Отдающие горечью пепельной

      На кончиках пальцев расцветает иней.       Шнур на запястье охватывает.       Край рукава.       Это кажется даже забавным, пока Нерайя не понимает, что именно происходит. Не осознает до конца.       Прохлада – мягкая.       Манкая.       Окутывает, грудь не сдавливая. Жар отгоняет-иссушивает. Позволяет свободно дышать, цепенеть, в ощущениях растворяясь.       В памяти.       А память предает. Как и мысли собственные. Образы едва уловимые того, что случилось, и того, чего не было никогда, ни в прошлом не позабытом, ни на границе яви и сна, реальность застилающие мутной пеленой. Заставляющие смотреть, но не видеть.       Словно не замечать.       Иней не успевает обжечь по-настоящему. Не успевает рубаху выморозить. Выругавшись сквозь зубы, Нерайя разрывает плетение чар, как только прохлада зыбкая оборачивается колкостью вредозобника и розовых шипов.       По краю купели – тонкий налет, выбеливающий темную древесину.       В самой же купели – лед.       И, если у противоположенного края – едва схватившаяся корочка, то под рукой – слой пальца в четыре толщиной. А, быть может, и больше: чем прозрачнее лед, тем сложнее сказать наверняка. Хорошо хоть купель – деревянная, а не каменная: тепло держит хуже, но и проморозить её до основания настолько примитивным заклинанием нелегко. Особенно по случайности.       По оплошности досадной.       По счету – второй.       Первой касания обжигающие таятся на дне, инею ниже опуститься не дозволяя, лед разъедают по краям. Поблескивают паром, осевшим на стенах и на колоннах неровных, бугрящихся переплетениями корневищ, в воздухе переливаются густой взвесью, расцвеченной полудюжиной свечей.       Взвесью влажной.       Топкой.       И липкой.       Легкие забивающей жаром, стоит голову приподнять.       Жаром достаточным, чтобы без труда догадаться, что пошло не так в первый раз, что во второй побудило использовать формулу иную принципиально, простенькую невероятно, понятную и самому неусидчивому ученику. Бесспорно-эффектную, незаменимую, если цель – банально покрасоваться пред теми, кто в магии ничего не смыслят, порой – действительно уместную, если необходимо поверхность лишь охладить, и в то же время – куда менее эффективную, если работать с хоть сколько-нибудь значительными объёмами, что необходимо остудить равномерно. Однако не требующую ни пристального внимания, ни контроля.       Прощающую.       Навредить почти неспособную, если что-то пойдет не так.       Нерайя отряхивает руки, выдыхает и с силой растирает лицо: идея была хороша. Она до сих пор хороша чисто теоретически, однако небрежность исполнения внесла правки свои: в таком виде вода охлажденная на дно уже не опустится. По крайней мере, в ближайшие полчаса. Лед растает рано или поздно, да вряд ли вовремя.       Необходимо сосредоточиться, отбросить мысли несвоевременные и исправить всё это.       Пар убрать.       Иней.       Влагу лишнюю разогнать и жар.       Лед растопить так, чтобы не осталось ни следа. Так, чтобы казалось, будто бы всё с первого раза получилось пристойно. Так, чтобы Ворин не заподозрил ничего.       Незачем дорогого друга ещё больше волновать.       Всё ведь хорошо.       Всё в порядке.       Она справится с собой. Всегда справлялась.       Почти всегда.       Сейчас ведь не справилась на самом деле. Уже не справилась. Совсем не справилась. И оплошностей череда здесь почти ни при чем, ведь каждая – следствие, а не причина.       Она лишнее умудрилась сказать.       Выдать себя отчасти.       Сбежать.       Пусть бегство – оправданное. Объяснимое. Словно бы и не бегство вовсе, не предлог, равно уместный и благовидный.       Им действительно необходимо привести себя в порядок.       Пепел смыть.       Копоть.       Грязь.       Им обоим, ведь это почти божества не касалось по-настоящему ничего, даже кровь чужая. Обволакивало, не марая, сотни и сотни лет. У смертного же Ворина Дагота и мантия вся в пыли, и волосы сбившиеся слиплись на шее колтунами, и на коже – сплошь разводы от сажи и пота. О себе самой не стоит и говорить.       Пальцы тянутся по привычке к вискам, да вместо прядей спутанных встречают плотные кос плетения. Не то что не дернуть – не ухватиться.       Следовало тоньше действовать.       Аккуратнее.       Отвлечь исключительно настоящим, прошлого не касаясь вовсе. Подобрать правильные слова. События не торопить. Разум чужой, тревогами окутанный, не смущать ни решениями вполне естественными, ни жизни отнятой осколками, пусть бы и хранящими в себе лишь свет минувших дней. У них не память – без счета поминальных плит на двоих, и это Нерайя приучила себя о горечи почти не думать, научилась её почти не замечать, это с ней почти ничего не случилось, а Ворину вновь нужно время привыкнуть.       К миру привыкнуть.       К себе.       С реальностью, переменившейся безвозвратно, свыкнуться. С тем, что жив снова. Смертен. Свободен. С тем, что есть шанс хоть что-то исправить, грядущее своими руками изменить, что он сам отныне – взаправду грядущего часть неотъемлемая.       Слишком важная, чтобы ей рисковать.       Или, по крайней мере, позволить риск больше собственного.       