Самый страшный грех

      Это была ошибка.       Слишком легкое дельце. Подозрительно легкое. Не стоящее и помятого медяка, не то что внимания монарха.       Только вот Хелсет всегда был параноиком.       Хелсет всегда хорошо платил.       Глаза порой закрывал.       Потворствовал.       Братства догмат неписаный: ношу выбирай по себе. По плечу. Не берись, коль не сдюжишь.       Таинство – не залог ответа.       Контракта не залог.       Кровь, что у ног растекается, в свете свечей – почти черная. Жаркая слишком и пряная. Пьяная. Свежая. Собственная на треть. Дандрас проклинает себя не в силах не то что отступить – пошевелить и пальцем.       Контракт не разорвать.       Не отозвать.       Сделка заключена, и Братство не остановится, пока не прольется кровь. Пока обязательство не исполнится.       Смерть – итог неминуемый.       Неотвратимый.       В горле клокочет смех, сквозь зубы прорывается рваным хрипом: он сам обязан себе своим положением. Стоило лишь подумать. Проверить. Не позволить блеску золота проклятого взор застелить, ослепить, лишить смысла здравого и всех сомнений.       Плевое дельце.       Бессрочный контракт.       И бессрочный как будто бы ненужно. Неоправданно совершенно, ведь в дельце сложности никакой, и исполнить задуманное помешает случайность разве что. Обстоятельств стечение.       Бессрочность – не правило.       Исключение.       Уступка его величеству. Постоянству истовому и сумме, в три раза превысившей всякий разумный предел. Столько иные не посулили бы и за самого Фира, не то что за его прислужницу.       Дандрас не устоял.       Никто бы не устоял.       Особенно – сучка-Севера.       Братство – семья, разумеется, но не без урода в любой семье. Не без духа соперничества. Севера бы не упустила шанс. В два счета перехватила бы контракт, позабыв про всю свою неприязнь к королевской семейке, стоило только усомниться, с ответом промедлить хоть на день. Она ведь ждала. Выжидала не хода неверного – взгляда, чтобы вырвать из пальцев ослабевших самую жирную рыбку, равной которой не то что на Вварденфелле – во всем Морровинде не сыскать.       Стоило поддаться.       Позволить.       И тогда бы Севера стояла сейчас недвижимая. Севера проклинала бы всех богов и неосмотрительность собственную, жадность, что всё же грех. Самый страшный грех для убийцы.       Лливели должна была справиться.       Почти тот же возраст. Лицо, не примечательное почти ничем, обманчиво-мягкое и голос, милый до приторности.       Успокаивающий.       Располагающий.       Она не умела в долгую играть, да того и не требовалось. Хелсет повелевать мог, приказывать что угодно и верить в роль определяющую слов своих, но Дандрас всегда исходил прежде всего из интересов собственных, силами не разбрасывался зазря.       Цель – неопытная.       Невнимательная.       Наивная.       Никакая не угроза на самом деле. Наемница, что едва ли опаснее молодой никс-гончей, а то, что мнит себя Шеогорат знает кем – наплевать.       Являться и мнить – далеко не одно и то же.       Дандрасу думалось: ей бы времени одного с головой хватило. Угробила бы себя сама не сегодня так завтра. И, хоть Хелсет настаивал на исполнителе, что не первый год в ремесле и в Братстве не на последнем месте, для цели и Лливели виделась лишь оправданием, пусть и слабым, стоимости контракта, его величеству подобием уступки очередной. Не реальной необходимостью.       Лливели должна была справиться.       Не справиться шанса не имела.       От неё ведь не требовалось ни расшаркиваний изящных, ни соблюдения планов многоступенчатых, ни плетения паутины из сотен и сотен слишком правдивых слов. Ничего сверх обыденности привычной.       Один удар, быстрый и точный.       Одна столь же быстрая смерть.       Шелест переворачиваемых страниц сменяется тихим говором. Дандрас желает отчаянно голову повернуть, да чары удерживают крепче любых цепей.       Лливели нашли под утро.       Неподвижную.       Словно спящую.       Не у Гильдии магов, не у Храма, и даже не где-то поблизости – на противоположенном берегу, у внешней стены северного квартала. Недалеко от Восточной сторожевой башни. Среди грязи и нечистот.       С иглой прямо в сердце.       Не портновской – из тех, что кожевники пользуют для изделий из самых грубых шкур, длинных непомерно и прочных. Плоть прошивающих, словно горячее масло. Насквозь. Лливели такие иглы любила. Говорила, что крови от них меньше, чем от любого клинка, и раны едва различимы, и смерть наступает мгновенно, если знать, куда и как нанести удар.       