8 глава. Адвокат дьявола

Неделя после той ночи в драйв-ине пролетела как один долгий, тягучий сон. Белла просыпалась каждое утро с ощущением, что мир вокруг изменил плотность — стал легче, прозрачнее, хотя внешне оставался все тем же серым, чикагским, с его вечными проблемами и заботами. Карлайл не приходил каждый день. Он появлялся, как всегда, без предупреждения — вечером у двери ее квартиры, или днем в «Полуночнике», где садился за свой обычный столик в углу и заказывал виски, которое почти не пил. Но теперь между ними было то, чего не было раньше. Билли, конечно, все видел. Но он был из тех, кто умел молчать и делать вид, что не замечает. Только иногда, когда Карлайл уходил, он бросал на Беллу короткий взгляд, в котором читалось: «Я ничего не спрашиваю, но надеюсь, ты знаешь, что делаешь». Она не знала. Она вообще перестала задавать себе этот вопрос. Вопрос «правильно ли это» просто исчез, растворился в его присутствии, в его голосе, в том, как он смотрел на нее, когда думал, что она не видит. Они не спали вместе. После той ночи, когда он остался до утра и сидел в кресле, охраняя ее сон, близость между ними стала чем-то большим, чем физический контакт. Она стала тишиной, в которой не нужно было слов. Стала тем, как он поправлял ее волосы, упавшие на лицо. Как она, проходя мимо, касалась его руки. Как он однажды, когда она готовила ужин, подошел сзади и просто стоял, обняв ее за талию, уткнувшись лицом в макушку, и молчал. В пятницу вечером «Полуночник» был набит битком. Белла едва успевала разливать напитки, улыбаться, принимать заказы. Руки работали на автомате, а мысли были далеко — где-то там, где он сейчас читал свои старые книги в университетской лаборатории или, может быть, уже ехал сюда. Дверь открылась, и вошел не Карлайл, а Эдвард. Белла узнала его сразу, хотя он был в другом пальто, длинном, темном, и без обычного шарфа. Он двигался сквозь толпу с той же неестественной грацией, что и всегда — люди расступались перед ним, сами не понимая почему, просто чувствуя исходящий от него холод, не физический, а тот, внутренний, что заставлял подсознание кричать «опасность». Он подошел к стойке и сел на тот же табурет, где в прошлый раз сидел Карлайл. Белла почувствовала, как внутри все сжалось в тугой комок. — Мисс Свон, — сказал он, кивнув. Голос его был ровным, вежливым, как у банковского клерка, обсуждающего условия кредита. — Мистер Мейсон, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно. — Что вам нужно? Он слегка наклонил голову, оценивая ее тон. — Виски. Двойной. Без льда. — Это бар, — холодно сказала Белла. — Я наливаю всем. Но разговариваю не со всеми. Он улыбнулся — той же безжизненной улыбкой, которая не касалась глаз. — А я не за разговором. Я за тем, чтобы передать вам кое-что. И больше никогда не появляться здесь. Если, конечно, вы примете правильное решение. Она поставила перед ним стакан с виски, плеснув щедрее, чем следовало. Пусть пьет. Эдвард взял стакан, поднес к губам, сделал глоток. Его кадык дернулся, когда жидкость потекла в горло. Человеческий жест, почти нормальный. Но Белла знала теперь слишком много, чтобы обманываться. — Я слушаю, — сказала она, оперевшись руками о стойку. — В прошлый раз я предлагал вам сделку, — начал он, ставя стакан. — Вы не ответили. Ни да, ни нет. Мисс Хейл… обеспокоена вашим молчанием. Она не любит неопределенности. — А я не люблю, когда мне указывают, с кем общаться. — Понимаю, — кивнул Эдвард. — Вы свободная женщина. У вас есть право на личную жизнь. Но, видите ли, ваша личная жизнь пересеклась с нашими… семейными интересами. И теперь она перестала быть только вашей. Он наклонился ближе, и Белла почувствовала