Последнее, конечно, Ворину не понравится, но Неревар не собирается ни опасения свои оглашать, ни с выводами спешить: ни к чему.       Пока – ни к чему.       Эта ночь – не показатель отнюдь. Слишком длинная. Изматывающая. Нерайя не умеет мысли читать, не умела никогда, даже в прошлом не позабытом, да в том нет никакой нужды: она не слепа. Она видит движений чужих остроту, слышит тон то неестественно-ровный, то искрящийся отголосками чувств, тщательно подавляемых, ощущает едва ли не кожей волнение нервозное. Ей и самой немного не по себе, хотя с ней ничего на самом деле и не случилось, совсем ничего, а дорогого друга выдержка подводит не без причин, и сдержанность вновь привычная трескается, словно лед под пальцами.       Ему нужно время.       Девять дней – едва ли уместный срок, едва ли достаточный, однако дольше медлить не выйдет. Представление не остановить: Нереварин должна явить себя миру, о победе над Дьяволом возвещая, к Вивеку устремиться на поклон. Пусть она и идет на своих двоих, нет больше пепельных бурь. Нет чудовищ пепельных. Путь обратный короче, путь обратный быстрее, а скальные выступы за шахтой Яссу – последнее место, где можно появиться незаметно из ниоткуда, мнимую достоверность пути сохранив.       Девять дней – срок ничтожный.       Едва ли достаточный.       И всё же – хоть какой-то срок. Хоть какая-то передышка.       Много больше, чем ничего.       Лучше, чем ничего.       Если Ворин справится с собой, – всё пойдет своим чередом, так, как и было задумано, так, как и было обещано, а, если не сумеет… Неревару непривычно через слова свои переступать, обещания свои нарушать, обещания непритворные, обещания искренние, те, что трактовок двойственности не предполагали никогда, те, что нарушить никогда не планировал, даже мысли не допускал, да риск неоправданный хуже стократ пятна очередного на совести, запятнанной давным-давно.       Она справится, а Ворин поймет.       Не одобрит, но поймет.       Всегда понимал.       За дверью – шаги. Нескрываемые, да слишком тихие, слишком аккуратные, чтобы раньше получилось уловить. Слишком быстрые, чтобы теперь торопиться.       Невовремя.       Совершенно невовремя.       Впрочем, если судить непредвзято, Ворин и так задержался. Право на ошибку подарил.       Пусть бы и не нарочно.       Времени счет потеряв наверняка, в себе потерявшись отчасти. В сомнениях собственных.       В попытках сомнения те обуздать.       В руки взять себя.       Башня ведь совсем невелика, несмотря на возмутительное по меркам Телванни обилие лестниц и парочку потайных закутков: в ней не заплутать. Не засмотреться на виды сквозь ставни, накрепко затворенные. Не подивиться на паука механического из тех, что Ягрум конструирует на досуге, ведь для Ворина в традиционных автоматонах двемерских ничего любопытного нет, а новодел от конструкции привычной для Первой эры отличают лишь материалы менее долговечные.       Да и вещей на дорогого друга пошито пока немного, хоть заготовок, сметанных грубо, хватает, и каждая ждет точных мерок. Примерок. Отшито же самое простое. Банально-необходимое: пара рубах и брюки, сорочка ночная, исподнее, мантия свободная, не парадного кроя отнюдь.       Не из чего выбирать.       Что тоже необходимо исправить.       Завтра, вероятно. Не стоит откладывать на потом.       Нерайя расслабляется ровно настолько, чтобы это не казалось наигранным, и делает вид, словно прервала неудавшееся заклинание только что: вздыхает и давит на лед, будто бы проверяя на прочность. Не самое изящное решение, однако приемлемое. Вполне объясняющее и лёгкую невнимательность и остаточное напряжение, что не так-то просто укрыть. Ни в коей мере не подозрительное, не способное вновь тревогу чужую разбередить.       Ворин не спешит.       Стук негромкий – вежливости дань. Возвещение о присутствии, не требующее ответа.       Дверь открывается с легким скрипом.       – Осторожнее, – Нерайя приподымает голову, ухмыляясь. – Здесь немного скользко.       Жарко.       И влажно.       Реакция – ожидаемая. Особенно для того, чьей кожи ничего, кроме сухости раскаленной, не касалось сотни и сотни лет. Для того, кто до воды настоящей, не наколдованной, дотронуться не смел, глядел как на сокровище величайшее, хоть не испытывал в действительности ни жажды, ни голода. Словно путник отчаявшийся, наугад набредший на оазис посреди пустыни, на жизнь дарующий исток, что не смеет поверить себе, глазам своим, и плевать, что исток тот – мутная лужица иль четверть бочки малой в не новом бурдюке.       Здесь воды много больше, чем в бурдюке.       Много больше, чем в бочке.       Ворин замирает посреди проема, и Нерайя не может точно сказать, на что именно он смотрит: слишком быстро меняется направление взгляда. Слишком резко. Лица выражение остается неизменным, однако веки того глаза, что посредине лба, трепещут, хоть он и не видит в привычном смысле этого слова.       Впрочем, теперь едва ли видит вообще.       Отблески, возможно.       Тени.       Остаточные следы заклинаний или искры зачарований. Всё то, что может рассмотреть без особой подготовки любой другой столь же опытный маг, не более.       Разве что чуть быстрее.       – Это прекрасно, – выдыхает старый друг несколько мгновений спустя, глядя как пар обволакивает защитное поле, окружающее одну из свечей, а после переводит взгляд на Нерайю и повторяет вновь. – Прекрасно.       