Они не подведут

      Шаг – четкий. Выверенный. Как на парадном построении, и плевать, что доспеха нет, что на ногах ни брони привычной, ни обмоток в два слоя, ни чулок стёганых – только сапожки мягкие, почти не ношеные, и стопы чувствуют в плитах террасы каждый стык.       Они подвели.       Не справились.       Не успели.       Мысли крутятся в голове, кружатся и огрызаются, как скальные наездники над добычей не по зубам, что вот-вот сама издохнет от ран. Мехра никогда не умела говорить прямо, даже когда дело касалось вопросов жизни и смерти, но подбадривать у неё получалось лучше, чем у кого бы то ни было, и хочется ей написать, да нельзя.       Пока – точно нельзя, иначе всё насмарку.       В одежде, приличествующей женщине самой обыкновенной, горожанке, не богатой, но и не бедной, отчетливо-неуютно. Слишком легко. Как будто на теле вообще ничего, и кажется, что все смотрят, хотя на самом деле не смотрит никто. Не оборачивается. Не расступается. Босмер с перепачканным сажей лицом так и вовсе толкает плечом совершенно случайно, извинения неразборчивые бросает сквозь зубы, не глядя, и так же, не глядя, не останавливаясь ни на миг, продолжает идти, куда шел.       Как будто бы ничего не случилось.       Альвела вздыхает: Мехра права.       Одно дело порядок хранить и совершенно другое – так просто бродить. Не службу нести, но желания удовлетворять собственные.       Стоит выбираться в дни свободные хоть иногда подальше, чем за нижние пояса округов Святых, не сидеть безвылазно в квартале храмовом, где все друг друга по походке одной узнают. Ведут себя соответствующе, статусу сообразно чужому и собственному. Не то ведь так действительно немудрено позабыть, каково это – не только ординатором быть.       Толпа вокруг бурлит-перекатывается.       Торопится и не спешит.       На чужеземском рынке шумно и суетно – батату негде упасть. По правую руку торговка керамикой грязно ругается на растяпу-помощника, по левую четыре молодчика пытаются вынести от плотника здоровенный резной сундук, насилу протискиваясь мимо прохожих. Кто-то смеется, у прилавка с матцом уже пританцовывают. Из арки ближайшей доносится поток угроз, горячий настолько, что к месту подтягиваются сочувствующие и любопытствующие. Недальновидно во многом. Рисково, если бы среди зевак уже не мелькали знакомые доспехи.       Слава богам.       Поножовщины ещё не хватало.       Альвела не позволяет себе промедление: она в увольнительной. При ней даже оружия никакого, кроме кинжала чуть больше ладони длиной. Ни к чему становиться обузой.       Справятся без неё.       Она сворачивает к лавке кузнеца: придется пройти другим путем. Не из-за сослуживцев. Конечно же, нет: она ничего противозаконного не делает. Не собирается даже.       По крайней мере, пока.       Так просто будет быстрее.       Разумеется, если в конце галереи, у самых лестниц, дорогу не перегородит навьюченный гуар. Как и зачем его на рынок крытый завели – загадка, да и хозяина поблизости не видать, но это никого не смущает.       Гуар на месте топчется.       Пятится.       Порыкивает растерянно да посматривает жалобно. Оборачивается неуклюже, хвост поджимает, а на него только шикают, замахиваются и по бокам похлопывают, мол, отойди хоть куда-нибудь.       Не мешайся.       Минутой больше, минутой меньше – они опоздали, да, но подобная малость сейчас значение имеет едва ли. Альвела качает головой и берет гуара под уздцы. По морде поглаживает, и, дождавшись урчания мягкого, тянет за собой к ближайшему закутку, где его не никто не тронет, а он и не упрямится, переваливается следом, внимания не обращая более на пошикивания и хлопки.       Хорошая животинка.       Умная.       И как можно было оставить его вот так?       