Почти добрая смерть.       Почти безболезненная.       Почти незаметная, коли выцелить сердце.       Сам он не видел. Разумеется, нет: ему донесли, но не было ни единой причины не поверить. Как не было ни единой причины не подумать, что это – случайность, то самое досадное стечение обстоятельств. Всё же резиденция Мораг Тонг в Балморе лишь чуть меньше сокрытой в недрах Вивека, а Лливели могла оступиться, цель выслеживая. Нечаянно выдать себя.       Мораг Тонг – достойное объяснение.       Подходящее.       Правдоподобное до тошноты.       Дандрас вслушивается в голоса, но понимает, Ситис свидетель, в лучшем случае одно слово на три. Это данмерис, несомненно, но не тот, на котором говорят цивилизованные меры в Морнхолде или на Вварденфелле, не грубоватый акцент севера материковой части, не округло-обтекаемый южной, и даже не архаичный диалект эшлендеров, хотя с последним сходств больше всего.       Рычаще-шипящий.       Хрипящий.       Смысл ускользает из-за произношения. Разности ударений. По-настоящему незнакомых слов не так много наверняка, но восприятие добивает сочетание скорости речи с тоном, едва ли не равным шепоту.       Если бы Дандрас знал, как всё обернется.       Но он не знал.       Никто не знал.       Карий хитрее действовал, осторожнее. Даже отчет успел прислать.       После – исчез бесследно.       И Дандрас мог заключить уверенно: исчез не по воле собственной. Исчез навсегда. Безвозвратно. Не сбежал, не продался ни Телванни, ни Мораг Тонг: Карий был не из самых искусных, но из самых преданных.       Один труп – случайность.       Два – совпадение.       Всё ещё совпадение, ведь цель в Балмору прибыла только на следующие сутки после смерти Лливели, а «вызов» безотлагательный в канцелярию Сейда Нина и вовсе проигнорировала. Возможно, потому что письмецо, что от официальной бумаги не отличить, так и не получила. Гонец ведь исчез. Заплутал меж болотами Горького берега и пепельными барханами Молаг Амура.       Один труп – случайность.       Два – совпадение.       Закономерность – три.       Смех чужой кажется стократ неуместнее собственного, не горечи ведь исполнен. Мужчина говорит что-то о времени и о клинке. Долгом времени? Давнем? О руке. О спине. Спинах? О дрожи или о том, что дороже. О том, что дорожит? Чем дорожит? Женщина в основном говорит о том же самом, а ещё – о неудаче или о проигрыше.       О проигрыше самой себе.       О проигрыше судьбе?       О проигрыше-секрете? Тайном проигрыше?       Дандрас закатывает глаза: это бессмысленно. Абсолютно бессмысленно. Он считывает в интонациях нечто сродное странной шутке, неясной иронии, в то время как сам диалог напоминает до боли изящную пикировку, однако он больше додумывает, чем понимает, придумывает, и это совершенно не помогает, потому что не известен изначальный контекст.       Ему уже ничто не поможет.       Ничто бы не помогло.       Третий труп не заставил себя долго ждать: Долвару при всём желании не получилось бы упрекнуть в глупости, легкомысленности или же непрофессионализме. Долвара предпочитала яды. Засады, а не преследование. Она была начисто лишена охотничьего азарта, но имела иные пристрастия и интересы, порой отвращающие даже братьев и сестер: ей нравилось наблюдать.       Смотреть в глаза.       Улыбаться приветливо, зная, что цель по сути уже мертва.       Долвара устроилась в «Черном Шалке». Мерзкое местечко, мерзкий квартал и не менее мерзкий город, крепче крепкого сплетенный с Мораг Тонг, но ни к самому Фиру, ни в Гильдию магов не сунуться, подозрений не вызвав, как и в Поселение Телванни, а в трактирчик этот цель захаживала с завидной регулярностью.       И продолжает захаживать.       Дандрас уверен: захаживает по сей день.       Долвару же через неделю выловили в одном из каналов.       И Дандрас почти не удивился. Почти не пожалел. В глубине души он словно предвидел подобный исход. Отчасти на него рассчитывал. Всё же ему в изрядной мере претили то ли её методы, то ли временами чрезмерный, едва ли здоровый энтузиазм, однако это – единственное утешение, ведь он, как оказалось, поторопился. Продешевил.       Одни труп – случайность.       Два – совпадение.       Три – закономерность, бесстрастная и отвратительная.       