Неревар едва изгибает бровь.       Ухмыляется шире.       Внутренне же – застывает. Теряется на миг.       Взгляд – иной.       Тон – иной.       Ни неуверенности, ни неловкости. Как будто бы память и мысли скверные не одержали почти что верх с полчаса назад.       Ворин точно знает, что делает.       Что говорит.       И как.       – Что же ты скажешь, когда снова увидишь море? – Нерайя двусмысленность намеренно игнорирует, не позволяет себе засматриваться в янтарную глубину кровавых глаз.       О, да.       Она и впрямь лишнее умудрилась сказать. Выдать себя не отчасти. Сбежать.       Как же глупо, отнюдь не почти – постыдно.       Бессмысленно.       Без малого недостойно.       Ворин ведь уловил, разумеется, уловил. Не мог не уловить.       Не сумел бы.       И зацепился.       Слишком уж быстро пришел в себя. Слишком спорно то, что изнутри разъедало, вытравил да мысли привел в порядок.       Так, словно не ради себя отнюдь.       – Кто знает? – Ворин пожимает плечами, притворяет дверь и подходит ближе. Через локоть его перекинута пара вещиц знакомых, да словно бы не совсем правильных, объемных чрезмерно. Нерайя вскользь присматривается и понимает, что старого друга задержали не только думы о настоящем и о былом: он вещи выбирал, пусть ему выбирать на самом деле и не из чего. Не себе ведь выбирал – ей. Притом не взял первое, что попалось под руку, хоть она вообще ни о чем его не просила. – Возможно, рассыплюсь в банальностях или припомню пару изящных строк, а, быть может, потеряю дар речи и не сумею вымолвить ни слова.       Мантия – красная.       Обе мантии – красные.       И обе из мягкого полотна, что форму совсем не держит, кроя простого – домашнего, чтобы носить под пояс. Не примечательные почти ничем, похожие разве что сочностью цвета на мантии прежних лет, узором, что по подолу вьется отражением жизни давно минувшей золотом Дома Дагот да серебром звезд с изнанки мира. Ворин укладывает их вместе с сорочками на невысокую скамью, расправляет, чтобы не замялись, жестом настолько обыденным, что даже странно думать: он в башне этой прежде никогда не бывал.       Сотни лет обыденности смертной не видел.       Не помнил.       – Не скрою: я скучал по этим ощущениям, – Ворин присаживается рядом, хоть и ниже на ступень. Так, чтобы выровнять разницу в росте. Проводит кончиком ногтя по краю купели, соскребая тонкий налет, растирает его меж пальцев и щурится лукаво-ласково. – По всем и сразу. Однако, как мне кажется, задумка была иной.       Что очевидно.       – Верно, – Нерайя не видит смысла хитрить. По крайней мере, пока. – Отрадно, что всё это тебе приятно, однако подобное разнообразие ощущений, – она легонько постукивает о лед костяшками пальцев. – И впрямь не было задумано изначально, как бы мне ни хотелось теперь сохранить лицо, заявляя об обратном.       Нет ничего прекрасней правды.       Нет ничего проще.       Нет ничего сложнее.       Беспечно предполагать, будто бы старый друг не понял, за что именно зацепился, но она сумеет увести разговор, не допустить вопроса прямого. Бдительность чужую успокоить искренностью малой.       Ворин качает головой:       – В таком случае я бы хотел помочь, если ты позволишь.       Иней не магический вовсе, не зачарованный, хоть и магии несомненный плод. Не сотворенный – преобразованный, а всё равно тает словно бы нехотя, каплями мелкими растекается по пальцам, что тоже тянутся ко льду.       В проблесках янтарных кровавых глаз – восторг.       – Не откажусь, – признает Нерайя, позволяя Ворину прикоснуться к глади ледяной всей ладонью, холод полузабытый прочувствовать, перед тем, как начать плетение чар. – Только без резких движений.       Без новых неправильных слов.       Она прикрывает глаза, сосредоточившись будто бы исключительно на плетении, да всё равно поглядывает искоса на то, как дорогой друг губы сжимает, силясь хоть относительное спокойствие сохранить. Не поддаться эмоциям вполне понятным и объяснимым, пусть бы меру его возраста и трижды неподобающим. Скрыть смешок за глубоким вздохом удается едва ли.       Прикосновение – ненавязчивое.       Не столько физическое, сколько абстрактно-нематериальное.       Не соприкосновение разумов, не один сон на двоих, но нечто, близкое чрезвычайно.                   Прибоем поющее у ключиц.       Знакомое.       Не в настоящем – в жизни былой.       Нерайя, несомненно, ощущает тепло чужих пальцев, выплетающих тот же узор, движущихся рядом совсем, задевающих пальцы её скорее нарочно, нежели случайно, и в то же время намного яснее и ярче чувствует, как магия чужая рябью мягкой ласкает кожу, растекается по плечам, шрам оглаживает, что по кромке лица замесится. Не настаивает, но приглашает не рядом чары одни и те же творить – вместе, магию чужую через себя пропуская. Поддерживая и опираясь.       Ненужно совсем для столь простенького заклинания.       Обычно – ненужно.       Да ночь – слишком длинная. Слишком важная. Не будет ведь второй такой ночи более никогда, ибо пророчество свершилось, а силы, что морок сумеречный возвратил, вовсе не безграничны.       Прекрасное оправдание.       