Послав парочку проклятий незадачливому хозяину, Альвела возвращается к лестницам, убедившись наперво, что гуар по-прежнему на виду, но теперь его никто не толкает и хвост не пытается оттоптать. Горожан упрекать бесполезно: город жизнью своей живет, рутиной, в плиты террас въевшейся. Чуждое не признает. То ли не замечает, то ли намеренно игнорирует. Ему дела нет ни до гуара, потерянного во всех смыслах, там, где его даже быть не должно, ни до фермерской дочки с походкой тренированного солдата, ни до героев каких и их подвигов.       С последним, однако, все не так просто, как кажется на первый взгляд.       Альвела за годы службы наловчилась прислушиваться да присматриваться: для неё легче легкого из гомона переливчатого выловить нечто большее, нежели смысл случайных фраз. Картину сложить из разрозненных плиток мозаики.       Городу новый герой по нраву.       Каждый третий божится, что лично видел Нереварина, и не с террасы, глядя на Храм, а вблизи. Хлипкий паренек, выбирающий овощи, похваляется, будто бы с одержавшей победу над Дьяволом месяца два назад всю ночь выпивал в «Черном Шалке», а одноглазый детина с татуировками моряка, подрабатывающий у мясника, утверждает, что разговаривал с ней же совсем недавно, перед отплытием «Беспристрастного», и что мер она свойский, совсем простой.       Губы в ухмылке сами собой кривятся.       Едва ли.       Нереварин – мер находчивый. Умный. Отважный без сомнения всякого, рассудительный и, скорее всего, милосердный.       Да отнюдь не простой.       Альвела знает наверняка: впервые ей довелось Нереварина вблизи наблюдать ещё до того, как волшебницу из Телванни признали, Нереварином назвали во всеуслышанье. Не так четко, как в Храме неделю назад, да намного честнее. Цепляясь за очертания полупризрачные, незримые, коль недвижимые. Движений легкость едва ощущая. Вслушиваясь в шепот топкий, теряющийся в порывах ветра.       Спокойный до одури.       До изнеможения.       Невозмутимый, будто бы и нет сложного ничего в том, чтобы в Министерство Правды войти гостем незваным и нежеланным да пленника освободить. Пройти меж лучших рыцарей Ордена, внимания к себе не привлекая.       Альвела разозлилась тогда.       Вспылила.       Наговорила всякого.       Даже ключ не хотела отдавать.       Мехра ведь никогда не умела угрозу оценивать по достоинству, должное отдавать противнику своему. Опасностью пренебрегала. С огнем игралась, о деле лишь беспокоясь, не заботясь почти о себе. К предупреждениям не прислушиваясь.       Думала, что успеет.       Заранее всё поймет.       Не ушла ведь, пока могла. До последнего в архиве сидела, знаний запретных тень выискивала средь свитков рассыпающихся и давно позабытых книг, хоть и понимала, что внимание излишнее уже умудрилась к себе привлечь, и каждый следующий вызов на поклон к Великому инквизитору для неё может стать последним. А потом бежать оказалось поздно.       Волшебница казалась помощничком Мехре под стать.       Если не хуже.       Магия – не панацея, это Альвеле известно. Это каждому ординатору в голову вдалбливают ещё в первый год службы. Толку мало от того, чтобы невидимым быть, если нет ни карты, ни понимания, как Министерство изнутри устроено, когда и по каким коридорам проходят патрули и в какие уголки заглядывать точно не следует.       К тому же там, где ветер не задувает, невидимку сдаст всякий неверный шаг.       Дверь, приоткрывшаяся не вовремя.       И ведь невозможно было посмотреть волшебнице в лицо. Невозможно было увидеть её глаза. Как невозможно было предчувствия недобрые задавить: голоса для того недоставало.       Слишком спокойный, и спокойный едва ли естественно.       Так говорят только те, кто уже видели в жизни всё и готовы ко всему буквально, или те, кто в силу молодости иль глупости опасности не понимают всей, мнят себя прочих умней опрометчиво равно и горделиво. Волшебница, если опираться на недомолвки Мехры, не обладала каким бы то ни было значительным опытом, что само по себе доверия не внушало. Как не внушало его и обещание обставить всё в лучшем виде. Так, что почти не придется лгать.       