12 глава. Убежище

Свет пробивался сквозь щели в деревянных ставнях тонкими, еще робкими полосками, ложась на пол золотистыми линейками. Белла лежала на кровати, укрытая старым, но удивительно теплым шерстяным одеялом, и чувствовала, как каждая клетка ее тела наполнена странной, почти болезненной пустотой. Она приоткрыла глаза. В комнате было тихо — настолько, что она слышала, как за окном ветер шевелит листву, как где-то в лесу стучит дятел, как потрескивают дрова в печи. Карлайл сидел в кресле у окна. Не в том, что стояло в спальне раньше — он, видимо, принес его из гостиной, чтобы быть ближе к ней. Его голова была слегка откинута назад, глаза закрыты. На первый взгляд он мог показаться спящим — если бы не абсолютная неподвижность, неестественная для живого существа. Ни одно дыхание не поднимало его грудь, ни один мускул не дрогнул. Он был похож на статую, на мраморное изваяние, которое каким-то чудом оказалось в этой бревенчатой избе. Белла смотрела на него несколько минут, не решаясь пошевелиться. В полумраке утра его лицо казалось еще более бледным, чем обычно. — Я знаю, что ты не спишь, — сказала она тихо, и ее голос прозвучал хрипло и глухо после долгого молчания. Он не открыл глаз, но уголки его губ чуть приподнялись в легкой, едва заметной улыбке. — А я знаю, что ты смотришь на меня уже пять минут, — ответил он так же тихо. — Я чувствую твой взгляд. Он почти физический. — Почти? — Теплый. Как прикосновение. — Он наконец открыл глаза и повернул голову к ней. В его взгляде не было обычной настороженности — только спокойствие и та глубокая, почти болезненная нежность, которая появлялась у него только тогда, когда они оставались вдвоем. — Как ты себя чувствуешь? Белла приподнялась на локте, поправила сползшее одеяло. — Как будто меня переехал грузовик, — честно призналась она. — А потом дал задний ход и переехал еще раз. — Она помолчала, прислушиваясь к себе. — Нет, не так. Скорее как будто я пробежала марафон, который длился всю мою жизнь, и наконец-то пересекла финишную черту. И теперь не знаю, что делать дальше. Карлайл встал достаточно плавно, без лишних движений и подошел к кровати. Он сел на край, не касаясь ее, и протянул руку, чтобы убрать прядь волос, упавшую ей на лицо. — Это нормально, — сказал он. — Адреналин — сильная штука. Он держит тебя, пока ты в опасности, а когда опасность отступает, он забирает плату. Усталость, слабость, иногда — апатия. Твое тело просто говорит тебе, что ему нужен отдых. — А твое? — спросила она, кивнув на его лицо. — Вампиры восстанавливаются быстрее, — ответил он. — Особенно если не тратят энергию на лишние движения. Я почти не двигался. Это помогает. — Ты почти не спал? — она приподняла бровь. — То есть ты все-таки спишь? — И ты так просидел всю ночь? — Всю ночь, — подтвердил он. — И утро. И, возможно, просидел бы еще, если бы ты не проснулась. Белла села, подтянув колени к груди, и обхватила их руками. Одеяло сползло, открывая плечи, и она поежилась от утренней прохлады. Карлайл тут же накинул ей на спину плед, лежавший в ногах кровати. — Ты все время заботишься обо мне, — заметила она. — Как наседка. Только холодная. — Я предпочитаю думать о себе как о сторожевом псе, — парировал он. — Теплые наседки — это не мое амплуа. Она рассмеялась — негромко, но искренне. Смех вырвался сам собой, и в нем было столько облегчения, что у нее на секунду защипало в глазах. — Сторожевой пес, который читает Рильке и пьет виски из лабораторных стаканов, — сказала она. — Звучит убедительно. Он смотрел на нее, и в его глазах плясали теплые искорки. — Ты сегодня в хорошем настроении, — заметил он. — Я сегодня жива, — поправила она. — И ты жив. И Джаспер, кажется, тоже. И у нас есть документы Элиота. И мы сидим в твоем тайном убежище посреди леса, и никто нас здесь не найдет. — Она сделала паузу. — Это не повод для хорошего настроения? — Вполне, — согласился он. — Но я бы не расслаблялся раньше времени. Розали не из тех, кто сдается после одного поражения. — Я знаю, — сказала Белла, и ее голос стал серьезнее. — Я не расслабляюсь. Я просто... выдыхаю. Хотя бы на минуту. Он кивнул, принимая ее слова. — Джаспер звонил, пока ты спала, — сказал он. — Питер отвел хвост. Они оба в безопасности. Элис тоже. Билли временно у родственников в Индиане. Розали пока не трогает никого, кто не связан с нами напрямую. — А Эдвард? Карлайл помолчал, и в его лице мелькнуло что-то, похожее на усталость — не физическую, а ту, глубокую, которая копится годами и прорывается только в самые неподходящие моменты. — Эдвард исчез, — сказал он наконец. — Джаспер не может его найти. Это плохо. Он знает слишком много о наших планах, о расположении убежищ, о слабых местах. Если он перешел на сторону Розали окончательно... — Ты думаешь, он способен на предательство? Карлайл посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. — Я думаю, что он всегда был на своей стороне, — сказал он. — Эдвард никогда не прощал мне своего обращения. Он считает, что я отнял у него человеческую жизнь, не спросив. Что я обрек его на вечное одиночество, на вечный голод, на вечную маску, которую он должен носить, чтобы выжить среди людей. И в какой-то степени он прав. — Но ты дал ему жизнь, — возразила Белла. — Вечную жизнь. Возможность видеть столетия, учиться, путешествовать... — Которую он не выбирал, — перебил Карлайл. — Понимаешь, Белла, в этом вся сложность. Когда человек рождается, у него нет выбора — он просто появляется на свет. Но когда мы обращаем кого-то, мы делаем выбор за него. Мы решаем, что вечность — это дар, а не проклятие. И мы не спрашиваем, согласен ли он. Он замолчал, и в комнате снова стало тихо — только дятел за окном продолжал свою монотонную работу. — Ты сожалеешь? — спросила Белла тихо. — Об Эдварде? Об Эсми? О всех, кого ты обратил? Карлайл долго не отвечал. Потом встал, подошел к окну, раздвинул шторы. Серый утренний свет залил комнату, делая ее уютной и немного печальной. — Я сожалею о том, что не смог дать им того, что обещал, — сказал он, глядя в окно. — Я обещал им семью. А дал... вечное одиночество в компании других одиноких существ. Мы вместе, но каждый из нас по-своему несчастлив. Эсми ищет утешения в ребенку, деньгах и эстетике. Эдвард — в отрицании всего, что я делаю. А я... — Он повернулся к ней. — А я нашел тебя. И теперь боюсь, что мое счастье станет для них последней каплей. Белла встала, подошла к нему, встала рядом, тоже глядя в окно. На улице был лес — старый, густой, еще зеленый, хотя осень уже вступила в свои права. Где-то вдалеке виднелась полоска реки. — Ты не можешь отвечать за их счастье, — сказала она. — Ты дал им жизнь. Что они с ней сделали — их выбор. — Ты говоришь как философ, — заметил он. — Я говорю как человек, который убил собственного брата, чтобы защитить его от худшей смерти, — ответила она, и в ее голосе не было горечи — только констатация факта. — И который до сих пор не знает, был ли это правильный выбор. Но я сделала его. И живу с ним. И ты живешь со своими. И Эдвард живет со своими. И Розали — со своими. Мы все несем ответственность за то, что выбрали. И никто за нас этого не сделает. Карлайл повернулся к ней, взял ее лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но в этом холоде было что-то успокаивающее. — Ты удивительная, — сказал он. — Ты знаешь это? — Ты уже говорил, — ответила она, не отводя взгляда. — И скажу еще тысячу раз, если позволишь. Она улыбнулась, и он поцеловал ее — легко, едва касаясь губами, как будто боялся спугнуть. — Пойдем завтракать, — сказал он, отстраняясь. — В погребе есть яйца, буженина, бекон... много всего. — Ты хочешь, чтобы я готовила? — Я хочу, чтобы ты ела, — поправил он. — А готовить буду я. Сегодня моя очередь. Она рассмеялась, и смех разорвал тишину, сделав утро светлее. — Ты умеешь готовить? — Я умею много чего, — ответил он с легкой гордостью. — Вопрос в том, насколько хорошо. Но яйца, я думаю, не испорчу. Он взял ее за руку и повел на кухню, и в этом простом, почти бытовом жесте было столько интимности, столько обещания обычной, человеческой жизни, что у Беллы защемило сердце. Завтрак, вопреки опасениям Беллы, удался на славу. Карлайл, оказалось, не просто умел готовить — он подходил к этому процессу с той же методичностью, с какой проводил лабораторные исследования. Яйца были поджарены идеально: белок схватился ровной корочкой, желток остался жидким и тягучим. Бекон хрустел, но не превратился в угли. — Ты скрывал свои таланты, — сказала Белла, отправляя в рот очередной кусок. — В городе ты никогда не готовил. — В городе у тебя была своя кухня и свои запасы, — ответил Карлайл, сидя напротив с чашкой кофе, которую он, как обычно, только держал в руках. — Я не хотел нарушать твой ритуал. А здесь мы вроде как в гостях у самих себя. Правила можно менять. Она усмехнулась, жуя. — Ты вообще какой-то другой здесь. Спокойнее. Мягче, что ли. Как будто снял бронежилет. Он задумался, глядя в окно на лес. — Может быть, так и есть, — сказал он наконец. — В городе я постоянно настороже. Слишком много людей, слишком много запахов, слишком много потенциальных угроз. Здесь только лес, ты и несколько дней, которые мы можем провести без оглядки. — Ты давно не был здесь? — Около года. До этого приезжал на пару недель, когда... — он запнулся, и Белла заметила, как его пальцы чуть сжались. — Когда мне нужно было принять решение. — Какое решение? Он посмотрел на нее. В его глазах была та самая глубина, которая появлялась, когда он говорил о прошлом. — Уйти из университета, — сказал он. — Навсегда. Сменить имя, город, жизнь. Я делал это много раз, но каждый раз — как маленькая смерть. Теряешь все, что нажил: репутацию, коллег, привычные места. Остаешься только с собой и своей памятью. И каждый раз думаешь: может, в этот раз все будет иначе? Может, не придется бежать? — И что решил? — Решил остаться. Еще на год. А потом встретил тебя. Белла отодвинула пустую тарелку, обхватила чашку с чаем. — И теперь? Теперь тебе придется бежать? Карлайл покачал головой. — Теперь у меня есть ради кого остаться. И ради кого сражаться. Розали сильна, но она не всесильна. И у нее есть слабые места. Мы их нашли. Мы их используем. А потом — посмотрим. — Ты говоришь как стратег, — заметила она. — Я врач, — поправил он. — А врач должен уметь просчитывать последствия. Иначе его пациенты умирают.