Уступка не ностальгии – усталости. Не желанию нечто полузабыто-знакомое ощутить – разумной предосторожности.       И лишь самую малость – прихоти пустой.       Слишком приятной, чтобы отказаться.       Слишком сладкой, чтобы отказать.       Нерайя понимает, зачем это Ворину на самом деле, да отпускает силу свою, искрами незримыми рассыпает её по плечам дорогого друга, демонстрируя максимально открыто и честно: всё в порядке. Всё хорошо.       Ей скрывать нечего.       Магия чужая захлестывает волной приливной, вибрацией равномерной, пробивающей подушечки пальцев. Нежностью, что в ребрах расцветает шелком глади пепельной и розовых лепестков. Мощью, растекающейся от грудины.       Нерайя наслаждается, не таясь, забирая изрядно, да отдавая не меньше.       Как и когда-то давно.       – Твоя магия стабильна, – отмечает старый друг. В голосе его не слышится удивления, да третий глаз, распахнутый недоверчиво, отражается в глади ледяной.       – Вполне, – отзывается Нерайя, склоняя голову набок. – Привычки подводят.       Не мысли.       Не чувства.       Не память.       Привычки всего лишь, если не углубляться в суть. Следствие подменить причиной.       Ворин хмурится.       – Ну же, не смотри так, – Нерайя усмехается, отвлекаясь на миг от чар, движением слитным проскальзывает по истончающемуся льду да обрызгивает водой натаявшей кисть чужую. – Мое тело молодо, и до недавних пор ни о каком систематизированном образовании касательно магических наук не шло и речи.       Речи вообще ни о каком систематизированном образовании не шло.       В караване ведь жизнь идет совсем иначе, нежели в благородном Доме. Не так, как в городе или в крупном поселении. Не хуже – по-другому. Как на ферме удаленной: ни наставников толком, ни учителей, кроме тех, кто родителями назвались, да тех, кто пожелали чему-нибудь научить из того, что сами знают. Книги – помощники неплохие, но практику по ним не освоить. Если бы мать сама не обладала даром, пусть бы и слабым, почти не развитым, позволяющим лишь фокусы на потеху толпе творить да защищаться, припугивая, не умела бы дар находить у других, первое столкновение с магией реальной случилось бы только вместе с возвращением памяти о жизни отнятой.       Мать старалась, да не научить большему, нежели самому известно.       Технику не поставить.       Нюансов не объяснить.       Вот магия и утекала, словно песок сквозь пальцы. Расщеплялась в формулах скверных. Растрачивалась в никуда.       – Разум мой справляется, однако тело само по себе ещё не отвыкло от того, какие усилия прежде необходимо было прилагать и для самых незамысловатых чар, – поясняет Нерайя неторопливо, не обращая внимания на пристальный взгляд чужой. Словно не замечая вновь приоткрывшегося глаза третьего. – Просто не следовало отвлекаться.       И это – не ложь.       Ни в едином слове не ложь. Не уловка правдоподобная – истина неопровержимая.       А что не полная, к случившемуся не применимая – то детали.       Последние льдинки истаивают. Отдаляться от силы чужой нет никакого желания, да не следует подобным злоупотреблять. Нерайя кивает Ворину и оба они закрываются друг от друга, покуда приятное покалывание во всем теле не обернулось головной болью. Заклинание завершает совершенно не изящный жест, от которого слои воды перемешиваются между собой с легким всплеском.       – Прошу, – Неревар приподымается со ступени, отвешивая ироничный поклон.       Представление, однако, не оказывает должного эффекта.       – После тебя, – Ворин улыбается тонко и подымается сам, отступает к скамье на шаг. Кивает ободряюще.       И смотрит.       Смотрит пристально.       Не поверил ведь ни на миг.       Слишком правильно они друг друга чувствуют. Слишком хорошо знают.       Слишком близко.       Нерайя смеется негромко:       – О, нет, я настаиваю.       Ситуация – странная, с какой стороны ни посмотри.       Взаправду забавная отчасти.       Оба грязные как пастухи, что неделю перегоняли стадо, то и дело отлавливая и возвращая к остальным особенно непоседливых нетчей. Оба желают себя в порядок привести.       И оба расшаркиваются.       Однако Нерайя знает, что всё это не просто так. О, нет. Нет-нет-нет. Ворин слишком хорошо знает её. Чувствует. Помнит слабости. И слабостями этими воспользоваться не прочь, коли ей на благо.       Как и когда-то давно.       Очень и очень давно.       Он мыслит верно: от теплой воды её, как и прежде, может разморить. Разморит обязательно. Бдительность же рядом с Ворином сама подводит, не распространится на него словно бы, стороной обходит.       Что не досаждает обычно.       В том ведь нет никакой нужды.       Не было бы и сейчас, если бы она сдержала себя, если бы лишнего не сказала. Если бы Ворин не пытался осторожно вывести её на разговор, что получалось из раза в раз обходить по дуге широкой, внимание на иное переключая.       Хоть она и не против поговорить.       Ей скрывать нечего.       От Ворина – нечего.       Сейчас всего лишь не лучшее время. Не лучшее состояние.       Его, разумеется.       Только его.       – Как и я, – старый друг опускается на скамью, отрезая все пути к отступлению. По крайней мере, так ему кажется.       Безосновательно совершенно.       