Слишком сладкий яд

      Его колотит.       По утрам. Ближе к вечеру. К полуночи или к полудню. Колотит так, что век не сомкнуть и не выдохнуть порой, не вдохнуть.       Кровь пульсирует.       Шепчет.       Переливается.       Сердце дробью стучит в ушах. Не размеренностью божественной – смертностью смертной рокочет, златым колоколом содрогается и колотит-колотит-колотит-колотит.       Колотит почти всегда.       Вивек выдыхает медленно: у победы горький привкус. Горькая цена.       Оправданная, да не легче от того.       Не проще.       Нереварин болтает без умолку. Без остановки. Говорит, говорит и говорит, перескакивая с мысли одной на другую, перебивая саму себя, то краснея удушливо пятнами, то бледнея, как вылинявшее полотно, глядя с восхищением трижды проклятым и от него же на полуслове теряясь. Задыхаясь в восторге трепетном.       Слова её – ломкий шум, острый звон стеклянный.       Отражение биения сердца.       Вивек слушает, да не вслушивается. Пытается за сознания потоком путаным уследить, да тонет в возгласах косноязычных, словно в трясине: ему кажется, она не закончит свой рассказ никогда. Сорвется в религиозный экстаз, на колени упадет, ударившись челом оземь, затянет молитву, льстивую омерзительно, и в ней забудется, так и не дойдя до сути.       Что без слов ясна.       В общих чертах – известна.       Он почти не смотрит на тонкий шрам, стелящийся по краю лица, не похожего на срезанное некогда вовсе, наивного непростительно, заклейменного издевательски четко дланью храмовой, покрывающей правый глаз. Почти не думает о шраме ином, что таится наверняка посреди груди, проступает меж лопаток тенью хребта перебитого.       Нереварин – совсем не Неревар.       Ни в чем не Неревар.       Почти.       И с этим «почти» приходится считаться. Мириться. Терпеть. Пусть не вслушиваться, но слушать, сохранять видимость интереса снисходительного, подбадривать фразами ничего не значащими, хоть Вивеку в действительности и не нужны её слова.       Ему от неё вообще ничего нужно.       Не нужно пока.       Он уже знает с той самой ночи, когда Красная гора утихла и осел пепел последних бурь моровых, когда биение сердца собственного осеклось, исказилось, возвратилось необратимо к ритму, привычному некогда, да чужому ныне как никогда, чуждому: всё случилось так, как было предсказано. Так, как было обещано.       Азура не ошиблась.       Не солгала.       Просчиталась только.       Орудие послушное, готовое и подготовленное, осталось в его руках. Предназначение своё исполнило, в долге навязанном не усомнившись, от веры не отступив, не позволив себе ни мысли неподобающей, что добрую службу сослужит ещё не раз, пользы принесет немало, если не оттолкнуть нарочно да правильно расставить сети, к Фиру подход понадежнее отыскать.       Ради такого стоит и потерпеть.       Пересилить себя.       Постараться.       Всё же Вивеку благосклонным представать не впервой: паству не удержать лишь возвышенностью отстраненной. Бог живой ближе даэдра и аэдра всех вместе взятых, он смертного чаяния способен без притворства понять. Снизойти действительно. Пусть не равным, но близким выставить себя, ощутимым и реальным, в отличие от богов иных, далеких, безмолвных и безответных.       Если то плата за веру, она невелика.       Уместна.       Особенно, учитывая, что настоящие чудеса отныне – минувшего удел.       Слушать – несложно. Несложно и в такт кивать, ведь нет нужды никакой вникать взаправду в чужие слова, разбираться в говоре суетливом. Нереварин вернулась со щитом, а не на щите. Сдюжила. Пророчество исполнено, а как именно – подробности излишние, не требующие пояснений, доказательств не требующие, коли главное, стоящее единственно, в ушах пульсирует гулом неумолимым да ребра сотрясает смертностью полузабытой.       Слабостью хрупкой.       Хрусткой.       Злой.       Грудь насквозь прожигающей.       – Я хотела принести вам голову врага, лорд Вивек, – выбивается из потока трескотни пустой цельностью осмысленной, внимание по-настоящему привлекая, только вот ни к чем не ведет: Нереварин виновато поджимает губы и утыкается взглядом в пол.       Мрамор вычищенный носком сапога ковыряет.       Марает пылью забытых давно дорог.       – Очень хотела, – повторяется сбивчиво. – Очень хотела, но…       Она замолкает.       Пыхтит боязливо, едва ли не задыхается, словно язык проглотила. Шею в плечи втягивает. Пальцы заламывает до хруста.       И по-прежнему смотрит в пол.       – Но? – подталкивает Вивек, тон нарочито смягчая.       Он ведь не злиться.       Вовсе нет.       Он не думает, что хотел бы голову того, чем стал Ворин, узреть. Ему интересно едва ли.       Однако недосказанность всякая – искушение.       Слишком сладкий яд.       – Мы, – продолжает Нереварин несмело, оглядывается мельком непойми зачем и, вздрогнув, ближе подходит на полшага. Смотрит во все глаза, честные до дрожи гадливой, до омерзения, и голос её до шепота хриплого опадает. –Мы её даже от тела отделили, но маска с него соскочила, и то, что под ней…       Она сглатывает шумно, губы вновь поджимает.       Кривится.       Жмурится совсем некрасиво, от волнения внутренне умирая. Чувства собственные вываливая без слов. Без нужды к разуму взбалмошному прикасаться.       Неревар такого себе не позволял никогда.       Неревар так и не умел словно.       Пауза затягивается, и Вивек не может решить, стоит ли любопытству нездоровому явно поддаться или же осадить. Тему перевести. Под маской ведь что угодно могло быть.       Что угодно и ничего.       От смертности сколь угодно далекое.       Чужое равно и чуждое разуму и бытию.       А Вивек, вопреки всему, всё ещё помнит Ворина. Не маску златую безумного божества, не Дагота Ура – именно Ворина. Того, что остался в далеком прошлом.       И помнит слишком хорошо.       Лицо его, словно из камня выточенное. Породистое. Слишком серьезное. Слишком правильное, если бы не тонковатые губы, не горбинка едва заметная на носу, не брови тяжелые и их будто бы извечно недовольный изгиб, лицу придававший выражение отчасти презрительное.       Взгляд внимательный.       В последние годы всё чаще – цепкий и давящий. Подозрительный.       И Вивеку хочется помнить Ворина таким.       Живым.       Настороженным.       Прозорливым сверх всякой меры.       Иного не представлять. Об ином не думать. Не знать, как исказила сила Сердца необузданная знакомые некогда черты: ему хватает и одного мертвеца обезображенного, скалящегося из тьме смеженных век.       Мироздание, однако, не милосердно.       До скрежета зубовного иронично.       А недосказанность – слишком сладкий яд.       – Оно… Оно не очень походило на лицо, – признает Нереварин ещё пару мгновений спустя с растерянностью непритворной. – Совсем не походило. Простите, лорд Вивек, но я подумала, что не стоит этим оскорблять ваш взор.       Вивек не вздрагивает.       Кивает.       Приподнимает губ уголки.       Он не удивлен: для Нереварина свойственно говорить много, не говоря ничего. Пустословить бестолково-бессмысленно. Он мог бы залезть к ней в голову, но не уверен, что это стоит того: пусть недосказанность истины хуже стократ, да силы лучше поберечь. Не разбрасываться ими напрасно.       К тому же, что там, под маской, Вивек на самом деле не хочет знать.       Ни к чему оно.       Ни к чему.       Нереварин смотрит на него с преданностью вышколенной никс-гончей. С неверием радостным. Разве что хвостом не метет, ведь нет никакого хвоста. Вивек уверен: если сейчас он прикажет ей умереть во имя его, во благо его, во славу Трибунала, она помедлит лишь чтобы уточнить, как именно.       Заколоться?       Отравиться?       Или, быть может, саму себя на живую освежевать?       – Зато мы принесли саму маску, – выдыхает Нереварин вдохновенно, и на лице её расплывается улыбка, глупая невероятно. Почти блаженная. Не похожая на жуткий оскал мертвеца ни в чем, да только Вивеку отчего-то на миг представляется Неревар, с такой же улыбкой отсекающий голову Ворину, и его начинает мутить. – Бейнир!       Груда доспехов, застывшая у двери, срывается с места без промедлений. С проворностью, что сложно ожидать от человека столь выдающейся комплекции, к тому же закованного с головы до пят в костяную броню.       Ещё один вышколенный цепной пес.       На редкость неприхотливый.       – Простите Бейниру его молчание, лорд Вивек, – тараторит Нереварин тихо настолько, что половина фразы сминается грохотом шагов. – И поведение непочтительное, – она хмурится пристыженно. – Он немой и не очень умный. И грамоте совсем не обучен. Зато видели бы вы, как он размахивает мечом!       Неплохо наверняка.       Все же за спиной нордлинга – без малого кавалерийский двуручник. Таким ещё надо постараться, чтобы не убить.       А вот мыслей в голове вряд ли много.       Вивек прикасается к чужому сознанию вскользь, ощущая, насколько это теперь непросто, и ожидаемо находит в голове нордлинга кашу похуже, чем у Нереварина. Кусок жареного мяса, вчерашний шейн – гадость выдохшаяся, совсем не мед, и округлости какой-то данмерки, склонившейся к ручью.       О, нет.       Не просто «какой-то».       Подобную занимательную экскурсию Вивек отказался бы продолжить и в лучшие времена, не то что теперь, когда даже такая малость отзывается пульсирующими уколами в висках. Столь примитивное создание того не стоит, даже увешанное телваннийскими безделушками с головы до пят и лично узревшее последние минуты Шармата.       