Особенно отвратительная, учитывая, что контракт не разорвать, а цель не так проста, как показалась на первый взгляд. Едва ли сама по себе, да что с того?       Он на удачу положился.       На логику.       Однако Фир имел на цель планы определенные, видел в ней ценность большую, чем можно было изначально предположить. Не игрался со старой эшлендерской сказкой – рассчитывал на неё. И, очевидно, берег. Берег для себя, для своего маленького представления.       А Дандрас себя связал.       Сам.       По рукам и ногам.       По глупости.       Шаги – нескрываемые. Тихие, скорее, привычно, нежели нарочито. Женские Дандрас не слышит на самом деле – угадывает, теряет за гулом крови в ушах, за биением сердца собственного, в отличие от мужских, что, впрочем, не удивительно: в броне костяной бесшумно передвигаться способен не каждый отнюдь.       Этот конкретный мужчина – способен.       Сейчас не желает лишь, ведь смысла в том никакого нет: не от кого прятаться. Скрываться незачем.       Здесь, кроме них – никого.       Теперь – никого.       Дандрас не в счет.       Они напарники, несомненно. Давние. Проверенные. Друг друга знающие от и до. Это сложно не отметить, не восхититься на грани сознания слаженностью действий, движений, продолжающих и предугадывающих всякий ход, словно бы наперед известный, и неважно, чужой или собственный.       Устрашающая эффектность.       И эффективность.       Танец смерти, достойный взора Ситиса. Внимания Братства достойный.       Да идущий воли Ситиса супротив.       Братство посрамляющий.       Хелсет не верил в пророчества. Не верил никогда. Требовал результат в манере привычной, мягкой, да непреклонной, а Дандрас осознавал медленно-недозволительно, что всё сложнее, чем думалось. Что дело одновременно и в Телванни, и не только в Телванни. Что паранойя Хелсета не столь уж беспочвенна, а глаза и уши Братства в действительности не подсказали важного ничего, что их обвели вокруг пальца, обдурили, словно неразумных скрибов.       Хоть окончательно всё прояснилось только сейчас.       На свои места встало.       Фир, стоит отдать ему должное, – гений мистификации, не иначе, ведь Дандрас до сего дня, до часа сего взаправду считал, что дело в чем угодно, в ком угодно, но не в самой цели. Слишком правдоподобная биография. Слишком четкий след.       Как будто намеренно.       На женщине – броня из кожи черной, похожая до дрожи на ту, что изготавливают бронники Братства, однако иная в деталях: формы заострены без особых на то причин, наплечники составлены сложнее, да и из-под пластин кое-где проглядывает кольчужное плетение. Ни тиснения, ни знаков каких отличительных, кроме разве что нескольких небольших колец, очень по-данмерски пробивающих как раз таки правый наплечник. Чуть неровный в сравнении с левым. То ли молнией искореженный, то ли обожжённый, если не подводят глаза.       – Братство ревностно хранит свои секреты, – голос вязкий почти мурлыкает. – Нет смысла спрашивать, не правда ли?       Вопрос – бессмысленный.       Риторический.       Она ведь знает точно. Понимает всё.       Разумеется, Дандрас не может ответить. Не отвечает однако не только поэтому – потому что и впрямь не желает того.       В первую очередь – не желает.       – Он бы предпочел откусить себе язык, нежели пообщаться с нами, – отмечает мужчина, подозрительно-точно определяя намерение.       У него не-нордский голос.       Сложение нордское, нордские волосы, выбившиеся из-под шлема, и нордская же лазурь, поблескивающая в узких прорезях, но голос – не нордский. Какой угодно, но не нордский.       Слишком размеренный.       Вибрирующий, а не рокочущий.       Саваном пепельным обволакивающий, уверенности исполненный.       Не подходящий норду. В особенности – наемнику-норду, пусть бы и способному по-данмерски изящно убивать и играючи чары удерживать, сопротивление едва замечая, подавляя походя.       К тому же, норды не говорят на данмерисе.       Так, как этот, точно не говорят.       Так и данмер-то говорить способен далеко не каждый.       – Не самая приятная смерть, – женщина подходит ближе. Голову склоняет набок, в глаза заглядывая, и Дандрас может рассмотреть крохотные капли крови на защитных линзах маски, бликующих алыми всполохами и серебром. – Однако у меня нет оснований сомневаться в его решимости.       Мужчина усмехается, затягивая чары потуже.       Не дернуться.       