Более выгодную позицию не занять, да и сбегать во второй раз уже не просто недостойно, не просто бессмысленно, ведь от настойчивости чужой не уйти. Не скрыться. Не заставить позабыть, оттягивая разговор. Ворина можно лишь убедить, что волнение его беспочвенно. Что всё не так, как показалось на первый взгляд. Что тревоги собственные взор хмарью пепельной застелили, исказили смысл прозвучавших слов.       Получится едва ли, однако стоит попробовать.       Лучше попробовать.       Ему ведь с собой примириться надо. С собой разобраться. Не с ней.       Она справится.       Сама справится.       – Тогда предлагаю компромисс, – Нерайя опирается о край купели и ухмыляется с нахальством колким-лихим. Движением отточенным перебрасывает волосы через плечо, потягивается абсолютно обыкновенно, естественно до крайности, не замечая намеренно, что рубаха, давно вымокшая до полупрозрачности, очерчивает тела рельеф, не оставляя простора воображению. – Здесь достаточно места для двоих.       И нечего стесняться, ведь оба они – меры взрослые.       Опытные.       В определенном смысле – даже более чем.       Ворин ожидаемо выдерживает взгляд прямой. Ожидаемо не смотрит вниз. Кивает, сохраняя на лице прежнее выражение благожелательного интереса.       Сдается.       – Действительно, – выдыхает будто бы незаинтересованно совершенно. Не смущенно вовсе. – Учитывая, что никто из нас уступить не намерен, не думаю, что мне удастся предложить лучший вариант.       Интригующий равно.       Манящий.       Желанный.       Не предосудительный ни в коей мере после всего, что было сказано в жерле Красной горы, после всего, что свершилось на границе яви и сна средь обломков памяти, однако волнующий до мурашек, всякой логике вопреки. Вопреки тому самому опыту.       В этой жизни не то чтобы, впрочем, разнообразному.       С натяжкой приятному.       Успешному, если руководствоваться здравым цинизмом. Не отвратительному. Скорее, не оправдавшему ожиданий, нежели дрянному взаправду.       Разочаровывающему.       Нерайя ослабляет шнуровку ворота и стягивает рубаху без какого-либо подтекста, не вспоминая ни о чем определенном. Не красуясь ни капли.       Оба они – меры взрослые.       Меры разумные.       Конечно, поддразнивать подобным образом – низко, да это самый простой способ внимание отвлечь. Эффектный и эффективный. Даже честный отчасти, ведь оба они окажутся в положении одинаковом абсолютно.       Уже оказались.       О, Азура.       На Ворина сложно не смотреть хотя бы мельком, как будто бы и не на него совсем. Взгляд отводить, не задерживаясь.       Под мантией его – почти ничего.       А плечи широкие.       Широкие восхитительно.       Конечно, прежде Неревар видел Ворина обнаженным не раз, всё же в купальнях в одежде рассиживаться не принято, однако то было давно и оба они были совсем другими. Смотрели друг на друга совсем не так. И, хотя Нерайя видела Ворина почти обнаженным уже в этой, новой жизни, она едва ли воспринимала его наготу в моменте.       «Едва ли».       Однако воспринимала.       Осознавала.       Только вот обстоятельства не располагали к тому, чтобы на осознании этом задерживаться, что позже приводило к мыслям определенного рода порой. К фантазиям, как думалось, недозволительным.       Как выяснилось, обоюдным.       – Тебя что-то тревожит, – не спрашивает Ворин.       Неревар не смотрит ему в глаза. Не смотрит и на шрам слева под пятым ребром, отчетливо-белесый на пепельной коже, неровный и выпуклый. От раны, что не сердце пробила, но легкое, заставила задохнуться в крови.       Раньше он не был настолько явным.       Настолько плотным.       Живым.       – Отчасти, – правда соскальзывает с языка легко.       Это ведь никакая не тайна. Факт очевидный, и отрицать его смысла нет: слишком длинная ночь. Слишком сложная, хоть всё и случилось так, как должно было случится давно.       А тревоги бывают разные.       Взгляд чужой-ответный на миг замирает на шраме посреди груди.       – Я всегда готов выслушать всё, чем ты пожелаешь поделиться, – отмечает Ворин словно бы ни к чему.       В должной мере непринужденно.       – Это не то, что стоит твоего внимания, – Нерайя покачивает головой, аккуратно складывает рубаху и опускает её под полку с мылом и травяными настоями. – Пустяки.       Отчасти – действительно пустяки значительные-не-значительные. И голос ровно звучит.       Спокойно.       Правдиво.       Настолько, что хочется отвернуться.       Однако Ворин больше не смотрит, сам отворачивается, снимает мантию окончательно одним движением обыденно-грациозным. Даже щеголеватым. В рефлексы въевшимся, выученным слишком давно, чтобы выглядеть нарочито.       Спина его – прямая, как прежде.       Рельефная более чем.       – Настолько незначительные, что ты то и дело хмуришься, – он не укоряет, не давит, и это, пожалуй, подкупает больше всего.       Буквально обезоруживает.       Однако идея сказать всё здесь и сейчас не кажется разумной. Это откровение может подождать и день, и месяц, и год, да хоть ещё с десяток лет – с ним некуда спешить. Оно никуда не денется.       Оно не требует ни ответа, ни подтверждения.       Важности в нем никакой.       По крайней мере, сиюминутной. Той, что в настоящем непременно должна прозвучать отражением несказанных прежде слов, ибо оно и без того звучит-отражается не в словах – в самой сути.       – Кажется, мне совсем не удалось тебя отвлечь, – тянет Нерайя, напустив в тон томно-игривых нот. Брюки падают на пол, чуть цепляясь за икры.       Теперь и на ней почти ничего.       Однако Ворин не оборачивается. Мантию замаранную сжимает в руках, разглядывая словно бы кривой ворот и рукава неровные, а снимать с себя то немногое, что осталось, не спешит.       Намек читаемый.       Ожидаемый.       Несмотря на то, что оба они – меры взрослые. Меры опытные.       А, быть может, «несмотря на» – формулировка неподходящая.       Быть может, «потому что» звучит верней.       Неревар принимает новое правило игры, вполне уместное, учитывая обстоятельства. Ни к чему вести себя прямо чрезмерно. Всё же оба они не только опытны – изрядно консервативны, почти до смешного консервативны в определенных вопросах, что бы ни шептали за спиной охочие до сплетен языки.       В недосказанности есть свой шарм.       Свое очарование.       Даже если это во многом – притворство, а не истинная стыдливость. Обоюдное развлечение, завязанное на чувствах, что глубже, сложнее простого желания, ведь в действительности им друг друга ничем не удивить. Плоть – всего лишь плоть. Однако трепет ожидания столь же сладок, сколь взглядов и прикосновений жар.       Не стоит торопиться.       Брюки и белье отправляются к рубахе – ткани не слишком маркие, так что всё это ещё можно попытаться отстирать: копоть и пепел отходят проще, чем та же кровь, каджитская краска или алхимические реактивы. Да и в целом вещами разбрасываться негоже. По крайней мере, теми, что к телу приятны, сидят ладно и выглядят пристойно.       А одеяния Ворина придется сжечь.       В первую очередь, потому что он сам того пожелал, и это – уже достаточная причина. Причина главная. Каждая последующая в сути своей – предлог, пусть не лишенный смысла.       Стремление чувства рационализировать.       – Почему же? – откликается Ворин, заслышав плеск. – Вид, безусловно, завораживающий, однако сегодня мы оба явно не в том настроении, чтобы это к чему-то привело.       Не в том настроении.       Не в том состоянии.       И не поспорить.       А у сердца всё равно вьется шелковая нить, ведь тон дорогого друга – глубокий бархатно. Упоения неподдельного полон.       Вода обволакивает приятной тяжестью, теплой настолько правильно, что губы изгибаются сами собой. Нерайя присаживается на внутреннюю ступень, облокачивается о стенку купели так, чтобы из-под воды едва виднелись плечи, и всем корпусом оборачивается к полке, ведь, как ей помнится, там, меж мылом и настоями, припрятан один занятный раствор.       – Можжевельник, ромашка или комуника? – спрашивает, вытянув тот самый керамический бутылек, полный наполовину.       Звук – сухой.       Шаги, едва уловимые, шорох, с которым ладони чужие опираются о купели край. Шелест волос и кожи.       – Ты слишком балуешь меня, – раздается намного ближе, почти за спиной.       Уровень воды поднимается постепенно.       – Брось, – усмехается Неревар, преувеличенно-заинтересованно разглядывая оставшиеся бутыльки. – Если так будет проще, не забывай, что в первую очередь я балую себя. Не предлагаю ведь лаванду или канет. Да и не держу.       То, что друг дорогой и сам от подобного не в восторге – вопрос иной.       – Увы, мне нравится всё, – признается Ворин бесхитростно, и, Нерайя уверена, улыбается вновь уголками губ. – Так что на твой вкус.       Тянет оглянуться.       Увидеть взаправду.       Однако сейчас это нарушит игру.       Выбор падает на можжевельник не только из-за запаха: в отличие от ромашки и комуники, настой его тяжелый, почти чёрный. От него останется хоть немного цвета. Нерайя опрокидывает в воду весь бутылек, а после взбалтывает второй, керамический, и отмерят от содержимого треть, что вытекает уже густой пеной.       Приподымается, облокачиваясь на край купели.       Оборачивается же лишь тогда, когда пена затягивает всю поверхность туманной дымкой.       Это выглядит непривычно. Чувствуется необычно. Ворин расположился напротив, и Нерайя по-прежнему старается на него не смотреть пристально чрезмерно, однако намеренно ногу вытягивает, задевает коленом колено его.       Слишком приятно.       Слишком тепло.       И мысли принимают слишком вольный оборот, ведь плечи у Ворина широкие восхитительно, и он чуть покачивает ногой, оглаживая её икру. Нерайя почти позволяет себе поверить, что все разговоры останутся на потом. По крайней мере, серьезные.       У Ворина, однако, план иной.       – Неревар, – начинает он мягко. – Если сказать – легче станет. Это твои слова.       Правильные до боли.       Честные.       И не сказать, чтобы не применимые к ней самой.       – Похоже, я совершенно не в состоянии следовать своим же советам, – Нерайя не позволяет себе замереть. Пальцами проводит по кромке воды, собирая на коже пены тонкую пленку да щурится расслабленно. – Не беспокойся – всё хорошо.       Всё в порядке.       А разговор этот может подождать.       Разговор этот должен подождать, да слишком сильно Ворин желает всё прояснить. Без остатка. Развеять пепел любых тревог. Если продолжит настаивать, придется уступить, чтобы не надумал себе ничего, хоть ночь это украсит едва ли. Да и облегчения не принесет.       