Что само по себе – вздор.       Ключ Альвела отдала единственно, потому что обещала, хоть и думала про себя, что надо было на всё наплевать, не выжидать неделю напрасно, сразу же Мехру самой вытаскивать, пусть бы и пришлось вместе с ней бежать. Прожили бы отступники без ещё одной пары ушей и глаз в сердце Ордена Инквизиции.       А потом ветра порыв случайный запах донес.       Хальклоу, острый и свежий.       Отчетливо-травянистый.       Нечто странное. Сладковатое. Словно мясное. Или, скорее, среднее между вяленым мясом и рыбой.       И густой грибной дух.       В голове тут же мысль промелькнула, что так дела не делаются. Что, если волшебница, чтобы невидимой стать, измазалась дрянью какой, её изловят сразу же, как только она порог Министерства переступит. Унюхают без промедлений.       Всё же Баар-Дау – луна, а не телваннийский гриб.       Альвела хотела поделиться своим наблюдением. Приземлить. Самоуверенность беспричинную наверняка охладить, сбить спокойствие, подозрительное сверх всякой меры. Даже рот открыла, воздуха в грудь набрала.       И наступила темнота.       Так резко и неотвратимо, словно свечу единственную затушили. Утопили в канале фонарь.       Ни мгновения на реакцию.       Ни секунды на осознание.       Ни шанса на сопротивление.       В переходе тоже царит темнота, да иная: прозрачная наполовину. К стенам льнущая. У ног стелящаяся сизой дымкой.       А в ней – сотни рук.       Альвела сжимает губы в ответ на ухмылку похабную и покрепче прижимает к себе кошель, широкую площадку пересекая шагом совсем уж неподходящим для горожанки простой, больше на бег похожим. Гуар – непредвиденная неприятность, а вот карманники – ожидаемая. В этом переходе их снует едва ли не больше, чем набирается под вечер паломников на террасе гостевой у Дворца, хоть и меньше заметно, чем промышляет традиционно в доках и на нижних уровнях Поселения Хлаалу. Меньше, чем на прошлой неделе и до того, как Великий инквизитор изволил выразить свой гнев.       Воры – зло знакомое.       Обыденное.       Едва ли искоренимое до конца, всем стараниям вопреки.       В тот день Альвелу отыскали и в чувства привели уже в поздних сумерках: зелья эффект выветрился, судя по всему, не позже, чем через четверть часа, но волшебница закрепила его рядом схожих по воздействию чар. Обставила всё так, что лгать действительно почти не пришлось.       И ключ зачем-то вернула.       Альвела сначала не поняла, нашарив его на поясе совершенно случайно. Проверив жестом привычным.       Ведь отдала же.       Отдала своими руками, сама с пояса своего сняла и протянула искаженной чуть пустоте, что ключ забрала. В себе растворила.       А теперь он снова с ней.       Первый порыв – избавиться, с пояса стянуть и сбросить вниз.       Однако Альвелу не спешили ни в чем подозревать. В небрежности лишь обвинили.       В расхлябанности.       Отчитали без усердия вовсе. Формально. Выговор сделали, наказание назначили, да слишком мягкое, будто бы она просто так на посту задремала, безо всякого вмешательства извне, без последствий, подрывающих саму концепцию неприступности Баар-Дау.       Будто бы ни один пленник Министерство не покинул.       Будто бы камера жрицы-еретички не опустела.       Альвела не знала, что и думать: подобное совершенно не в духе Великого инквизитора. Не с его въедливостью и требовательностью. Он бы скорее приказал высечь плетьми, а не блюсти неделю полной аскезы в тишине комнаты собственной, да ещё и лично выволочку бы устроил, громогласно и многословно недоумевая, как такую непроходимую тупицу вообще в Орден приняли.       А вскоре до неё слух, объясняющий всё, дошел: воры.       Вот эти самые, с чужеземского рынка.       