*****

После завтрака Карлайл предложил прогулку. — Нужно размяться, — сказал он, глядя, как Белла потягивается за столом. — И я хочу показать тебе кое-что. — Что именно? — Сюрприз. Она не стала спорить. Надела свои старые ботинки, накинула куртку, и они вышли. Лес встретил их запахом прелой листвы, влажной земли и грибов. Воздух был прозрачным и холодным, но не по-осеннему резким — скорее освежающим, как глоток ключевой воды. Белла глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются чистотой. — Здесь пахнет по-другому, — сказала она. — Не как в городе. Там воздух тяжелый, бензиновый. — Это потому что здесь нет людей, — ответил Карлайл, идя рядом с ней по узкой тропинке. Они шли медленно. Карлайл специально сбавлял шаг, чтобы она успевала, хотя обычно его движения были быстрыми и бесшумными. Он показывал ей старый колодец, сложенный из дикого камня, поросший мхом. — Я вычистил его лет десять назад, — сказал он. — Вода до сих пор чистая. Можно пить. — Ты пьешь из него? — удивилась Белла. — Нет. Но ты могла бы. Вода не содержит ничего, что могло бы тебе навредить. Она заглянула в темную глубину. Вода была почти не видна — только слабый отсвет где-то далеко внизу. — Ты все предусмотрел, — сказала она. — Как будто готовился к осаде. Он пожал плечами. — Когда живешь достаточно долго, привыкаешь думать наперед. Не потому, что параноик. Потому что знаешь: запасной план может спасти жизнь. Дальше тропинка вывела их к заброшенной пасеке. Старые ульи, покосившиеся и пустые, стояли рядами, словно маленькие домики забытой деревни. — Здесь раньше был мед, — сказал Карлайл, касаясь рукой одного из ульев. — Один очень милый мистер занимался пчеловодством. Тебе бы очень понравился его мед. Его хвалили в городе. — А вот кровь, она как мед? Похожа по вкусу как для вампира? Для нас людей мед сладкий. А для вас кровь? Он посмотрел на нее. Вопрос был прямым, и она не отвела взгляда. — Кровь — это другое, — сказал он наконец. — Она не имеет вкуса в привычном смысле. Она... насыщает. Утоляет голод. Но не приносит удовольствия. Разнообразия никакого. — А когда ты пьешь кровь с виски? — Это ритуал, — ответил он. — Попытка обмануть себя. Притвориться, что ты все еще человек, который может наслаждаться вкусом. Но это иллюзия. Я знаю это. И все равно продолжаю. Потому что иногда иллюзия лучше правды. Они пошли дальше. Тропинка вывела к ручью — узкому, быстрому, с прозрачной до дна водой. Белла присела на корточки, опустила ладонь. Вода была ледяной, но не обжигающей — скорее бодрящей. Она смотрела на воду, на камешки на дне, на маленькую рыбку, мелькнувшую в тени. Все это было таким простым, таким обычным — и таким невероятным после всего, что случилось. — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я никогда не думала, что буду сидеть у ручья в лесу с вампиром. И что мне будет хорошо. — А что ты думала? — Что моя жизнь кончена. Что после Элиота... — Она запнулась, но продолжила. — После того, что я сделала, нет места для нормальной жизни. Только бар, сигареты, алкоголь и одиночество. Я думала, что заслужила это. — Ты не заслужила, — сказал Карлайл. — Никто не заслуживает одиночества. — А ты? Он помолчал, глядя на ручей. — Я выбрал его сам, — сказал он. — После того, как стал тем, кто я есть, я думал, что близость с людьми — это только боль. Для них и для меня. Я боялся причинить вред. Боялся, что не сдержусь, что голод возьмет верх, что я... — Он запнулся. — Что я стану тем, кем меня создали. — И что изменилось? — Ты. Она повернулась к нему. Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на нее с той спокойной, уверенной нежностью, которая делала его одновременно уязвимым и невероятно сильным. — Я встретил тебя, и понял, что не хочу больше прятаться, — сказал он. — Не хочу убегать. Не хочу притворяться, что мне ничего не нужно. Мне нужно. Ты. Это. Она встала, подошла к нему. — И что мы будем делать с этим? — Жить, — ответил он. — Просто жить. Каждый день. Как сегодня. Завтрак, прогулка, разговоры. И может быть, — он чуть заметно улыбнулся, — я покажу тебе, как собирать грибы. — Ты умеешь собирать грибы? — Я умею отличать съедобные от ядовитых. Это важно. Подожди секунду. Пришла хоть и не секунда, но десять, а то и пять, и вскоре Карлайл вел ее по лесу, указывая на подберезовики, подосиновики и прочие грибы. Он не ошибался ни разу. — Ты как будто всю жизнь этим занимался, — заметила Белла, срезая ножом очередной гриб. — В какой-то момент я жил в Германии, в Баварии, — ответил он. — Там грибы — национальная традиция. Я не мог не научиться. — И давно это было? — Восемнадцатый век. Но навык, знаешь ли, не теряется. Она засмеялась, представляя его в баварской деревне, с корзинкой и в кожаных штанах. Образ был настолько нелепым, что она не смогла сдержаться. — Что? — спросил он, заметив ее смех. — Ничего, — ответила она, вытирая глаза. — Просто ты... ты такой серьезный всегда. А тут — грибы. Корзинка. Лес. Это... это смешно. — Я могу быть серьезным и собирать грибы одновременно, — парировал он с легкой обидой в голосе. — Это не взаимоисключающие понятия. — Конечно, — согласилась она. — Конечно. Они вернулись к дому, когда солнце уже клонилось к закату. Белла чувствовала приятную усталость в ногах и странное, давно забытое чувство удовлетворения от того, что просто... сделала что-то. Не убила, не сбежала, не спряталась. Просто прошлась по лесу и собрала грибы. — Я приготовлю ужин, — сказала она, ставя корзинку на стол. — Ты уже кормил меня завтраком. Моя очередь. — Я помогу, — сказал Карлайл. — Буду чистить. Он взял нож и принялся за грибы. Белла наблюдала за ним краем глаза. Его движения были быстрыми — он срезал кожицу, удалял червоточины, нарезал. Но при этом он делал это с такой сосредоточенностью, будто от результата зависела чья-то жизнь. — Ты слишком серьезно относишься к чистке грибов, — заметила она. — Я слишком серьезно отношусь ко всему, — ответил он, не отвлекаясь. — Это моя проблема. — И мое счастье, — тихо сказала она. Карлайл поднял на нее глаза. В них мелькнуло удивление, потом тепло. — Ты становишься сентиментальной, — сказал он. — Это ты на меня так действуешь, — парировала она. — Раньше я была циничной и жесткой. — А теперь? — Теперь я собираю грибы с вампиром и радуюсь жизни. Странно, правда? — Не странно, — ответил он. — Закономерно. Ужин получился на славу. Жареные грибы с картошкой, луком и сметаной пахли так, что у Беллы потекли слюнки еще до того, как она села за стол. Карлайл смотрел, как она ест, с тем же ненасытным любопытством, что и всегда. — Ты уверен, что не хочешь попробовать? — спросила она, протягивая ему вилку с грибом. — Уверен, — ответил он. — Спасибо. — Просто из вежливости. — Твоя вежливость меня убьет, — усмехнулся он. — В переносном смысле. Она пожала плечами и доела сама. Потом они сидели у камина. Карлайл читал вслух — старые стихи Рильке, которые Белла не знала, но которые казались ей прекрасными в его низком, бархатном голосе. «Du machst mich allein. Dich einzig kann ich vertauschen. Eine Weile bist du's, dann wieder ist es das Rauschen, oder es ist ein Duft ohne Rest. Ach, in den Armen hab ich sie alle verloren,du nur, du wirst immer wieder geboren: weil ich niemals dich anhielt, halt ich dich fest.» — Ты понимаешь немецкий? — спросила она. — Понимаю. Я жил в Вене несколько десятилетий. Это был... интересный опыт. — Расскажешь когда-нибудь? — Когда-нибудь, — пообещал он. — Когда мы будем старыми и седыми. — Я буду старой и седой. А ты — нет. — Тогда я буду рассказывать тебе свои истории, а ты — слушать. И это будет справедливо. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. — Читай дальше, — попросила она. — Мне нравится твой голос. И он читал, пока она не уснула — тихо, ровно, как колыбельную. А потом осторожно поднял ее на руки и отнес в спальню.

