяной. Не мертвой и не живой. Одеяния её, подобные ночному небу, переливаются легчайшими вуалями, клубятся дымом жертвенных костров, обволакивают звездным светом. – Но с этого часа, с этого дня он поведет тебя.       Нибани чувствует, как кружево полупризрачное оплетает её колено и тянется ввысь, к ладони раскрытой. Густеет и тяжелеет.       Пальцев касается шелк лепестков.       – Многое ещё предстоит, – Азура улыбается, и Нибани вновь замирает не в силах взгляда от глаз немигающих отвести. От изгиба губ мягкого.       Ей бы запомнить.       Запомнить всё.       Всё абсолютно. До деталей мельчайших, чтобы в памяти лет вышить, предания грядущего восторгом встречи неугасающим наделить, хоть и самому искусному сказителю неподвластно словами смертных описать величие госпожи. Не будет ведь второго такого часа и второго такого дня. Не распустится вновь на ладони бутон розы сумеречной.       – Неревар Возрожденный защитит мою землю. Защитит мой народ. Будет волю мою нести, как прежде, а ты поможешь ему, – госпожа улыбается всё так же мягко, да в ладонь врезается шипов колкость. Расцарапывает, пусть и не до крови. Не ранит в действительности, да об иной стороне служения напоминает, позабыть не позволяя, как не позволяет о ней позабыть и взгляд нечитаемый немигающих глаз. – Принесешь детям моим благую весть, слова мои передашь и в доказательство истины сказанного – дарами моими одаришь.       Теми, что юрту укрыли цветущим пологом.       Мерцающим.       Переливающимся.       Хрупким невероятно, да ценнее злата для всякого, кто волю чтит госпожи. Дороже мира смертного всех сокровищ.       В мире смертном невиданного с тех пор, как Неревар навеки глаза закрыл.       – Однако, – взгляд госпожи тяжелеет, сдавливает словно бы шею воротом слишком узким. За спиной её встает тень чернее ночи безлунной, страшнее Шармата проклятых снов, и голоса эхо двоящееся опускается до рокота разъяренных вод. До шепота бури грезящейся. – Ты должна запомнить, дитя: пророчество исполнилось так, как угодно мне. Так, как ему суждено было исполниться, – в глазах, мерцающих кровавым пламенем, отражается давний гнев, некогда обративший кожу кимеров пеплом. – Горе тому, кто усомнится в словах иль делах Неревара Возрожденного, ибо всё, что делает он, он делает ради народа моего, ибо он несет волю мою и мое благословение.       Нибани склоняется поспешно, сбивая курильницу. Почти падает лицом вниз, к груди розу сумеречную прижимая. Зубы сжимает, дыхание равное силится усмирить, ведь ей ясно всё то, что звучит между строк.       Госпожа уловила её недоверие.       Её страхи.       Сомнения.       Госпоже это всё не угодно, как был не угоден оставленный без ответа вопрос.       Однако госпожа милостива. Бесконечно милосердна в мудрости своей, в своём великодушии, потому не наказание – предупреждение. Потому дар – залог решений верных грядущих дней. Госпожа способна простить сомнение краткое вере истовой, коли одуматься, поклясться не оступаться впредь.       – Как вам будет угодно, моя госпожа, – шепчет Нибани, спины не разгибая. Обещает запальчиво. – Я вас не подведу.       Неважно, что Неревару принадлежит.       Неважен и ответ не случившийся.       Даже если худшие опасения – истина, если племени названная дочь и впрямь приведет за собой Шармата, значит, так суждено. Так угодно Азуре. Таков замысел её.       Значит, иначе и не могло случиться.       И не дело Нибани – судить. Дело её – помогать словом, советом. Племени не только собственному волю Азуры нести.       – Конечно, не подведешь, – перекатывается у уха вновь шепотом ласкающим.       Тающим.       Иссякающим чадом пророчеств топких строк.       В следующее мгновение Нибани понимает: в юрте, кроме неё – никого. Госпожа ушла, оставив после себя лишь хлад изнанки мира и десятки роз сумеречных, изнутри поблескивающих огнем вечерней зари.       Распрямиться – тяжело.       На ноги встать – почти невозможно.       Однако необходимо, ведь служение – не только близость, иным недоступная, но и обязанность, коей не пренебречь. Коею вновь поклялась исполнять со всем прилежанием, в который раз клятву первую подтвердив.       Нибани прячет на груди свою, совершенно особую розу, лишь для неё распустившуюся, набирает полные руки цветов, внимания не обращая на царапины новые, откидывает полог и на негнущихся ногах выходит к племени в первый рассветный час как есть – в сорочке небеленой, замаранной пеплом, изорванной по подолу колкостью не иллюзорных отнюдь шипов. Вокруг юрты не найти пустого места.       Сул-Матуул стоит ближе всех.       Смотрит пристально.       – Свершилось, – возвещает Нибани с торжественностью приличествующей, хоть голос до сих пор дрожит. Руки протягивает, вздымает над головой, дозволяя увидеть всем призрачный шелк невесомых бутонов, мерцающих бархатом сумеречным и пеплом седым.