Ключ Альвелы оказался при ней, но Великий инквизитор иного ключа не досчитался – собственного. Того, что в кошеле хранился всегда, пусть почти никогда не использовался, как раз как в тот день, когда Альвела дежурила у дверей, распахивала их услужливо по первому требованию.       Как в тот день, когда Великий инквизитор инкогнито прошелся по чужеземскому рынку.       Побыл немного Галосом Валором и никем другим.       На свою беду.       Как казалось ему, во всяком случае. Альвела уверена: ключ волшебница стащила отнюдь не на рынке, иначе бы другой не взяла, присутствие своё просто-напросто бы не выдала. Чего ей стоило залезть туда, куда соваться точно не следовало, и взять вещь, которую лишь самоубийца решился бы себе присвоить, – вопрос посложнее, чем как и зачем гуара завели на крытую галерею, но Альвела ей благодарна. Валор кто угодно, но не самодур: он не посмел всерьез наказать другого за промах собственный.       А он до сих пор уверен: промах его.       Его и только его.       Еретики ключом завладели и лишь потому осмелели. Лишь потому отважились на выходку дерзкую, ведь знали, что сумеют проникнуть внутрь наверняка, даже если у стражника, что вход стережет, не окажется своего ключа.       Резонно.       Правдоподобно вполне.       Правда, если бы Великий инквизитор знал, сколько еретиков ежедневно топчут полы в Министерстве не в качестве заключенных, он бы повесился на поясе собственного парадного доспеха. Или, что более вероятно, по одному повесил бы на нем их всех. Но он, хвала Азуре, пока даже не догадывается.       Пусть так будет и впредь.       Осталось ведь недолго.       Пекарня на верхней галерее в первую очередь чувствуется: запах специй и свежей выпечки вытесняет иные все. Альвела старается не бежать. Идти ровно, пусть бы и чеканя шаг – от привычки все равно не избавиться, да и нет в том никакой нужды: она здесь по делу совершенно обыкновенному. Не вызывающему. Не подозрительному ни в коей мере ни для кого, кто знает, что она – сластена каких поискать, а пекарь этот с недавних пор изготавливает слоеные пироги совершенно особенные с ягодами из самого Скайрима.       Не очень традиционные, но очень вкусные.       И не такие уж дорогие.       Скрипу двери вторит перезвон музыкальных подвесок. У крохотного прилавка укладывает в корзину покупки почтенная матрона с Пояса Поселения Редоран, а за ним пересчитывает монеты сам пекарь – данмер-полукровка со светлыми нордскмим волосами.       Желтоватыми, словно мускспунж.       Они встречались не раз, но рисковать зазря ни к чему: Альвела делает вид, словно пекаря видит впервые и принимается разглядывать представленный ассортимент. Лепешки и крендели, простые сырные пирожки, рулеты сдобные с комуникой – новомодная переделка классического имперского рецепта, хлебцы бататовые и много чего ещё привычного и такого, что название не приходит на ум отнюдь не потому что забылось. Не то чтобы она собиралась взять хоть что-то, кроме того самого совершенно особенного пирога, но именно так должно вести себя заинтересованному покупателю.       – Чего изволите, сэра? – спрашивает пекарь после задушевного прощания с матроной.       – Скайримский пирог, – Альвела подходит к прилавку вплотную и приподнимает рукав, обнажая браслет из грубой зеленой нити с вплетенными в него детскими зубами её любимого старичка-гуара. – С морошкой и снежной ягодой.       Забавно осознавать: пекарь не сумеет припомнить её лицо.       Голос узнает едва ли.       Пусть они виделись не единожды, прежде на ней всякий раз было полное облачение ординатора, а шлем снять так и не удалось – краткость встреч не располагала. И это несмотря на то, что беседы не ограничивались парой фраз, ведь всё шло наперекосяк.       Браслет – примета достойная.       Уникальная.       Заранее оговоренный день и час, начинка особая даже для самого особенного пирога – всё это может утонуть в череде совпадений случайных, но не браслет. Браслета такого ни у кого больше нет и не будет: Альвеле его матушка подарила, своими руками сплела, чтобы на службе хоть что-то о доме напоминало.       