*****

Белла проснулась от того, что в комнате было темно. Не городской полумрак, пробивающийся сквозь шторы и отражающийся от стен соседних домов. Где-то за окном ухал филин. Она лежала на кровати, укрытая одеялом, и чувствовала, что рядом никого нет. Карлайл не сидел в кресле — она протянула руку и нащупала пустоту. На секунду в ней шевельнулся страх — неужели ушел? Неужели что-то случилось? — но тут же она услышала его голос. Он говорил тихо, почти шепотом, и доносился голос из гостиной. — ...нет, я не могу вернуться раньше. Ты знаешь условия. — Пауза. — Она не должна знать, где мы. Это вопрос безопасности. — Еще одна пауза, более долгая. — Хорошо. Я позвоню, когда смогу. Щелчок — он положил трубку. Белла слышала, как его шаги — почти бесшумные, но она уже научилась различать это легкое, скользящее движение — приближаются к спальне. Карлайл остановился в дверях. — Ты не спишь, — сказал он и это звучало не как вопрос, а скорее утверждение. — Проснулась, — ответила она, приподнимаясь на локте. — Кто звонил? — Джаспер. Проверял, все ли в порядке. — И что ты ему сказал? — Что все в порядке. — Он вошел в комнату, сел на край кровати. В темноте его лица было почти не видно, но она чувствовала его присутствие — холодное, успокаивающее, как тень в летний зной. — Но это не совсем правда. — А что не так? Он помолчал. В тишине было слышно, как потрескивают дрова в печи — он, видимо, подкинул их, пока она спала. — Эдвард объявился, — сказал он наконец. — Джаспер видел его в городе. Он встречался с людьми Розали. Не с ней самой — с ее помощниками. — Значит, он окончательно перешел на ее сторону? — Не знаю. Возможно, он просто собирает информацию. Для себя. Для нее. Для Эсми. Я не могу читать его мысли, как это умеет делать он. Но я научился блокироваться. — Ты боишься его? Он повернулся к ней, и в темноте его глаза блеснули золотым отблеском огня из печи. — Я боюсь не его, — сказал он. — Я боюсь того, что он может сделать. Из обиды. Из желания доказать, что я не прав. Эдвард всегда был максималистом. Для него нет полутонов — только черное и белое, правда и ложь, свои и чужие. И если он решил, что я предал его, перейдя на сторону человека... — Он не простит? — Он попытается уничтожить то, что я люблю, — закончил Карлайл. — Чтобы я понял, как ошибался. Чтобы я вернулся в свою одинокую, безопасную жизнь, где никого нет, кроме таких же, как я. Белла села, обхватив колени руками. Одеяло сползло, открывая плечи, но ей не было холодно — печь работала хорошо. — А ты вернешься? — спросила она. — Если он уничтожит меня? Карлайл резко повернулся к ней. — Не говори так, — сказал он, и его голос стал низким, почти рычащим. — Никогда не говори так. Она не отшатнулась. Смотрела на него спокойно, даже с вызовом. — Почему? Это правда. Ты вечный, я — нет. Рано или поздно я умру. От старости, от болезни, от пули. И ты останешься. Это факт. Мы оба это знаем. Он отвернулся, провел рукой по лицу — жест, который она видела у него только в минуты сильного волнения. — Я не хочу об этом думать, — сказал он тихо. — А придется, — ответила она. — Не сейчас. Но когда-нибудь. И лучше говорить об этом сейчас, когда у нас есть время, чем потом, когда времени не будет. Он молчал долго. Так долго, что Белла уже подумала, не ушел ли он в себя, не отключился ли от реальности. Но потом он заговорил медленно, подбирая слова, как будто каждое из них стоило ему усилия. — Я думал об этом, — сказал он. — Каждую ночь, с тех пор как мы стали близки. Я думал о том, что ты стареешь, а я — нет. Что однажды ты проснешься с морщинами, а я буду выглядеть так же, как в день нашей встречи. Что люди будут принимать меня за твоего сына или внука. И что в конце концов ты уйдешь, а я останусь. Он повернулся к ней, и в его глазах отражалась глубокая, бесконечная печаль. — Я думал о том, чтобы уйти сейчас. Пока мы не зашли слишком далеко. Чтобы ты могла найти нормального мужчину, который состарится вместе с тобой, который будет болеть, когда ты болеешь, и который умрет, когда ты умрешь. Я думал об этом каждую ночь. — И что остановило тебя? — спросила Белла, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слез. — Ты, — ответил он. — Каждое утро ты просыпаешься, смотришь на меня и улыбаешься. И в этой улыбке — все. Вся моя вечность, которая вдруг перестала быть проклятием и стала даром. Я не могу отказаться от этого. Даже ради тебя. Даже ради твоего будущего. — А если я не хочу другого будущего? — спросила она. — Если я хочу быть с тобой, даже если это значит, что однажды я умру, а ты останешься? — Ты не знаешь, чего хочешь, — сказал он, и в его голосе не было жестокости — только боль. — Ты молода. У тебя вся жизнь впереди. А я... я отниму у тебя эту жизнь. Не сразу. Постепенно. Ты будешь любить меня, заботиться обо мне, а я буду смотреть, как ты увядаешь. И ничего не смогу с этим сделать. — Ты можешь обратить меня, — тихо сказала Белла. Он замер. Его лицо стало белым, как бумага, а глаза — черными, бездонными. — Не проси об этом, — сказал он, и его голос был чужим, незнакомым. — Не сейчас. — А когда? — Никогда, — ответил он. — Я не хочу, чтобы ты стала такой, как я. Не хочу, чтобы ты пила кровь, чтобы ты пряталась от солнца на людях, чтобы ты жила в вечном страхе раскрыть себя. Я не хочу для тебя этой жизни. — А я хочу, — сказала она. — Хочу быть с тобой. Всегда. Не на время, не пока не состарюсь. Навсегда. Он покачал головой. — Ты не понимаешь, о чем просишь. — Тогда объясни. Он встал, прошелся по комнате. Его движения были резкими, порывистыми — не такими, как обычно. Он был взволнован, и это пугало Беллу больше, чем любые слова. — Это не просто бессмертие, — сказал он. — Это вечный голод. Каждый день, каждую минуту ты будешь чувствовать жажду, которую нельзя утолить ничем, кроме крови. Ты будешь слышать сердцебиение каждого человека, который окажется рядом, и в твоем сознании будет звучать только одно: пить. Пить. Пить. Это сводит с ума. Это превращает тебя в зверя. И только сила воли, только постоянный контроль удерживают тебя на грани. Я не хочу, чтобы ты прошла через это. — Но ты прошел, — возразила она. — И Джаспер прошел. И Эсми. И даже Эдвард. Вы справились. — Мы справились, потому что у нас не было выбора, — ответил он. — У тебя он есть. Ты можешь прожить долгую, счастливую человеческую жизнь. Родить детей. Состариться. Умереть в окружении внуков. И это будет правильно. — А что, если я не хочу правильного? Что, если я хочу тебя? Он остановился, посмотрел на нее. В его глазах была такая тоска, что у Беллы защемило сердце. — Ты не знаешь, чего хочешь, — повторил он. — Дай себе время. Поживи. Узнай мир. А потом... потом, если ты все еще захочешь... мы поговорим. Она хотела возразить, но он подошел, сел рядом и взял ее за руку. — Не сейчас, — сказал он мягко. — Сегодня мы просто будем вместе. Хорошо? Она кивнула, чувствуя, как слезы все-таки катятся по щекам. Он вытер их большим пальцем осторожно. — Не плачь, — сказал он. — Я с тобой. И никуда не уйду. Обещаю. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо. Он обнял ее, и в этом объятии было столько силы и нежности, что страх отступил. — Ложись, — сказал он. — Я посижу рядом. — Нет, — ответила она, поднимая голову. — Ложись со мной. Пожалуйста. Он помедлил секунду, потом кивнул. Снял рубашку — она заметила, как в полумраке блеснула его бледная кожа, — и лег рядом, поверх одеяла. Она тут же придвинулась, положила голову ему на грудь. — Ты холодный, — сказала она. — Я всегда холодный. — Я привыкну. Он погладил ее по волосам, и в этом движении было столько спокойной, уверенной ласки, что Белла почувствовала, как расслабляется каждая мышца ее тела. — Расскажи мне о Вене, — попросила она. — О том, как ты там жил. — Это длинная история, — сказал он. — У нас есть время. И он рассказал. О старой Вене, о Моцарте, которого слышал в соборе Святого Стефана, о кофейнях, где проводил ночи за шахматами, о женщине, которая научила его танцевать вальс, но умерла от чахотки через год после их знакомства. Он говорил, и его голос был ровным, спокойным, но в каждой фразе чувствовалась та глубокая, вековая грусть, которая никогда не покидала его. — Ты скучаешь по ним? — спросила Белла. — По людям, которых знал? — Скучаю, — ответил он. — Но я научился не цепляться за прошлое. Иначе можно сойти с ума. — А ты когда-нибудь сходил с ума? Он усмехнулся — невесело, но без горечи. — Однажды. В восемнадцатом веке. Я заперся в подвале своего дома и не выходил оттуда двадцать лет. Питался крысами. Думал, что это искупление. Но потом понял, что наказание — это не отсутствие жизни. Наказание — это отсутствие признания существа. — И ты вышел? — И я вышел. И поехал в Париж. И открыл клинику для бедных. И начал жить заново. Белла слушала, и ей казалось, что она видит его — молодого (по виду), но старого (по сути), стоящего у окна своей парижской клиники, глядящего на уличную толпу и чувствующего себя чужим среди всех этих живых, дышащих, любящих людей. — Ты никогда не хотел умереть? — спросила она. — Хотел, — ответил он. — Много раз. Были попытки, которые не увенчались успехом. А потом возникла надежда. Что однажды я встречу того, ради кого стоит жить. — И встретил? — И встретил. Он прижал ее крепче, и она закрыла глаза. В темноте, под звук его голоса, под холод его тела, она чувствовала себя в безопасности. Как никогда в жизни. — Спи, — сказал он. — Я здесь посторожу. Она хотела возразить, но сон уже накрывал ее теплой, тяжелой волной. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в темноту, было его тихое, едва слышное: — Ты мое чудо, Изабелла Свон. Белла проснулась от того, что в комнате было светло. Не серым, осенним светом, просачивающимся сквозь тучи, а настоящим, золотистым, каким бывает только в лесу в ясный день — когда солнце стоит низко, лучи скользят между стволами и падают на землю мягкими, теплыми пятнами. Она лежала на спине, и первое, что она увидела, открыв глаза, был Карлайл. Он сидел на краю кровати, одетый в ту же рубашку, что и вчера, но расстегнутую на две верхние пуговицы. Его волосы были слегка растрепаны — небрежность, которую она видела у него только в самые интимные моменты. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было обычной сдержанной нежности — была открытая, почти болезненная жадность. Как будто он боялся, что она исчезнет, если он отведет глаза. — Доброе утро, — сказала она хрипло, потягиваясь. — Доброе утро, — ответил он, и его голос был низким, чуть хрипловатым. — Ты спала почти девять часов. — Серьезно? — она села, почесывая затылок. — Я не помню, когда в последний раз так долго спала. Наверное, еще в школе. — Твоему организму нужно восстановиться, — сказал он, и в его тоне послышались профессиональные нотки. — Стресс, недосып, адреналин — все это истощает ресурсы. Сон — лучшее лекарство. — Ты говоришь как врач, — усмехнулась она. — Я и есть врач, — парировал он. — И я забочусь о своей пациентке. Она потянулась к нему, обхватила его лицо ладонями. Кожа была прохладной, гладкой — трещины исчезли полностью, остались только тонкие белые линии, похожие на старые шрамы, которые можно разглядеть только вблизи. — А как насчет других лекарств? — спросила она, глядя ему в глаза. — Например, тех, которые не продаются в аптеке? Он чуть приподнял бровь, и в уголках его губ появилась та самая легкая, едва заметная усмешка, от которой у нее всегда перехватывало дыхание. — Ты становишься смелее, — заметил он. — Ты на меня так действуешь, — ответила она. — Раньше я была застенчивой и скромной. — Ты никогда не была застенчивой, — возразил он. — Скромной — возможно. Но застенчивой — нет. Ты слишком упряма для застенчивости. Она рассмеялась, и он поцеловал ее — легко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько обещания, что она почувствовала, как внутри разгорается огонь. — Ты не боишься? — спросил он, отстраняясь. Его глаза стали серьезными, почти тревожными. — После того, что было в душе... — Было немного больно, но ты остановился. Ты всегда останавливаешься, когда я прошу. — А если я не смогу остановиться в следующий раз? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на страх. Не за нее — за себя. — Если я потеряю контроль? Она смотрела на него, и вдруг поняла: он боялся. Не того, что она испугается или уйдет. Он боялся себя. Боялся той темной, древней части своей натуры, которая просыпалась, когда он терял бдительность. И он старался скрыть этот страх за маской спокойствия и опыта, но сейчас, здесь, в этой комнате, маска дала трещину. — Ты боишься, — сказала она не как вопрос, а как утверждение. — Да, — ответил он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я боюсь, что однажды сделаю тебе больно. По-настоящему. Не потому что хочу, а потому что не смогу сдержаться. — Но ты же сдерживался столетиями, — возразила она. — С другими. С людьми, к которым прикасался. Почему со мной должно быть иначе? — Потому что ты не просто человек, — ответил он. — Ты — та, кого я люблю. И моя любовь не делает меня слабее. Она делает меня сильнее. Но сила — это тоже опасность. Когда я с тобой, я хочу забыть о контроле. Хочу быть просто мужчиной, который любит женщину. Но я не мужчина, Белла. Я то, что скрывается под маской. Она взяла его руку, положила себе на грудь — туда, где билось сердце. — Ты чувствуешь это? — спросила она. — Как бьется? — Да, — ответил он. — Всегда чувствую. Я слышу его даже сквозь стены. — Тогда слушай его, — сказала она. — Оно говорит тебе, что я не боюсь. Что я доверяю тебе. Что я хочу этого. Несмотря ни на что. Он смотрел на нее долго, очень долго. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Но если я сделаю тебе больно... — Ты не сделаешь, — перебила она. — Потому что ты — это не твоя природа. Ты — это твой выбор. И ты выбираешь меня. Каждый день. Каждую минуту. Она потянулась к пуговицам его рубашки. Он не мешал. Она расстегнула их одну за другой, медленно, почти ритуально. Ткань разошлась, открывая его грудь. Она провела пальцами, чувствуя под подушечками гладкую, прохладную кожу. — Ты красивый, — сказала она. — Знаешь это? — Я знаю, что ты так думаешь, — ответил он, и в его голосе мелькнула легкая самоирония. — Это главное. Она помогла ему снять рубашку, брюки, потом стянула через голову свою футболку. Осталась в одном белье — простом, хлопковом, совсем не соблазнительном по меркам журналов мод. Но он смотрел на нее так, будто она была произведением искусства. — Ты прекрасна, — сказал он, и в его голосе не было лести — только искреннее, почти детское восхищение. — Каждый раз, когда я вижу тебя, я думаю: как я мог жить без этого? — А мог? — спросила она, чувствуя, как от его взгляда по коже бегут мурашки. — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, мог. Но не хочу. Он наклонился и поцеловал ее плечо — легко, едва касаясь губами. Потом ключицу. Потом ямочку на шее, где бился пульс. Она вздохнула, запрокинув голову, и он провел языком по ее коже — прохладным, но не ледяным. Она чувствовала каждое движение, каждое прикосновение, и тело отзывалось жаром. — Карлайл, — прошептала она. — М? — он не отрывался от ее шеи. — Я хочу тебя. По-настоящему. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. В его взгляде боролись желание и осторожность. — Ты уверена? — Я никогда не была так уверена ни в чем в своей жизни. Он помог ей снять бюстгальтер — застежка на спине щелкнула, и ткань упала на пол. Инстинкт заставил ее прикрыться — руками, плечами, сжаться в комок. — Не надо, — сказал он. — Дай мне посмотреть на тебя. — Я стесняюсь, — призналась она, чувствуя, как краска заливает щеки, грудь, живот. — Ты... ты такой красивый, а я... — Ты — самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — перебил он. — И я видел многих. За столетия. Но ни одна не вызывала во мне того, что вызываешь ты. Ее лицо горело так, что, казалось, можно было жарить яйца. — Не прячься, — его голос был тихим, но в нем звучал мягкий приказ. — Ты прекрасна. Он убрал ее руки, развел в стороны, задержал запястья над ее головой на секунду, давая привыкнуть к ощущению полной открытости. Потом спортивные штаны, ткань поползла вниз по бедрам, обнажая белые хлопковые трусики с крошечным бантиком спереди. Белла зажмурилась, когда он потянул их вниз. Стыд обжег ее с ног до головы. — Открой глаза, — попросил он. — Посмотри на меня. Она открыла. Он стоял на коленях у края кровати, полностью одетый, и смотрел на нее с таким благоговением, что ей стало легче. — Ты слишком много для меня значишь, чтобы я делал это грубо, — сказал он, наклоняясь. И начал целовать. Не в губы — в живот. В ямочку над лобком. В внутреннюю сторону бедра, где кожа тоньше всего и пульсирует вена. Белла выдохнула, расслабляясь, и он тут же углубил поцелуи, переходя на влажные, открытые, с языком. Он лизал ее кожу так, будто пробовал на вкус что-то запретное. Потом он опустился ниже. Его лицо оказалось прямо между ее бедер. Она почувствовала его дыхание — прохладное, но обжигающее от близости — на самом чувствительном месте. Пальцы его рук легли на ее бедра, руки были под ногами фиксируя их, не давая сомкнуть. — Карлайл... — прошептала она, уже зная, что будет дальше, и одновременно боясь этого. — Тш-ш-ш, — выдохнул он и вжался ртом в ее складки. Первый же проход языком, от входа к клитору, заставил ее вцепиться в простыни. Он ел ее жадно. Это не было нежным исследованием. Это было кормление. Он причмокивал, всасывал ее складки. Его язык то сворачивался трубочкой, чтобы войти внутрь насколько было возможно, то распластывался по клитору, то бил по нему быстро, мелко, вибрируя. — О боже... — выдохнула Белла, и ее бедра дрогнули. Он только усилил напор. Он сосал ее клитор — втягивал в рот, посасывал, отпускал, щекотал кончиком языка, снова втягивал. Белла начала вздрагивать — сначала редко, потом чаще. Каждый вздох Карлайла отдавался вибрацией. Она слышала, как он чавкает влажно, неприлично, со вкусом, и этот звук заводил ее до невозможности. — Ты такая сладкая, — прорычал он прямо в нее, не отрывая рта. — Я мог бы делать это вечность. Она уже не контролировала свои бедра. Они ходили ходуном, приподнимались, толкались навстречу его лицу. Ее пальцы запутались в его волосах, прижимая ближе. Она не просила — она требовала, сама того не осознавая. — Да... да... не останавливайся... — голос ее сел, стал хриплым. Белла выгнулась дугой, но он поймал ее бедра, прижал к матрасу и продолжил — ритмично, методично, водя языком кругами, восьмерками, то ускоряясь, то замедляясь. И тогда ее прорвало. — Трахни меня, — прошептала она, и сама испугалась своих слов. Но остановиться не могла. — Карлайл... пожалуйста... я хочу твой член... отымеи меня уже... Он поднял голову. Его подбородок и губы блестели от ее смазки. Глаза горели золотом, но в них не было хищности — только голод другого рода. — Ты уверена? — спросил он, хотя его стоящий член, упирающийся в ширинку брюк, кричал о том, что он сам на грани. — Да, — выдохнула она. — Но... я девственница, помнишь? Я боюсь, что ты не войдешь. Он кивнул, но теперь его рот замер в паре сантиметров от ее пульсирующего клитора. Он смотрел на него, какой он набухший, красный, блестящий от слюны и ее собственных соков и медленно, почти лениво, поднес большой палец. — Я начну очень медленно, — пообещал он. Палец опустился на клитор. Не скользил — массировал. Круговыми движениями, с нажимом, без нажима, снова с нажимом. Белла заскулила. Это было слишком медленно для того взрыва, который она только что пережила под его языком. Но именно эта медлительность делала каждое движение вечностью. — Пожалуйста... быстрее, — попросила она. — Нет, — ответил он спокойно. Его палец давил на ее клитор, растирал, надавливал, отпускал. Она чувствовала, как от этого давления волны удовольствия расходятся по низу живота, по ногам, по кончикам пальцев. Ее бедра снова начали вздрагивать — мелко, часто, как в ознобе. — Еще, — прошептала она. — Карлайл... еще... Он улыбнулся — этой своей теплой, почти человеческой улыбкой — и добавил второй палец. Теперь они работали в тандеме: один массировал клитор круговыми движениями, другой — вверх-вниз, растягивая капюшон. Белла захныкала, ее голова металась по подушке. — Посмотри на меня, — приказал он тихо. Она посмотрела. Его лицо было в нескольких дюймах от ее промежности. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде было столько желания, что у нее перехватило дыхание. — Я хочу войти в тебя, — сказал он. — Но сначала — вот так. И он снова накрыл ртом ее клитор. — Карлайл... я сейчас... я... — Нет, — он оторвался от нее, и она застонала от потери. — Не сейчас. Я должен подготовить тебя. Он выпрямился, потянулся к тумбочке. В ящике лежала маленькая коробочка — он достал ее, открыл. Внутри оказались тонкие резиновые колпачки. Презервативы. Он взял один, но Белла вдруг положила ладонь на его руку. — Не надо, — сказала она тихо. Он замер. — Белла, я не могу рисковать. Если я кончу в тебя... я не знаю, что будет. Даже если я не смогу... ты знаешь, что мы бесплодны, но я не хочу... — Я на таблетках, — перебила она. — Не от беременности. У меня был гормональный сбой, врач прописал оральные контрацептивы. Я пью их уже три месяца. Он смотрел на нее с удивлением. — Ты... подготовилась? — Я хотела быть с тобой по-настоящему, — сказала она, и ее щеки снова залились краской. — Без резины. Он положил презерватив обратно, закрыл ящик. В его взгляде было что-то похожее на благодарность, желание, страх. — Ты уверена? — спросил он в последний раз. — Карлайл, — она села на кровати, взяла его лицо в ладони. — Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты был первым. И единственным. Он закрыл глаза на секунду, глубоко вздохнул. — Тогда ложись, — сказал он. — И не отпускай моего взгляда. Она легла. Он устроился между ее ног, снял с себя боксеры. Карлайл лишь коснулся головкой. Белла вздрогнула, и ее бедра сами собой сжались, пытаясь закрыться. — Тише, — прошептал он, не двигаясь дальше. — Не торопись. Он замер так на несколько секунд, давая ей привыкнуть к самому факту прикосновения. Его член вздрагивал у входа, размазывая каплю предэякулята по ее складкам. Она чувствовала его и он казался твердый, гладкий, пугающе большой. — Я боюсь, — выдохнула она. — Я знаю. Я тоже. Но мы справимся. Он наклонился и поцеловал ее глубоко, отвлекая. И одновременно с поцелуем чуть-чуть надавил бедрами вперед. Головка вошла. Всего на сантиметр, не больше. Белла охнула ему в рот, и ее тело отреагировало мгновенно — мышцы таза напряглись, бедра сжались с такой силой, что она почти вытолкнула его обратно. Ноги ее скрестились у него за спиной, но не чтобы притянуть, а чтобы закрыться, защититься от этого чужеродного, слишком большого вторжения. — Расслабься, — сказал он, отрываясь от ее губ. — Я постараюсь не порвать. — Не могу, — простонала она. — Ты... ты слишком большой. Мне больно. Он посмотрел вниз, туда, где их тела соединились. Он видел, как ее вход натянулся вокруг него. Складки девственной плевы были цели — она не порвалась, но растянулась, как тугая резинка. Удивительно. — Не двигайся, — сказал он. — Просто дыши. Глубоко. Она дышала часто и поверхностно. Ее бедра снова попытались сомкнуться, но Карлайл мягко, но твердо развел их своими ладонями шире. Она застонала