исходящий от него холод — тот же, что и от Карлайла, но без той теплоты, которая смягчала его у брата. Здесь был только расчет. — Мой дядя — редкое существо, — продолжил Эдвард тихо. — Он верит в людей. В их доброту, в их способность к состраданию. Он тратит столетия на то, чтобы лечить их, спасать, наблюдать за ними с надеждой, что однажды они перестанут убивать друг друга. Это его выбор. Я уважаю его, даже если не разделяю. Он сделал паузу. — Но вы, мисс Свон, — не просто человек, которого он лечит. Вы — его слабость. А слабости, как вы понимаете, опасны для таких, как мы. Ваше существование делает его уязвимым. Ваша смерть… — Он позволил себе легкую паузу. — Ваша смерть сломает его. И этого нельзя допустить. — Вы мне угрожаете? — Белла сжала край стойки так, что костяшки побелели. — Я вас предупреждаю, — поправил Эдвард. — Есть разница. Угроза подразумевает, что я могу причинить вам вред. Я не могу. Потому что тогда мой дядя уничтожит меня, и это будет справедливо. Но есть другие силы. Мисс Хейл, например, не связана с ним родственными узами. Для нее вы — разменная монета в игре, правил которой вы не знаете. И она будет играть, не заботясь о последствиях. Для вас. Для него. Для всех, кто вам дорог. — Он откинулся на спинку стула, снова взял стакан. — У вас есть возможность исчезнуть. Не сегодня, не завтра, но в ближайшее время. Уехать из города. Начать новую жизнь где-нибудь, где вас никто не найдет. Деньги не проблема — мы готовы обеспечить вас всем необходимым. Это не подкуп, это… инвестиция в спокойствие моего дяди. Белла смотрела на него и чувствовала, как ярость поднимается внутри. Она не была слабой. Она не была жертвой. И уж точно не собиралась принимать подачки от тех, кто считал себя вправе распоряжаться ее жизнью. — Передайте мисс Хейл, — сказала она, чеканя каждое слово, — что я никуда не уеду. И передайте себе, что я не боюсь ваших игр. Я уже играла в игры, после которых люди умирают. Я знаю цену. И если ваш дядя выбрал меня, это его выбор. Не ваш. Не ее. Его. И мой. На лице Эдварда на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. — Вы упрямы, — сказал он. — Это может быть опасно для вас. — Я знаю. — Белла выдержала его взгляд. — Но я устала бояться. Он допил виски одним глотком, поставил стакан на стойку. — Что ж, я передал, что должен. Остальное — за вами. — Он встал, поправил пальто. — Но помните: время работает не в вашу пользу. Чем дольше вы тянете, тем больше вероятность, что решение примут за вас. Он развернулся и пошел к выходу. Белла смотрела ему вслед, чувствуя, как дрожат руки. Толпа вокруг жила своей жизнью, не подозревая, что здесь, у стойки, только что решалась чья-то судьба. Она глубоко вдохнула, выдохнула. Потом повернулась к телефону на стене, сняла трубку и набрала номер, который знала теперь наизусть. — Алло? — Его голос в трубке был ровным, но в нём сразу появилась тревога, когда он услышал ее молчание. — Белла? Что случилось? — Приезжай, — сказала она. — Пожалуйста. Мне нужно тебя видеть. — Еду. Он положил трубку. Она знала, что он будет через несколько минут — сколько бы ни было километров между ними. Он всегда приходил, когда она звала. Карлайл появился в баре через двадцать минут. Белла уже передала смену другому бармену и ждала его у входа, накинув пальто поверх рабочей одежды. Ночь была холодной, звездной, и пар от дыхания таял в воздухе. Он вышел из машины, подошел к ней, взял за руки. — Что случилось? — Эдвард приходил, — сказала она, глядя ему в глаза. — Снова предлагал сделку. Исчезнуть, получить деньги, оставить тебя в покое. Лицо Карлайла не изменилось, но в глазах на мгновение вспыхнул тот самый огонь, который