Ворин отводит взор.       Хмурится.       Молчит, да молчание его нельзя назвать удовлетворенным. Оно – натянутая струна. Отчетливая незавершенность. Неревар понимает: старый друг не сдался, он паузу взял, чтобы подобрать слова, формулировку, наиболее близкую к идеальной, не укоряющей по-прежнему, не принуждающей ни к чему, но побуждающей лучше всякой просьбы.       У него получится наверняка.       Всегда получалось.       Когда Нерайя думает, что готова уже ко всему, Ворин чуть склоняется, протягивает руку и касается кончиками пальцев кончиков пальцев её. Смотрит прямо. Почти что строго, если бы не расслабленный абсолютно изгиб бровей.       – Я бы хотел кое-что сказать, если ты не против, – произносит на грани шепота.       Пылко и мягко.       Пламенно.       И как ему отказать?       – Изволь, – выдыхает Неревар.       В конце концов, ничего страшного не случится. Ничего непоправимого не произойдет. А, быть может, в каком-то смысле действительно легче станет.       Им обоим.       Глаза Ворина углями мерцают в неровном свете.       – Я не виню тебя, – молвит он, и голос его переливается без малого гипнотически. – Ни в чем, – пальцы его оглаживают пальцы её. – И считаю, что тебе не стоит себя ни в чем винить.       Шею охватывает ободом стальным.       Стоит ведь.       Стоит.       – Зря, – отрезает Неревар прежде, чем успевает остановить себя, унять жесткость чрезмерную. – Как я могу не винить себя, когда то, что ты ставишь себе в вину, взросло из последствий решений моих? – выдох глубокий рассекает ровный неправдоподобно тон. – Моих ошибок.       Нерайя отстраняется, всякое прикосновение разрывая. Облокачивается о купели край и голову опускает, не в силах выдержать взгляд чужой, не укоряющий ни капли, слишком открытый и честный, слишком понимающий. Что неправильно совершенно.       Ведь вина Неревара – исток.       Первый камень, обрушившийся по беспечности недозволительной, чье падение потянуло за собой иные, обернулось лавиной, что иначе не сошла бы никогда. Или сошла бы, но много позже. Тише. Бед меньше принесла бы стократ.       Всё случившееся – её ошибка.       Её ответственность.       Её вина.       Пусть знакомая отчасти. Собой жертвовать проще, чем кем-то другим, да невозможно жертвовать лишь собой, коли других возглавил, выше прочих встал. Разница вся в принятии.       В осмысленности.       Жертва всякая – безысходности итог. Цена.       Страшная.       Горькая.       Порой, однако, – необходимая. Неминуемая. Слишком высокая, и в то же время – неизбежная. Тяжелая, всякому осознанию вопреки, да приемлемая хоть отчасти для совести, коли жертва знает, на что идет.       И идет добровольно.       Не напрасно.       – Ты не знал, к чему всё приведет, – от слов дорогого друга становится только хуже.       Гаже.       Потому что подозревал в глубине души. Недоброе чуял. Сомнениями терзался, да считал самонадеянно клятвы чужие равными клятвам собственным. По крайней мере, клятвы тех, кто многие годы ближе прочих были.       И поплатился.       Если бы только сам. Так нет же.       Нет.       А Ворин простил.       Всё простил. Даже смерть простил собственную, предательство равно горькое и жестокое, пусть последнего и не было никогда. Простил раньше, чем себя вспомнил, вину в упреки лишь облекая.       Да слышать упреки те проще было.       Упреки те понимания верней.       Неревар ведь виновен.       Не виновен в предательстве лишь, ведь не предатель и предателем не был никогда. Однако в остальном по сути – виновен, пусть не его рука нанесла удар, ребра расколовший, пусть не его слово подписало приговор Дому Дагот.       Удар всё равно что его рука нанесла.       И слово всё равно что его было.       – Я должен был догадаться, – у вины привкус пепла и паленой плоти. – Послушать тебя.       Не медлить.       Не сомневаться.       Не позволять себе мыслей лишних и чувств.       Слабости.       Двемеры сами выбрали свою судьбу. В скорбный час оттолкнули, утешение променяв на надежду ложную равно и лживую. Устремление, кощунственное без малого.       Слишком опасное.       Что обернуться грозилось катастрофой новой. Иной.       И обернулось.       Неревар не поставил дружбу былую выше благополучия собственного народа. Поступил так, как долг диктовал. Как приказывала совесть. Голос разума в первую очередь, затем лишь – воля Азуры.       – Но усомнился, и я понимаю, почему: мы слишком мало знали о Сердце и Инструментах, да и… – волны едва тревожат пену. Голос дорогого друга сталью искриться, пробирающей до костей. – Думак был не только твоим другом. Твои чувства...       – Оправданы, разумеется, – выдавливает Нерайя, перебивая. – Оправданы и объяснимы.       Поединок чести – дуэль.       Один на один.       Магия против магии. Металл против металла. Слово против слова.       Проигравший, коли выживает, судьбу свою вверяет победителю. Отказывается от притязаний своих.       Честно будто бы.       Справедливо.       Да только они не были равны.       И дало даже не в возрасте: Думак сдал после Смерти Солнца. Не сумел оправиться, разом потеряв и второго по счету наследника, и супругу, что действительно любил. Он всё ещё молот поднимал без труда, да скорость реакции растерял, ловкость утратил и точность чар плетения. Усиленный доспех едва ли помогал.       