не то от боли, не то от стыда. — Не надо, — прошептала она. — Не разводи так... мне стыдно... — Надо, — ответил он спокойно. — Если ты сожмешься, будет больнее. Доверься мне. Он зафиксировал ее бедра в разведенном положении. Она не могла двинуть ногами. — Я сейчас заплачу, — сказала она дрожащим голосом. — Плакать можно, — ответил он, и в его голосе была такая нежность, что она на секунду забыла о страхе. — Но я не выйду. Это нужно перетерпеть. Он не двигался. Он просто ждал, поглаживая большими пальцами внутреннюю сторону ее бедер, рисуя успокаивающие круги. Прошла минута, другая. Ее дыхание выровнялось. Мышцы немного расслабились. — Еще чуть-чуть, — сказал он и снова надавил бедрами. Он вошел еще на полсантиметра. Белла закусила губу, вцепилась ногтями ему в плечи, но не закричала. Только часто-часто задышала. — Осторожнее, — выдохнула она. — Пожалуйста... осторожнее... — Я осторожен, — ответил он, и это было правдой. Ни один человек не смог бы двигаться так плавно, так контролируемо. Его вампирская точность позволяла ему чувствовать каждый миллиметр ее внутренних мышц. Он вошел еще немного. Еще. И еще. Каждый раз он замирал на несколько секунд, давая ей привыкнуть, и только потом продвигался дальше. Белла чувствовала, как он растягивает ее изнутри. Боль была острая, пульсирующая, но она не нарастала, а скорее превращалась в тупое, давящее ощущение. — Почти, — прошептал он. — Половина. Она посмотрела вниз — и снова зажмурилась. То, что еще не вошло, казалось ей огромным. — Я не вмещу, — сказала она. — Вместишь. Ты анатомически создана для этого. Он поцеловал ее в лоб, в щеки, в уголки губ и продолжил движение. Ее бедра снова дернулись, пытаясь сомкнуться — рефлекторно, на уровне спинного мозга. Но Карлайл держал их крепко, даже не напрягаясь. Он развел их еще шире, почти до предела, и она вскрикнула — от растяжения в паху, не от боли. — Не своди, — приказал он мягко. — Пусть будет открыто. Так легче. — Мне не легче, — всхлипнула она. — Будет. Он вошел до конца. И когда его лобок коснулся ее клитора, он замер. Она чувствовала, как он заполнил ее всю — до самого дна, до шейки матки. Было тесно, невыносимо тесно, но боль вдруг начала утихать. — Все, — сказал он. — Я весь внутри. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, чувствуя, как ее внутренние мышцы пульсируют вокруг него. — Посмотри на меня, — попросил он. Она открыла глаза. Его лицо было в дюйме от ее. В его глазах было облегчение и что-то похожее на благоговение. — Нет крови, — сказал он тихо, почти удивленно. — Ты была такой узкой, что я ожидал... но ты просто растянулась. — Мне все равно было больно, — сказала она. — Знаю. Прости. Но теперь боль пройдет. Он поцеловал ее — нежно, благодарно. И очень медленно, едва заметно, двинул бедрами назад. Она застонала — от ощущения, как он выходит, как трение скользит по ее стенкам. Потом снова вперед — так же медленно. — Теперь, — сказал он, — я буду двигаться. Очень медленно. Если будет больно — скажи. Я остановлюсь. Она кивнула, сглатывая. — Двигайся, — прошептала она. — Только не останавливайся. Я хочу... я хочу понять, каково это. Карлайл двигался — плавно, ритмично, как качели. Входил до конца, замирал на секунду, выходил почти полностью, снова входил. Каждое движение было выверенным, контролируемым — вампирская точность позволяла ему чувствовать ее изнутри, слышать, как сокращаются ее мышцы, ощущать малейшее напряжение. — Больно? — спросил он. — Уже нет, — ответила она, и это было правдой. Острая боль ушла, осталось только чувство наполненности, растяжения, которое больше не пугало. — Тогда, — он чуть ускорился, — я буду двигаться быстрее. Он не ускорился резко — добавил темпа постепенно, следя за ее лицом. Она не морщилась. Наоборот, ее глаза закатились, и из горла вырвался низкий, протяжный стон. — Да... — выдохнула она. — Быстрее. Пожалуйста. Он подчинился. Теперь его бедра двигались с четкостью поршня — вперед-назад, вперед-назад. Кожа шлепала о кожу с влажным, непристойным звуком. Белла вцепилась в простыни, ее рот был открыт, из него вырывались сдавленные «а-а-а» в такт толчкам. — Громче, — приказал он, и в его голосе впервые прорезалась собственническая нотка. — Я хочу слышать тебя. Она застонала громче, уже не сдерживаясь. Ее голос разносился по спальне. Она сама себя не узнавала. — Карлайл... — простонала она. — Трахни меня сильнее. Долби меня. Он усмехнулся довольно и вбился в нее с такой силой, что кровать скрипнула. — Твоя киска такая тугая, — прорычал он ей в ухо. — Такая горячая. Моя. Вся моя. Она всхлипнула — не от боли, от переизбытка ощущений. — Твоя, — выдохнула она. — Я вся твоя. Трахай меня, Карлайл. Кончи в меня. Пожалуйста. — Не сейчас, — ответил он, чувствуя, что сам уже на грани. — Я не хочу, чтобы это закончилось так быстро. Он замедлился, потом и вовсе остановился, замер внутри нее, тяжело дыша (бесполезная привычка). Белла застонала от потери. — Не останавливайся, — взмолилась она. — Я не останавливаюсь. Я меняю позу. Он вышел из нее в этот раз медленно, осторожно, и она почувствовала, как воздух касается ее влажных, раскрытых губ. Было холодно и пусто. Но он тут же перевернул ее на бок. — Ложись на бок, — скомандовал он. — Ко мне спиной. Она послушалась. Карлайл прижался к ее спине — грудь к лопаткам, живот к пояснице, бедра к ягодицам. Его член уперся ей между ног, скользнул по клитору, но не вошел. — Приподними ногу, — сказал он, касаясь губами ее уха. — Левую. Согни в колене и держи. Она подняла ногу, согнула, неуверенно. Он поймал ее рукой за колено, приподнял чуть выше, открывая доступ. И снова вошел — на этот раз легко, без сопротивления. В этой позе член скользнул внутрь под другим углом, глубже, чем раньше, и Белла ахнула. — О боже... — прошептала она. — Это... это. — Знаю, — ответил он, начиная двигаться. Он входил в нее медленно, но глубоко. Белла стонала в подушку, ее согнутая нога вздрагивала в его руке. Вторая нога была вытянута, и он лежал на ней, прижимая ее к матрасу, не давая двинуться. — Моя девочка, — прошептал он ей в затылок. — Моя хорошая девочка. Скажи мне, что ты хочешь. — Я хочу, чтобы ты кончил в меня, — ответила она, не колеблясь. — Прямо сейчас. Кончи в меня, Карлайл. Наполни меня. Это сломало его последний барьер. — Ты уверена? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Да. Да. Да. Кончай в меня, — ее голос сорвался на крик. Он ускорился. Его бедра задвигались быстрее, резче, член входил и выходил с влажным чавканьем. Он чувствовал, как ее стенки сжимаются вокруг него, как пульсируют в предвкушении. Он сжал ее колено так, что оно, наверное, завтра будет в синяках, и зарычал. Белла почувствовала пульсацию его члена, спазмы его бедер. Сперма залила ее изнутри достаточно обильно. Он кончал долго, толчками, и каждый толчок отдавался в ее матке, заставляя ее сжиматься вокруг него. — Да... — прошептала она. — Да... наполняй меня... Когда он закончил, он замер внутри нее на несколько секунд. Потом медленно вышел. И из нее тут же хлынуло. Сначала одна струя — толчком, как будто внутри открыли кран. Потом вторая, поменьше. Третья. Жидкость вытекала толчками, совпадая с сокращениями ее мышц, стекала по внутренней стороне бедра и капала на простынь, оставляя мокрое пятно, которое расползалось все шире. Белла лежала неподвижно, чувствуя, как его семя вытекает из нее. Это было грязно. Это было непристойно. Это было то, чего она хотела. Карлайл откинулся на подушку, притянул ее к себе — спиной к груди, обнял, уткнулся носом в ее волосы. — Моя девочка, — сказал он тихо, собственнически. — Теперь ты моя. Навсегда. Она прижалась к нему, чувствуя, как между ног все еще влажно, как капли продолжают медленно стекать по бедрам. — Твоя, — ответила она. — Всегда.