она видела на складе. — Что ты ответила? — Что я никуда не уеду. Он смотрел на нее, и в его взгляде было столько всего — облегчение, гордость, страх и нежность, смешанные в одно. — Ты понимаешь, что это значит? — Спросил он тихо. — Что они не отступят. Что это только начало. — Понимаю, — сказала Белла. — Но я не отступлю первой. Он притянул ее к себе и поцеловал. Жестко, требовательно, отчаянно. В этом поцелуе был весь страх, который он испытывал за нее, и вся благодарность за ее выбор. Она ответила тем же, вцепившись в его пальто, чувствуя, как его руки сжимают ее талию. — Поехали ко мне, — выдохнула она, когда они оторвались друг от друга. — Поехали. В ее маленькой квартире было темно и тихо. Она включила только настольную лампу, и мягкий желтый свет залил комнату, создавая интимный полумрак. Карлайл снял пальто, бросил его на стул, и стоял посреди комнаты, глядя на нее. — Ты злишься? — Спросила она, подходя ближе. — Нет. — Он покачал головой. — Я боюсь. За тебя. Это хуже, чем злость. — Не надо бояться. Я сильнее, чем кажусь. Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Ты сильнее, чем кто-либо из нас. Ты — человек, и ты готова стоять против того, что люди даже не могут вообразить. Это не сила. Это… — Он запнулся, подбирая слово. — Это дар. Или проклятие. Еще не знаю. Она подошла вплотную, положила руки ему на грудь. Под пальцами не было привычного ритма сердца. — Я не одна, — сказала она. — У меня есть ты. — Я могу не успеть. — Успеешь. Ты всегда успеваешь. Он закрыл глаза и прижался лбом к ее лбу. Так они стояли долго — минуту, две, может, больше. Просто чувствуя друг друга. Потом он разомкнул руки, отстранился и посмотрел на нее. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начал он. — То, что должен был сказать раньше, но боялся. — Говори. Карлайл взял ее лицо в ладони, осторожно, как самую дорогую вещь в мире. — Я не знаю, что нас ждет. Не знаю, смогу ли я защитить тебя от всего, что надвигается. Но я знаю одно: ты — самое важное, что случилось со мной за все эти столетия. Ты не просто случайная встреча. Ты — то, ради чего я продолжал существовать, сам не зная об этом. Она смотрела в его глубокие глаза и видела в них отражение собственных чувств. — Я тоже не знаю, что нас ждет, — прошептала она. — Но я знаю, что не хочу просыпаться без мысли о тебе. Не хочу жить без твоего голоса. Без твоих рук. Без того, как ты смотришь на меня. Он улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая делала его просто мужчиной, а не вечным существом. — Значит, мы — пара? — Спросил он, и в его голосе прозвучала та же детская надежда, что и тогда, в машине. — Значит, мы — пара, — подтвердила она. — Неофициально. Без штампов. Просто мы. Он поцеловал ее — легко, почти невесомо. — Этого достаточно. Более чем. Они сидели на ее узкой кровати, обнявшись, и говорили. Обо всем и ни о чем. О том, как она впервые увидела его в баре и подумала, что он слишком красив, чтобы быть настоящим. О том, как он впервые услышал ее голос и понял, что пропал. О том, какие они разные и как это странно — быть вместе. — Я все еще боюсь причинить тебе боль, — признался он, когда ночь перевалила за половину. — Физически. Я сильнее, чем могу контролировать. — Ты контролируешь, — сказала она. — Я вижу. Ты всегда контролируешь. — С тобой — сложнее. Ты заставляешь меня хотеть забыть контроль. — Тогда забудь. Иногда. Он посмотрел на нее, и в его глазах снова мелькнул тот самый огонь — но теперь в нем не было угрозы, только обещание. — Ты не боишься? — Я боюсь. Но я больше боюсь потерять это. Нас. Он притянул ее ближе, и они снова замолчали. За окном светало. Утром, когда Белла проснулась, он