Дандрас хрипит угрожающе, когда женщина касается защитных пластин на его груди. Он не понимает, зачем использовать понятный ему вариант языка, если допрос не предвидится, ведь эти двое прекрасно осознают: его не сломить. Страхом не подчинить воле собственной.       В руке женщины – нож.       – А ведь я была почти уверена, что за всем этим стоит моя милая Айем, – лезвие вгрызается в стык защитный пластин. Скользит, не касаясь, хладом опаляя, да не причиняя вреда, рассекая доспеха кожу, черную, давно омертвелую, а не в живую плоть. – Вполне в её духе.       Айем?       Нет.       Нет и нет.       Не в Морнхолде – во всем Морровинде есть только одна Альмалексия. Одна Айем. Как есть только один Векх, только один Сехт. Никого иного не называют так. Не назовут никогда.       Именем бога назваться иль назвать – табу.       Даже если сам в бога того не веришь.       – Вполне, – откликается эхом мужчина, и Дандрас не видит, но слышит отчетливо отголосок хищной ухмылки не нордской, норду не свойственной, не подходящей. – Твоя милая Айем всегда была очаровательна и как никто умела заводить друзей, – лезвие на миг прерывает ход. Женщина качает головой и вновь смеется странным смехом своим, слишком хриплым и жестким, не вяжущимся с топким бархатом слов. Однако веселым. Взаправду веселым. Мужчина смеется вместе с ней, точно над старой шуткой из тех, что с годами приобретают особый смысл. – Придется немного изменить наши планы.       Дандрас и понимает, что они говорят, и не понимает.       Не понимает совсем ничего.       И это намного хуже, чем просто не понимать, теряясь в хитросплетениях отчасти знакомых слов. Почти так же мучительно, как не понимать, что именно подводило всякого, в чьи руки он лично вкладывал проклятый контракт.       Да, он хитрил.       Самоуправствовал.       Нескольких сестер и братьев, склонных к хвастовству неумеренному и риску неоправданному, осознанно устранил, ношу отмерив по словам, а не по делам, но Демита никак не должна была поскользнуться на ровном месте, едва пробравшись в Тель Увирит, а Маллас так и вовсе на чародеях специализировался, умел по следу идти, не сбиваясь, и шел, шел почти до самой Красной горы, если верить обрывочным сведениям. Только вот не дошел до Призрачного предела.       А цель дошла.       Ушла за него и победила.       – Нам бы всё равно пришлось нанести этот визит, – грудные пластины поддаются напору ножа, распахиваются так, как иначе не распахнулись бы никогда, тянут за собой те, что прикрывают живот, обнажая и сбившуюся рубаху, и раны, багрянцем напитывающие южный хлопок. Не смертельные, но много более чем неприятные. – Рано или поздно.       Хелсет был прав.       Шеогоратов параноик-провидец.       Расчётливый даэдрот.       Теперь Дандрасу кажется, что сучка-Севера перестала отвечать на письма не просто так. Не из-за характера своего дрянного. Не из-за того, что ещё после Тидратса отказалась наотрез впутывать отделение своё в проблемы с обернувшимся катастрофой контрактом. И что Хелсет не просто так требовал результат, о себе позабыть не забывая, да не ярился, подгонять не принялся даже тогда, когда пророчества, в которые он упорно не верил, сбылись словно ему на зло.       Ему ведь подходил любой вариант событий.       Абсолютно любой.       Он не верил в пророчества, не верил никогда, но был бы не против их исполнения. Их исполнения отчасти желал. Понимал, что цель решит проблему его, их исполнив, и не умрет ни от чьей руки до срока, коли ей их исполнить суждено. А после – умрет обязательно, отправившись в пасть к тем, кто жизни её стремились лишить слишком часто, чтобы это сошло за череду совпадений случайных, ведь ни одно пророчество более её не сбережет, удар не отведет.       Отделение Братства – монета разменная не хуже любой другой.       Хелсет лишь в одном просчитался.       – Я бы предпочел не спешить, – мужчина, ныне ничем не похожий на простого наемника из Скайрима, подходит ближе, наблюдая, как женщина ощупывает рубаху Дандраса и внутренние карманы распоротой брони. Голос его не нордский окутывает, одурманивает, размывая смысл сказанного. – Ситуация по-прежнему деликатная, хоть новые обстоятельства и разрешают сразу нескольких моральных дилемм.       Норды так не говорят.       Наемники – точно не говорят.       