*****

Следующие три дня слились в один длинный, тягучий, наполненный солнцем и тишиной миг. Белла потеряла счет времени — не потому что ей было все равно, а потому что каждый час был похож на предыдущий, и в этой повторяемости было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Они просыпались — вернее, просыпалась она, а он уже сидел в кресле или стоял у окна, глядя на лес. Потом завтрак — она ела, он рассказывал истории из своей долгой жизни. Однажды он поведал ей, как в семнадцатом веке его чуть не сожгли на костре в маленькой немецкой деревне — «приняли за вампира, что, в общем, было правдой, но обидно». Она смеялась, представляя его, связанного и перепуганного. Потом были прогулки. Они обошли весь лес в радиусе нескольких километров, и Белла знала теперь, где растут самые вкусные грибы, где можно набрать клюквы на болоте, где спрятан старый родник с ледяной водой. Карлайл показывал ей свои тайные места — поляну, где когда-то давно, он мечтал построить дом; ручей, в котором купался летом. — Ты скучаешь по этому? — спросила она, глядя на воду. — По чему? — По ощущению теплой воды на коже. По солнцу, которое греет, а не жжет. По тому, чтобы быть живым. Он задумался, глядя на рябь на поверхности ручья. — Иногда, — ответил он. — Особенно когда вижу, как ты наслаждаешься простыми вещами. Кофе по утрам, горячий душ, свежий хлеб. Я помню эти ощущения. Но они стали чужими. Как воспоминания о прошлой жизни, которая случилась не со мной, а с кем-то другим. — А со мной? — спросила она. — Ты чувствуешь что-то, когда я... ну, когда я ем, или пью, или... — Да, — перебил он. — Я чувствую твое удовольствие. И это... это почти так же хорошо, как испытывать его самому. Она взяла его за руку, сжала. — Тогда я буду есть за двоих, — сказала она. — Чтобы ты тоже получал удовольствие. Он усмехнулся. — Ты и так ешь за двоих. Я удивляюсь, куда это все помещается. Она шлепнула его по плечу, и он рассмеялся — тем редким, теплым смехом, который она любила больше всего на свете. Вечерами они сидели у камина. Карлайл читал вслух — стихи, прозу, иногда просто газеты, которые Джаспер привозил из города вместе с продуктами. Белла слушала, положив голову ему на колени, и гладила его руку, перебирая длинные, холодные пальцы. — Ты когда-нибудь хотел детей? — спросила она однажды, когда он закончил читать очередное стихотворение Рильке. Он замер. Вопрос застал его врасплох, она видела это по тому, как напряглись его плечи. — Думал, — ответил он наконец. — Когда был человеком. У меня была семья, помнишь? Жена, сын. Я хотел, чтобы их было больше. Но чума решила иначе. — А после? После того, как ты стал... таким? Он помолчал, глядя на огонь. — После я старался не думать об этом. Это было слишком больно. Слишком... невозможно. Я не знаю, могут ли вампиры иметь детей. Никто не знает. За всю историю не было ни одного случая, чтобы у вампира родился ребенок. Мы все — обращенные. Созданные, а не рожденные. — А если бы мог? — спросила она. — Если бы это было возможно? Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — Ты о чем-то спрашиваешь? У тебя задержка? — Просто интересно, — ответила она, но краска, залившая ее щеки, выдала ее с головой. Он не стал настаивать. Только провел рукой по ее волосам и сказал тихо: — Если бы это было возможно... я бы хотел, чтобы наш ребенок был похож на тебя. Упрямый, смелый, с твоими глазами и твоей улыбкой. — А характер? — Твой характер я не пожелаю никому, — усмехнулся он. — Даже врагу. Она рассмеялась и шлепнула его по ноге. На второй день их заточения — или свободы, как они называли это между собой — Белла проснулась с ясной мыслью: она хочет его снова. Не потому что была обязана, не потому что он ждал. Просто потому что тело помнило, и память эта была сладкой, как мед. Он сидел в кресле, как всегда, и читал. Заметив, что она проснулась, отложил книгу. — Доброе утро. — Доброе утро, — ответила она, потягиваясь. — Ты всю ночь не спал? — Я не сплю. Ты знаешь. — А мог бы притвориться. Ради компании. Он встал, подошел к кровати, сел на край. — Ты хочешь, чтобы я притворялся? — Я хочу, чтобы ты был рядом, — ответила она. Он наклонился и поцеловал ее — легко, почти невесомо, но она ответила, углубляя поцелуй, и почувствовала, как его рука скользит по ее плечу, спускается ниже, к груди, обхватывая левое полушарие. — Ты сегодня... игривая, — заметил он, отрываясь от ее губ. — А ты — нет? — спросила она, проводя пальцами по его щеке. Он усмехнулся. — Я умею это скрывать. — Не надо скрывать, — сказала она. — Я хочу видеть тебя настоящего. Не доктора, не философа, не защитника. Просто мужчину. Он смотрел на нее, и в его глазах разгорался тот самый огонь. — Ты уверена? — Было немного больно, но это того стоило. И я хочу еще. Он не стал спорить. Он снял рубашку — медленно, почти соблазнительно, и Белла смотрела на его тело, на то, как мышцы перекатываются под кожей. — Ты красивый, — сказала она. — Ты говорила это уже, — ответил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее шею. — И скажу еще тысячу раз. Он помог ей раздеться — на этот раз без неловкости, без стеснения. Она лежала перед ним обнаженная, и он смотрел на нее с той же жадной, изучающей нежностью, что и в первый раз. — Ты вся покраснела, — заметил он, проводя пальцем по ее груди. — Это от твоего взгляда, — ответила она. — Мое. Все мое, — сказал он, и в его голосе прозвучала собственническая нотка. Он целовал ее везде — шею, ключицы, грудь, живот, бедра. Она извивалась под ним, стонала, вцепившись в простыни. Он довел ее до пика пальцами и языком, и она кричала, выгибаясь, чувствуя, как оргазм разрывает ее изнутри. — Ты слишком хорош в этом, — выдохнула она, когда смогла говорить. — У меня была долгая практика, — ответил он с легкой усмешкой. — С другими женщинами? — С другими. Она притянула его к себе, поцеловала. — Тогда покажи мне, что ты умеешь, — прошептала она. — Все, что умеешь. Но прежде чем он успел ответить, Белла сделала то, чего он не ожидал. Она мягко толкнула его в грудь, заставляя перекатиться на спину, и сама нависла сверху. Карлайл поднял бровь. — Белла? — Твоя очередь, — сказала она, и в ее голосе дрожала неуверенность, но глаза горели решимостью. — Ты все время делаешь это для меня. А я хочу... я хочу попробовать. Он приподнялся на локтях, глядя на нее. — Ты хочешь... сделать минет? — спросил он, и в его тоне мелькнуло что-то похожее на удивление. — Тебе не обязательно. Я никогда не требую... — Я знаю, — перебила она. — Я сама хочу. Просто... не смейся, если у меня не получится. — Я не буду смеяться, — ответил он серьезно. — Обещаю. Она неуверенно скользнула вниз по его телу, целуя живот, дорожку волос ниже пупка. Ее щеки пылали. Она никогда этого не делала. Она видела в фильмах, читала в книгах, но теория и практика — разные вещи. Он уже был возбужден — член стоял твердый, напряженный, прижатый к животу. Головка блестела от капли смазки. Белла уставилась на него, сглотнула. Он был большим — она уже знала это, но вблизи, на уровне лица, он казался еще больше. И пахло от него не противно, как-то по-мужски, с примесью мяты и чего-то своего, вампирского — едва уловимая нота. — Я не знаю, как правильно, — призналась она, чувствуя, как краска заливает шею и грудь. — Не существует «правильно», — ответил он мягко. — Делай так, как тебе удобно. Я подскажу, если что. Она обхватила его член рукой неуклюже, слишком крепко, потом ослабила хватку. Кожа была горячей, бархатистой на ощупь, и под ней чувствовалась каменная твердость. Она провела пальцами от основания до головки, и он выдохнул громче, чем обычно. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Она наклонилась ниже, зажмурилась на секунду — и лизнула головку. Кончиком языка, быстро, как будто пробуя на вкус. Смазка была солоноватой, немного горьковатой, не похожей ни на что, что она пробовала раньше. Не отвратительно, но странно. — Открой глаза, — попросил он. — Смотри на меня. Она открыла. Он смотрел на нее сверху вниз — и в его взгляде было не только желание, но и что-то нежное, поощряющее. Она осмелела и лизнула снова — медленнее, шире, проводя языком от основания головки до самой уздечки. — Да, — прошептал он, закидывая руки за голову, открывая ей доступ. — Не торопись. Она лизнула еще раз, потом еще, привыкая к вкусу и запаху. Потом обхватила губами головку — осторожно, втянула в рот, как леденец. Он был большим, ее рот натянулся, челюсть заболела. Она попробовала взять глубже — и тут же закашлялась, когда головка коснулась неба. — Не надо глубоко, — сказал он, проводя рукой по ее волосам. — Просто работай языком. Вокруг. Это самое чувствительное место. Она послушалась. Она облизывала головку по кругу, водила по ней языком, нажимала на уздечку — и чувствовала, как член пульсирует у нее во рту. Карлайл тихо стонал, но эти стоны заводили ее сильнее, чем любые ласки. — Соси, — попросил он хрипло. — Сделай вакуум. Как будто пьешь коктейль через соломинку. Она втянула щеки, создавая давление, и он застонал громче. Его бедра дернулись, но он сдержался, не стал толкаться. — Моя девочка, — прошептал он. — Ты учишься так быстро... Она продолжала. Она брала его в рот, насколько могла, и вынимала, облизывая влажный член до основания. Слюна текла по подбородку. Было грязно. Было непристойно. Она чувствовала себя шлюхой — и это почему-то не стыдило, а заводило. Она ускорилась. Карлайл дышал тяжело, его пальцы запутались в ее волосах, не толкая, просто держась. — Белла, — выдохнул он. — Я сейчас... если ты не остановишься, я кончу тебе в рот. Она не остановилась. Она замерла на секунду, подняла глаза на него — и, не вынимая члена изо рта, кивнула. Мол, давай. — Ты уверена? — спросил он, и в его голосе было удивление. — Ты не обязана глотать. Я могу... Она сжала его член губами, засосала — и он понял. Карлайл кончил. Белла почувствовала это — сначала толчок, потом горячая, густая жидкость залила ее рот. Сперма была соленой, с горьковатым привкусом, напоминающим железо и орехи. Ей не понравилось. Вообще не понравилось. Вкус был резким, странным, вызывающим желание выплюнуть. Но она не выплюнула. Что-то внутри — рефлекс, воспитание, желание доставить ему удовольствие — заставило ее сглотнуть. Один раз, второй. Она проглотила все, чувствуя, как горячая жидкость скользит по горлу, оставляя послевкусие, от которого хотелось запить водой. Карлайл смотрел на нее с изумлением. Он видел, как ее горло двигается, как она сглатывает, как облизывает губы, собирая остатки. — Ты... проглотила, — сказал он, и в его голосе было неверие. — Да, — ответила она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — А что? Разве не надо? — Не то чтобы «не надо»... просто большинство женщин не любят. И ты... ты делаешь это в первый раз. — Мне не понравился вкус, — честно призналась она, морща нос. — Но я хотела, чтобы ты кончил. И чтобы тебе было хорошо. Он притянул ее к себе и глубоко поцеловал, не обращая внимания на то, что у нее во рту еще оставался его вкус. — Ты удивительная, — сказал он, отрываясь от ее губ. Он улыбнулся — тепло, по-человечески, — и перевернул ее на спину, нависая сверху. — Тогда, — сказал он, проводя головкой члена по ее влажным, открытым губам, — давай продолжим. Я еще не насытился тобой. Она раздвинула ноги шире, приглашая. — А я — тобой, — ответила она. — Трахни меня, Карлайл. Еще раз. Пожалуйста. Он вошел — легко, без сопротивления. И начал двигаться не отрывая от нее взгляда. А она стонала и шептала его имя, чувствуя, как он заполняет ее. — Моя похотливая девочка, — шептал он, вбиваясь в нее. — Я хочу, чтобы весь дом слышал, как я имею свою девочку. После они лежали в обнимку и Белла вновь чувствовала, как его семя вытекает из нее, стекает по бедру на простыню. — Нам нужно сменить белье, — заметила она. — Я сделаю это позже, — ответил он, не двигаясь. — Ты такой хозяйственный. Она улыбнулась, прижалась к нему крепче. — Знаешь, — сказала она, — я никогда не думала, что буду счастлива. По-настоящему. А сейчас — счастлива. — Я тоже, — ответил он. Они лежали так до самого вечера, Белла думала о том, что если это и есть рай, то она не хочет в другой. Звонок от Джаспера раздался на четвертый день. Карлайл взял трубку, и Белла видела, как его лицо меняется — расслабленность уходит, сменяется напряжением, готовностью. — Понял, — сказал он. — Мы выезжаем завтра утром. — Пауза. — Да, я знаю. — Еще одна пауза. — Береги себя. Он положил трубку и повернулся к ней. — Розали зашевелилась, — сказал он. — Она нашла наше убежище. — Как? — Не важно. Важно, что у нас есть время. До завтрашнего вечера. — Что будем делать? — Собираться, — ответил он. — И готовиться к возвращению. Она кивнула, чувствуя, как страх снова поднимается внутри, но теперь он был другим — не парализующим, а мобилизующим. — Мы справимся? — спросила она. — Мы справимся, — ответил он. — Вместе.

*****

Последняя ночь в убежище была тихой и грустной. Они сидели на крыльце, глядя на звезды, и Белла думала о том, что это место стало для нее домом. Не потому что здесь было удобно или красиво. А потому что здесь она была с ним. — Я не хочу уезжать, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — Но мы вернемся. Когда все закончится. — А когда оно закончится? — Не знаю. Но я обещаю тебе, — он повернулся к ней, взял за руку, — что мы вернемся сюда. Вдвоем. И никуда больше не уедем. Она посмотрела на него. В темноте его глаза блестели — не золотом, а мягким, теплым светом, похожим на отражение луны. — Пообещай, что мы оба вернемся, — сказала она. — Не только я. Оба. Он помолчал, потом кивнул. — Обещаю. Она поцеловала его — долгим, прощальным поцелуем, в котором было все: благодарность, любовь, страх и надежда. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, — ответил он. Ночь проходила забавно. Сидели на крыльце, пили вино и говорили. Обо всем. О том, что будет, когда они вернутся в город. О том, что сделают с документами Элиота. О том, куда поедут, когда все утрясется. О том, сколько детей хотели бы иметь, если бы это было возможно. — Двоих, — сказала она. — Мальчика и девочку. — Девочку, — поправил он. — Как ты. — А мальчика — как ты. Светловолосого, с голубыми глазами и вечным недовольством жизнью. Он рассмеялся, и смех разорвал тишину, сделав ее светлее. Утром они собрали вещи. Белла оглядела комнату — кровать, на которой они спали, стулья, у которых он читал ей стихи, стол, за которым она готовила ужин. Все это оставалось здесь, ждало их возвращения. — Готов? — спросила она, застегивая рюкзак. — Нет, — честно ответил он. — Но выбора нет. Они вышли из дома. Карлайл запер дверь, проверил замки. Белла стояла на крыльце, вдыхая последний раз лесной воздух. — Мы вернемся, — сказала она, как заклинание. — Мы вернемся, — повторил он. Они сели в «Кадиллак» с заклеенными стеклами, и Карлайл завел двигатель. Машина тронулась, увозя их из леса. Белла смотрела в зеркало заднего вида, пока дом не исчез за поворотом. Потом повернулась вперед, положила руку на колено Карлайла. — Все будет хорошо, — сказала она. — Все будет хорошо, — ответил он. Но в его голосе не было уверенности.