снова сидел в кресле у окна и смотрел на нее. На этот раз на его коленях лежала не книга, а маленькая коробочка, перевязанная простой бечевкой. — Что это? — Спросила она хрипло. — Подарок, — ответил он. — Открой. Она развязала бечевку, открыла коробочку. Внутри, на бархатной подкладке, лежало кольцо. Не обручальное — просто красивое старинное кольцо с темным, почти черным камнем. — Это оникс, — сказал он. — Камень, который защищает от темных сил. По крайней мере, так говорят легенды. Я подумал… тебе пригодится. Она посмотрела на кольцо, потом на него. — Ты даришь мне защиту? — Я дарю тебе символ того, что ты под моей защитой. Не потому что ты слабая, а потому что я хочу, чтобы ты всегда помнила: ты не одна. Она надела кольцо. Оно сидело идеально, будто было сделано специально для нее. — Спасибо, — сказала она просто. — Это… очень много значит. Карлайл кивнул и улыбнулся. Дни после того разговора стали для Беллы чем-то совершенно новым. Она просыпалась утром, и первая мысль была не о том, сколько осталось до смены, не о том, как отогнать воспоминания об Элиоте, не о том, что бутылка виски в шкафу почти пуста. Первая мысль была о нем. О том, придет ли он сегодня. О том, что скажет. Карлайл не появлялся каждый день — у него были свои дела, свои обязательства, своя вечная жизнь, в которую она только начинала входить. Но когда он приходил, мир останавливался. Они могли сидеть в ее маленькой кухне и молчать часами, и это молчание было красноречивее любых слов. Он остужал ее кружку с кофе, когда то было слишком горячим, и слушал, как она рассказывает о своих буднях — о Билли, о странных посетителях, о том, как один пьяный чуть не разбил зеркало в баре. Он слушал так, будто каждое ее слово было драгоценностью. Иногда они выходили гулять. Он водил ее по тем местам Чикаго, которые знал только он — старые дворики, скрытые от глаз прохожих, заброшенные церкви, превращенные в склады, крыши, с которых открывался вид на весь город. Он показывал ей город, каким он был для него — наслоение эпох, архитектурных стилей, человеческих судеб. И в этих прогулках она узнавала его не как доктора, не как философа, а как свидетеля истории, как человека (если это слово вообще применимо), который видел слишком много, чтобы удивляться чему-то, кроме нее. — Ты был здесь, когда строили эти дома? — Спросила она однажды, глядя на старые фабричные корпуса, переделанные под жилые лофты. — Некоторые из них, — ответил он. — Я помню, как они выглядели новыми. И как они ветшали. И как их снова отстраивали. Города как люди — рождаются, живут, умирают. Иногда возрождаются. — А ты? Ты умирал? Карлайл посмотрел на нее долгим взглядом. — Один раз. Это было... не то, что ты думаешь. Но после этого я перестал быть тем, кем был. Она не стала расспрашивать. Знала, что когда-нибудь он расскажет сам. Если захочет. В баре всё шло своим чередом. Билли косился на нее с хитрой улыбкой старика, который все понимает. Белла ловила себя на том, что чаще смотрит на дверь, чем на посетителей. А когда дверь открывалась и в пронме появлялась знакомая высокая фигура, сердце начинало биться быстрее. Карлайл садился за свой столик, заказывал виски, и они вели молчаливый диалог взглядами через весь зал. Иногда он оставался до закрытия, помогал ей убирать, хотя его помощь была скорее символической — он просто был рядом, пока она мыла бокалы и протирала стойку. Однажды ночью, когда они вернулись к ней, он задержался у порога. — Ты знаешь, что Эдвард следит за тобой? — Спросил он без предисловий. Она замерла, снимая пальто. — Следит? — Не постоянно. Но у него есть люди, которые докладывают. Он хочет знать, когда мы вместе, где и как