Даже правители их зачастую предпочитают прямоту, а не витиеватость, как и жрецы, и маги, редко склонные к оборотам, равно изящным и обтекаемым. Да и не держатся норды так. С грацией хищной и в то же время – аристократичной до крайности, несмотря на вес немалый заляпанной кровью брони и настоящий двуручный меч за спиной, вновь занявший место в ножнах.       Мужчина похож на норда-наемника не больше, чем женщина – на оборванку из Сиродила, воспитанную в каждитском караване.       – Никакой спешки, уверяю тебя, – прикосновения заостряются подобно формам доспеха, и, хоть голос не теряет манкости тягучей, от следующих слов Дандраса прошибает холодный пот. – Однако и ошибок былых мы не повторим.       Тон не меняется.       Не меняется интонация.       Не меняется ничего, а хуже лезвия близости леденит.       Дандрас не знает, о каких ошибках речь идет. Не знает, кто эта женщина. Цель – да, несомненно, но не воспитанница каджитского каравана, не Нерайя Морель, доставленная в тюрьму Имперского города, и именно в этом просчитался Хелсет. Нерайю Морель, исполнившую пророчества хоть бы трижды несбыточные-ненастоящие, пророчествами отпущенную, от воли Ситиса ничто бы уже не спасло.       Но это не Нерайя Морель.       – О, – тянет голос вязкий, а руки женщины смыкаются на вдоль и поперек перемятом свитке, утратившим хрусткость новой бумаги давным-давно. – А вот и он.       Нерайя Мора – не Нерайя Морель.       Совсем нет.       И это – не ошибка тюремщиков. Не шутка скверная. Дандрас не пытается угадать, когда же их подменили. Быть может, ещё в тюрьме, в самой темной и сырой камере. Или на корабле, в ту ночь, когда разверзся шторм, сгубивший с десяток судов иных. Подменили, и тело настоящей Нерайи Морель за борт выбросили, в бушующие воды, где оно опустилось на дно, упокоилось, подобно телам героев прошлого, что в последний путь отправлялись на объятых заревом погребальных ладьях.       Нерайя Морель – не Нерайя Мора, и именно в этом ошибся Хелсет.       Просчитался.       Дандрас не знает, где Фир откопал эту Нерайю Мора. Понятия не имеет, кто она, вели ли её хоть когда-то пророчества, сразила ли она своей рукой Дьявола, что грезил под Красной горой, или отделалась заготовленными заранее фокусами своего покровителя, но осознает с безысходностью обреченной: Хелсет с ней просчитался, монету разменную потратил зазря. Нерайя Морель погибла бы сразу, ещё от иглы Лливели, не исполнив и десятой доли пророчеств, но Нерайя Мора – верткая, хитрая дрянь, за правым плечом которой стоит норд с голосом не нордским, не нордскими же манерами, а за левым прячется смерть.       И не отступиться.       Не сбежать, сославшись на ошибку досадную.       Ведь имя в контракте – Нерайя Мора. Мора, а не Морель.       – «Х», – в голосе не нордском изумление нарочитое. Иронии горький яд. – Секретность высочайшего уровня, как я погляжу.       «Х» для выводов недостаточно.       Они перевернули кабинет, бумаги разворошили, но связь «Х» с Хелсетом не получится доказать просто так. Предположить не получится. Дандрас не выдаст. Не скажет ничего. Пусть король использовал его, его сестер и братьев, это было бы низостью недостойной. Недозволительной.       Братство не разглашает имя того, кто заключает контракт.       Ситис хранит молчание.       А сам король осторожен параноидально. Навязчиво. Он не выдаст себя никогда.       – Кто же этот загадочный «Х»? – в голосе женщины издевка звенит неприкрытая. Пальцы её охватывают подбородок Дандраса, оглаживают с нежностью напускной. – Может быть, Хелсет?       Имя звучит неправильно.       С придыханием страстным почти.       Презрительным.       Дандрас не успевает испугаться, едва ухитряется вздох подавить, не позволить взгляду расфокусироваться, на сторону от капель крови перебежать – изумление вытесняет все. Он ведь не оставлял следов прямых. Никто не оставлял. Никто ничего не говорил, не писал, а одной буквы заглавной в контракте слишком мало, чтобы сделать хоть какие-то выводы.       Он остается бездвижен.       Безмолвен.       Только сердце стучит предательски. Ускоряется.       Вздувает ленты вен.       За отупением оцепенелым Дандрас анализирует чужой разговор и вновь с запозданием роковым понимает: она не спрашивает. Совсем не спрашивает. Она знает наверняка и лишь материальные подтверждения своим выводам ищет.       Искала.       Проклятие застревает в глотке.       – Значит, всё же Хелсет, – посмеивается Нерайя, но не Морель, крепче сжимая пальцы.