Мешал, скорее.       Сужал поле зрения. Удар доводил уже в пустоту.       Однако Думак согласился на поединок. Не потому что у него не было иного выбора – потому что он всё ещё был тем мером, которого знал Неревар, словно бы недостаточно гордым и честолюбивым для двемерского короля. Он не желал лишних жертв.       И не верил.       Не верил до конца в замысел Кагренака. Сомневался в глубине души.       Время ведь притупило скорбь, возвратило ума былую ясность. Ему не хватало только доказательств. Правильных слов.       Прозвучавших слишком поздно.       Они потрепали друг друга со злобой искренней, однако Думак упал живым. Сознание не утратил. Обернулся к Кагренаку и отдал приказ сам, добровольно, ведь услышал, услышал и понял всё.       Да Кагренак уже ни во что не ставил своего короля.       Плевал на правила поединка чести.       – Я разделял их, – звучит близкого ближе. Нерайя вздрагивает невольно, прикосновение к запястью ощущая, осознавая запоздало, что дорогой друг уже не на противоположенном краю купели. – И разделяю до сих пор.       Не ложь.       Не преувеличение.       Не слова правильные-приличествующие.       Истина, известная им обоим. Неоспоримая.       Ворин был там, когда иллюзия развеялась, и Кагренак нанес по Сердцу удар последний-отложенный, мелодию богохульную завершая. Видел ужас непритворный на лице Думака, а после – и самого Кагренака.       То, как первые из двемеров исчезли.       Истаяли, словно дым.       Он не сражался, ведь поединок чести – дуэль один на один, однако порой хуже просто смотреть. Наблюдать, не имея права вмешаться. Не имея возможности помешать.       – Я знаю, – выдыхает Неревар, голову поднимая, встречая взгляд чужой прежний, не укоряющий.       Понимающий.       Беспокойный.       Как и когда-то давно. Очень и очень давно.       Когда плечо подставил, помог подойти к доспеху опустевшему, а после – к Инструментам в горе тряпья. К Сердцу звенящему. Зовущему. Шепчущему без слов.       К Сердцу живому.       Живому Сердцу мертвого божества.       Ворин первый отыскал записи Кагренака. Вскользь успел просмотреть до прихода троих, вслух зачитывая абзацы наиболее значимые, что в сути пользы не принесло никакой: Думак всё ещё оставался воином не из последних. Противником пусть не равным, но и не пустяком.       Голова наливалась тяжестью.       Ныли свежие раны и отметины сражений былых.       А во тьме век смеженных первые из двемеров исчезали снова и снова. Бесследно. Беззвучно.       Развеивались словно дым.       Ворин мыслил яснее. Чувствовал себя лучше, пусть не морально – физически. Он мог здраво ситуацию оценить и оценил, сделал выводы единственно-верные.       Стоило послушать его.       Довериться.       Не позволить словам Альмалексии и Сота Сила разум смутить.       – Прости, – Нерайя пытается ухмыльнуться, да губы не слушаются. Дергаются неубедительно совершенно. – Не поверишь: я мягче была, пока не вспомнила. Немного, но мягче.       А когда-то давно следовало жестче быть.       На своем настоять.       Или, по крайней мере, иначе всё обыграть. Не разделяться. К Азуре на месте воззвать, обойтись наименьшими почестями приличествующими – она бы не отказала, ответила бы наверняка.       Хотя бы устами Аландро.       Смешок – насквозь фальшивый:       – Никто не идеален, да?       Нерайя смотрит в глаза своей вины. Это почти не сложно, если не считать, что никакого обвинения в них по-прежнему нет.       Понимание лишь.       Принятие абсолютное.       Нежность, ребра опутывающая.       Ворин берет её ладонь мягко, пальцем большим оглаживая, и прислоняет к своей груди. Туда, где за клеткой костяной бьется живое сердце.       Маленькое сердце смертного.       К уху склоняется, к самому кончику, так, что кожей чувствуется дыхание его, и молвит на грани слуха:       – Ни смертные, ни боги.       Ни настоящие, ни уж, тем более, ложные и лживые.       Аэдра или даэдра – всё едино.       Никто не идеален.       Никто.       Нерайя с силой смыкает веки: быть честной – так до конца. Если сказать – легче станет, и это не только её слова.       – Мне кажется, я права на чувства те не имел, – признается Неревар в тон едва уловимо, только голос хрипит предательски. Выдает всё то, что терзало не месяц и даже не год. Пусть до поры неосознанно. – Да и не только на чувства.       На слабость.       Боль.       На всё то, что обернулось лезвием, застывшим у яремной вены, ударом отнюдь не милосердия и сотнями несказанных слов. Полным крахом.       – Имел, и ты это знаешь, – голос дорогого друга уверенностью непоколебимой отдается в сердце. – Не бери на себя не свою вину.       Нерайя хочет возразить.       Хочет сказать, что вина – её. Лишь её.       Да не успевает.       Движение – плавное. Медленное достаточно, чтобы осознать, успеть отстраниться.       Только вот отстраниться желания никакого нет.       Губы Ворина – сухие.       Жесткие.       Теплые восхитительно, отдающие горечью пепельной и солью, предначертанного выпотрошенной пеленой и дымной сладостью комуники. Отражением мира изнанки и сотнями всё же сказанных слов.