От магии чужой-нескрываемой руки зудят.       Влажные.       Липкие.       Ладони обычного мера, никак не бога.       В нордлинге, кроме сложения выдающегося, намекающего неприкрыто на дальнее родство с великанами, и артефактов, зачарованных, судя по отзвукам, лично Нелотом, из примечательного – ничего. Даже пара прядей, из-под шлема выбившихся, напоминают паклю, как и у многих уроженцев Скайрима. Он останавливается чуть поодаль, кивает коротко и скидывает с плеча грубой выделки мешок из кожи нетча, что о пол ударяется с приглушенным звоном. Нереварин разворачивается, едва не подскакивая от нетерпения.       Сердце собственное – ритуальный гонг оглушающий.       Обжигающий.       По гортани соскальзывающий колотым льдом.       – Мой лорд, – Нереварин встает на колено и кланяется почтительно, протягивая Вивеку златую маску Шармата.       Безликое лицо, не выражающее ничего.       Почти что не существующее.       Вивек отчего-то не чувствует страха. Не чувствует удовлетворения. Не чувствует ничего, кроме жара леденящего, кроме дрожи. Сморит на то, что осталось от врага поверженного, а внутри – пустота, неправильная совершенно. Болезненно-скверная.       В победе ведь заслуги его никакой.       Ни хитрости торжества.       Ни доблести.       Это – победа Нереварина. Предопределенная-предрешенная, невозможная ни для кого другого. И, как ни странно, личной заслуги Нереварина в ней тоже нет никакой: она всего лишь оказалось достаточно Нереваром для того, что в Шармате оставалось от Ворина, и он поверил, как прежде. Как прежде, склонился.       Позволил себя убить.       Вивек принимает маску не от особого желания, а потому что так принято. Так должно поступить сюзерену, которому вассал преподнес самый важный дар, сокровище ценности невероятной. Да и у Нереварина руки уже дрожат.       Маска – и впрямь золотая.       Тяжелая.       Острая.       Углы нижней челюсти распарывают кожу ладоней до крови, что Вивек едва ощущает за сердца обезумившим биением, да укрывает иллюзией в тот же миг, ни единым вздохом себя не выдав. Божеству кровью истекать не престало.       Хоть теперь он едва ли бог.       Не бог никакой по сути.       Да и был ли им?       – Во славу вашу враг повержен, лорд Вивек! – возвещает Нереварин с торжественностью пронзительной. Церемониально-бессмысленной. Воздух в легкие набирает, но, хвала всему сущему, не затягивает приличествующее песнопение в присутствии чужака, что веру не разделяет. Подымается лишь, колено отряхивает и прибавляет неловко. – Хоть Бейнир и разочарован.       Не сложно угадать, что способно н’ваха северного разочаровать.       Вивек понимает: он знает наверняка.       Заранее знает и точно.       Недосказанность, однако, слишком сладкий яд, а внутри – пустота, не удовлетворение вовсе. Нечто, неправильное совершенно. Неверное. Непоправимое, как сердце смертное, надрывающееся в груди.       То, что колотит-колотит-колотит.       Кости вбивает в кровь.       – Чем же? – спрашивает он, потому что не спросить не может.       Потому что слишком хочет подтверждение услышать мыслям собственным, беспокойным и подлым. Триумфа миг подтачивающим изнутри.       Потому что руки собственные почти дрожат.       – О, пустяки, мой лорд, пустяки! – восклицает Нереварин и кланяется так, что воротит вновь. Разве что на колени не падает. – Он же норд, а норды всегда жаждут славной битвы. Вот с ней как раз не вышло. Думаю, Шармат совсем сошел с ума: он и не сражался толком, – Вивек не позволяет себе ни глаза прикрыть, ни голову опустить, ни контроль потерять над левитацией, осесть на землю устало, но щеку закусывает изнутри, пальцы крепче на маске сжимает, ладони полосует всё глубже болью отрезвляющей и ледяной. – Если бы я не знала, кто он, то сказала бы, что он дал себя убить.       Тон Нереварина впервые – озадаченный.       Как и взгляд.       Глаза – красные. Самые обыкновенные, не поблескивающие ни сталью, ни серебром. Не похожие вовсе на те, что не откроются никогда, не посмотрят иначе, нежели из тьмы смеженных век.       И взгляд другой.       Совсем не тот не-мертвый-почти-живой.       А Вивек всё равно сглатывает невольно, да лучше не становится, не становится ни легче, ни проще: в горле словно застрял горький ком. Это, конечно, уже не Неревар в полном смысле слова, да и Ворин давно перестал быть Ворином, но Вивек всё равно чувствует себя мерзко до дрожи: чем бы Ворин ни стал, его верность Неревару осталась неизменна, безумию вопреки, вопреки предательству, по всем законам логики и бытия непростительному, хоть того и не было в действительности никогда.       А Вивек сам Неревара предал.       По воле собственной.       Дважды теперь.       Даже больше, чем дважды. Много больше по сути.       Какая же он мразь.