долго. — Зачем? — Чтобы найти момент. Чтобы понять, когда я буду наиболее уязвим. — Он помолчал. — Или когда ты будешь наиболее уязвима. Она почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Ты говорил с ним? — Говорил. Он не слушает. Он считает, что защищает меня от самого себя. Эсми тоже так считает. Они... не понимают. Не могут понять. — А что понимаешь ты? Он подошел к ней, взял ее лицо в ладони. — Я понимаю, что без тебя моя вечность не имеет смысла. Я понимаю, что готов рискнуть всем, что у меня есть, лишь бы ты была рядом. И я понимаю, что это звучит как безумие. Но это правда. Она прижалась к его груди, слушая тишину там, где должно было биться сердце. — Ты не безумен. Ты просто... другой. И я принимаю тебя таким. Он обнял ее крепче, и они стояли так долго, пока ночь за окном не начала сереть. В выходные они поехали за город. Карлайл сказал, что хочет показать ей место, где можно отдохнуть от города, от людей, от постоянного чувства опасности. Машина петляла по просёлочным дорогам, мимо полей, уже тронутых осенней желтизной, мимо редких фермерских домиков, мимо лесов, начинавших желтеть и краснеть. Наконец они остановились у небольшого озера, окруженного старыми дубами. Вода была темной и гладкой, как зеркало. Ни души вокруг. Только ветер, шелестящий листвой, и крики птиц где-то вдалеке. — Красиво, — выдохнула Белла, выходя из машины. — Это мое место, — сказал Карлайл. — Одно из немногих, куда я приезжаю, когда хочу побыть один. — А сейчас ты не один. — Сейчас я там, где хочу быть. С тобой. Они сели на поваленное дерево у самой воды. Он обнял ее, и она прижалась к нему, чувствуя, как прохлада от его тела смешивается с теплом осеннего солнца. — Расскажи мне о себе, — попросила она. — Не о том, кем ты стал. О том, кем ты был до. Он молчал долго, глядя на воду. — Я был врачом, — сказал наконец. — В семнадцатом веке. В Англии. У меня была семья. Жена. Сын. Она замерла, боясь спугнуть. — Что случилось? — Чума. Она забрала их. Всех. Я остался один. А потом... потом я встретил того, кто предложил мне вечность. Я думал, это будет спасением. Я ошибался. Он говорил тихо, ровно, но в этом голосе слышалась такая глубина боли, что у Беллы сжалось сердце. — Прости, — прошептала она. — Я не хотела... — Нет, — он повернулся к ней. — Я хочу, чтобы ты знала. Чтобы понимала, почему я такой. Почему я так долго был один. Я боялся снова потерять. Боялся, что не выдержу еще одной потери. — А сейчас? — Сейчас я боюсь не потерять тебя. Я боюсь, что ты уйдешь сама. Когда узнаешь достаточно. Она взяла его руку, переплела пальцы. — Я не уйду. Я уже выбрала. Помнишь? В тот вечер, когда Эдвард приходил. Он посмотрел на нее, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на слезу. Но слезы вампиров — миф или нет. Она не знала. — Ты не представляешь, что это для меня значит, — сказал Карлайл. — Представляю, — ответила она. — Потому что ты для меня значишь то же самое. Они вернулись в город затемно. Всю дорогу молчали, но это было хорошее молчание. Насыщенное. Когда они подъехали к ее дому, Карлайл заглушил двигатель и повернулся к ней. — Я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Даже если тебе покажется, что меня нет. Даже если я буду далеко. Я всегда буду искать путь к тебе. — Знаю, — сказала она. — Я тоже. Он поцеловал ее. Долго, нежно, осторожно. А потом они поднялись в квартиру и просто легли рядом, обнявшись, и слушали тишину. Ночь была спокойной. И Белла впервые за долгое время не видела кошмаров. Ей снилось озеро, старые дубы и его голос, рассказывающий о прошлом. И в этом сне не было страха. Было только тепло — странное, необъяснимое тепло, исходящее от его холодных рук.