Пекарь щурится тепло и кивает.       – Вы вовремя подошли: один такой недавно совсем из печи, – произносит почти на распев, хоть рифма не складывается. – Сейчас принесу, обождите немного.       Он скрывается за неприметной дверью, занавешенной наполовину полотнищем со схематичным изображением россыпи румяных булок. Весьма аппетитных, несмотря на условность форм.       Альвеле кажется, что перед тем, как шагнуть за порог, пекарь ей подмигнул, а она даже имени его не знает.       Как и он – её.       О, боги.       Ей показалось. Показалось банально и просто. Они слишком часто встречались при не лучших обстоятельствах: запаздывающая из-за чувствительности к порталам и прочим разновидностям мгновенного магического перемещения «начинка», изменения в патрулировании Министерства, главный из Телванни, решивший ввиду последних событий перестраховаться и увеличить как мощность артефактов, так и плотность покрытия. Немудрено проникнуться к тому, с кем связан общим делом и общими же проблемами.       Но подмигивание это – всё равно чересчур.       Фамильярно сверх всякой меры.       В конце концов, и всё их общее дело, и все проблемы – результат подозрительности Валора. Не более. Им бы вообще не пришлось ничего этого касаться, не то что скрытничать и секретничать, потихоньку протаскивая в Министерство то, чего там быть не должно, если бы Великий инквизитор не следил пристально за посланцами от Телванни, не нависал над ними почти буквально во время проверок кристаллов-измерителей, к каждому магу приставляя надзирателей в количестве не меньше двух. Страшно представить, сколько приказов, подписанных лично Вивеком, понадобилось бы в таких обстоятельствах, чтобы заменить один-единственный кристалл официально. Особенно теперь, когда Министерство подрагивает регулярно, и даже Валор не в силах это игнорировать.       Не после того толчка.       Альвела ведет плечом, воспоминания отгоняя. Перед ней – кексы с изюмом, и пахнут они восхитительно-сладко, но ребра все ещё устланы пятнами ноющими-чернильными, и образы прошлого недавнего настигают, стоит прикрыть глаза.       Падение ей не понравилось.       Всего мгновение, но запомнилось оно на всю жизнь ощущением беспомощности пронзительной. Неотвратимостью, воздух вышибающей из груди, безысходностью удушающей.        Страхом парализующим.       Повезло ещё, что седина не полезла.       А ведь Альвела понимала, что происходит. Осознавала и даже готова была, как ей казалось, хотя бы морально, но реальность припечатала резкостью. Катастрофы возможной горечью по венам разлилась, на языке запеклась пеплом идеалов выгоревших.       Ведь бог живой ничего не сказал.       Ни единого слова.       Не заметить предпочел, что Баар-Дау в вечерних сумерках сорвалась метра на два и застыла вновь. На место свое не вернулась ни к сумеркам утренним, ни неделю спустя, устойчивости былой не обрела, худшие предположения Мехры подтверждая, ведь Вивек сделал вид, будто бы ничего не случилось.       В точности как предрекала Нереварин.       Баар-Дау не остановлена по-настоящему, не была остановлена никогда: остановлено время. Запечатан момент.       И это – не милость.       Не милосердие.       Не спасение никакое по сути.       Отложенная, но страшная смерть.       Если бы Вивека действительно заботили жизни тех, кто молитвы ему возносят, он бы давно расколол Баар-Дау на осколки, развеял бы по ветру тончайшей пылью. Изничтожил бы угрозу, а не обратил в доказательство очередное могущества своего.       Но он не расколол.       Не развеял.       Не уничтожил.       Словно презрел саму возможность лишиться божественных сил.       Альвела качает головой: она не жалеет о решении собственном. Она клятву давала, да, но не только Храму служить, живых богов прославляя, – защищать нуждающихся, от несправедливости не отворачиваться, за истиной идти, – и клятве своей она верна. По крайней мере, той её части, что не на лжи выстроена.       Ведь живые боги в действительности никакие не боги.       Богами не были никогда.       Она в верности клялась тем, кого в полном смысле даже не существует. Тем, кто силы свои получили в дар от предтеч в награду за верность и торжество справедливости, а не тем, кто ценой обмана, предательства непростительного овладели мощью Сердца мертвого божества, проклятие на народ собственный навлекая.       Альвела не жалеет, как и другие. Многие и многие другие, что бы Валор ни думал о чести и долге, утопая в вере слепой.       Она не предает.       Напротив: она защищает, не отворачивается, за истиной идет. Идет за Нереварином. Не за той, что при свете дня в квартале храмовом источает благоговение перед Вивеком – за той, что тенью едва различимой проникла гостем незваным и нежеланным в Министерство и выбралась оттуда на своих двоих, за той, что под покровом ночи явилась однажды и говорила так, будто мысли читала, тревоги угадывала все и сомнения.       За той, что взаправду заботится о мерах простых.       И не только мерах, если говорить откровенно.       – С вас один серебряный, сэра, – на прилавок опускается высокий открытый пирог, окутанный кисловатой сладостью снежных ягод. По бортикам стекают тонкие нити медвяно-красной начинки с застывшими в ней крохотными косточками.       Так и тянет попробовать.       Хоть кусочек.       Прямо здесь и сейчас. И, возможно, поговорить, наконец, по нормальному. Объяснить, что рассматривать кого бы то ни было так внимательно на самом деле не очень-то вежливо, и что это смущает невольно, а им друг друга смущать не должно.       По крайней мере, пока.       Альвела расплачивается и торопливо укутывает пирог в льняную тряпицу, отмечая немалый вес. Много больший, чем можно было подумать, ведь пекарь удерживал поднос с ним играючи одной рукой.       Впрочем, не удивительно.       И то, что пекарь силой не обделён – работенка обязывает, и то, что пирог весит немало: «начинки» в нем наверняка предостаточно. Они ведь хотели управиться побыстрее. Ещё один такой пирожок или два, и всё будет готово.       Во второй раз они не подведут.       – Если мне понравится – как часто вы их печете? – спрашивает Альвела, укладывая пирог в корзину так, чтобы не смять высокие бортики и не смазать затейливо выложенную начинку, украшенную листьями мяты.       – Именно такие ещё раза два испеку, – пекарь хмурится и загибает пальцы, словно бы подсчитывая что-то в уме Взглядом окидывает серьезным до крайности. – До новых поставок, разумеется, а там посмотрим.       Он ещё не решил.       Альвела подымает палец указательный, и пекарь кивает: один так один. Значит, «начинки» осталось не на два пирога ровно, и сомневался он только в том, удобно ли ей будет нести.       Приятная забота, пусть и излишняя.       – Что ж, благодарю. Возможно, зайду ещё в миддас, – Альвела чуть выделяет интонацией последнее слово, явно давая понять, когда именно её стоит ждать и что ждать стоит именно её, не кого-то другого. – Или фредас.       Не потому, что она не доверяет, кроме себя, никому.       Вовсе нет.       И не потому, что у пекаря эти странные, желтоватые нордские волосы.       И уж точно не потому, что он подмигнул ей неподобающе абсолютно. Почти вызывающе.       Просто она – не только ординатор, но и сластена каких поискать. Ей за пирогами ходить в самый раз.       Как и любезничать с пекарем.       – Буду рад, сэра, – он перегибается через прилавок, поправляя задетый краем корзины поднос с черным хлебом, и голос опускает до шепота. – А пирог все ж попробуйте – верхняя часть диво как хороша.       Он подмигивает вновь.       О, Азура.       Надо будет узнать его имя. Непременно узнать.       И сказать собственное.