Stars, die nicht lächeln

***

      Тело дрогнуло на скомканной постели, выныривая из пьяного, порочного плена. Веки пошевелились, реагируя на свет из-за незашторенного окна. На груди покоилась чья-то чужая костлявая рука, плечо отдавливала какая-то тяжесть, на которую Том посмотрел как только с трудом продрал глаза.       И закрыл их снова, жмурясь не то от стыда, не то от раскалывающей голову боли и бешеной сухости в горле.       Он не мог пошевелиться, когда понял, что рядом ночевала какая-то очередная клубная давалка, перед которой он был свободен как ветер и ничем не обязан. И в следующие секунды слева в груди прострелило страшное и больное осознание при возникшей в памяти картинки рыжеволосой девчонки, которую вчера он прогнал лично. Не отдавая себе отчета в том, что погубил собственную жизнь, как и свою тыковку.       С трудом усевшись на кровати и свесив ноги, опустил несчастную гудящую голову на ладони и неприятно зажмурился, поняв, что этот чертов день не принесет ничего, кроме боли, поставленной на вечный цикл, как двигатель. Бутылка, валяющаяся у тумбочки, как назло напоминала, что ему ничего не приснилось. К сожалению, это было именно так. Его жизнь катилась к чертям так же, как и попытки что-то исправить и хоть как то оправдаться.       Тому казалось, что он шествует по громадной ледяной пустыне, вокруг только снежные горизонты, а в уши бьет ветер, завывая. Ноги вязнут в громадных сугробах собственной ничтожности, предрассудков и идиотских поступков, из-за которых Каулитц самолично угробил то, что было дорого по-настоящему.       Потолок кружился перед глазами, и осмотревшись, дернувшись на кровати, парень понял что находится не у себя дома и рядом что-то забыла совершенно левая, мирно дрыхнущая под боком девица. Прикрытая только одной простынкой.       А потому, взяв быстро свои вещи и смотавшись из чужой квартиры, Том вышел на промозглую берлинскую прохладу, поняв, что он потерялся.       Здесь.       В себе.       Выглядя донельзя жалко и беспомощно, достал из кармана мятый проездной и спустился в метро, чтобы добраться до того проклятого клуба и забрать свою машину. Сегодня его задушит холод все набирающей свое превосходство зимы, и дух предстоящего Рождества бесит только сильнее. На календаре уже двадцать второе, всюду елки, украшения, суета.       Как и улыбочки, подарки, любовь, забота и безграничное великодушие.       Все, чего не имел Том.       Разве что она подарила ему хотя бы малую часть этих ощущений. Светлых, наполненных, живых. Сидя в метро, Том молился выйти как можно быстрее, чтобы заработала связь и он бы смог позвонить Герти и хотя бы попытаться объясниться, сохраняя в себе эту наивную идею. Что она обязательно выслушает. Выслушает, простит, и над его небом снова будет сиять рыжеволосый лучик его недавно восшедшего над горизонтом солнышка.       Какой же он идиот.       – Том, я чувствую, что ты снова напряжен. Что тебя так беспокоит? – мягким, аккуратным носиком в мелкую веснушку по грубоватой щеке. Женское тело отчаянно жмется к нему, чтобы согреться, даже когда отопление не помогает.       – Тебе правда было хорошо со мной? – он почти не верил счастью, что приютилось около него. Бархатные, нежные плечи обворожительно украшались огненными прядями, а чуть смущенный зеленый взгляд впился в него со всей теплотой.       На него по разному смотрели девушки. С желанием, с похотью, с осуждением, с претензиями. Так, как смотрела она, не смотрел никто. Чисто, заинтересованно, открыто. И чуть отстранив от себя Герти, не верил, что это произошло между ними, боялся самого себя.       – Очень, – тихо-тихо шепчет она, прижимаясь щекой к его руке. Немного холодной, натренированной игрой, ластясь о длинные, музыкальные пальцы, – но почему ты думаешь, что это что-то неправильное?       – Я был у тебя первым, – чуть хихикнул он, соприкасаясь лбом со своим рыжеволосым солнцем, – И знаешь, мне тоже давно не было так... Хорошо.       – Каждому человеку нужно немного темноты, прежде чем снова засиять, – прижалась она всем телом и запустила пальцы в косички. И когда поцеловала в висок, Том впервые ощутил себя безумно расслабленным, умиротворенным и... счастливым? – когда это делают по любви, это нормально.       – То есть, ты уже меня любишь? – совершенно по детски хихикнул Каулитц и промурчал что-то Герти на ухо, отчего она вздрогнула и обхватила его плечи пальцами, усмехнувшись тоже.       Она смущенно подняла голову и безмолвно прислонилась к его губам легким, ненавязчивым поцелуем. И Том бы задохнулся от настигшей его нежности, если бы она не подарила ему такое нужное второе дыхание, новый кислород, оживляющий и порождающий в сердце яркое буйство красок, расползшизся по его прежней мрачной серости.       – И я тебя, моя тыковка, – целует еще раз в лоб и ловит ее умилительное смущение, с какой скоростью она склонила голову, все так же прижимаясь. Пальцы касаются россыпи волос, запоминая их сладкую мягкость. Аромат, дарующий новые, воскресшие с того света чувства. Кажется, что возродился совершенно новый Том Каулитц. Не унылый, безрадостный молодой мужчина без пяти тридцать с зациклившимся жизненным постоянством, а счастливый мальчишка, имеющий в руках огромную ценность.       А она так искренне улыбнулась ему, изучая в самых мельчайших деталях каждую черточку его лица, и сильнее тонула в кареглазых, почти черных озерах напротив, обрамленных такими же темными бровями. Прислонялась губами к его странным косичкам, пахнущим чем-то ментоловым.       Тыковка...       Смирение и спокойствие сейчас – непостижимая роскошь для Тома. И даже сев в свою любимую Audi, припаркованную у треклятого заведения, поворачивает ключ зажигания и через лобовое стекло наблюдает за кучкой переходящих дорогу людей в ярких, глупых костюмах Санта-Клауса. Вероятно, детям интересно, и те, кто вел себя в этом году хорошо, получат самые лучшие подарки.       Том хотел бы быть таким мальчишкой, который тоже вел себя хорошо и заслужил самое лучшее.       Но Том нихера не вписывался в яркие убранства предрождественского Берлина, только все портил своим мраком, серостью и депрессией, не сходящей на нет уже долгие годы.       Может, Тыковка была тем самым лучшим подарком от Санта-Клауса. Который он тоже успешно просрал.       Билл много раз настаивал, чтобы брат начал ходить к хорошему психотерапевту, время и средства позволяют, но Том упорно отказывался, веря, что выберется из собственного болота сам. Не нуждаясь ни в каких мозгоправах, чтобы не чувствовать себя психически больным и отсталым. Билл не был слепым и знал, как брат собственноручно уничтожает свою жизнь шлюхами и бутылками, надеясь на кратковременную анестезию. Анабиоз, не имеющий жизни после, точно так же как и болезненного отходняка. Билл уверен, что знает, как лучше. Но Тому кристально похуй.       Мотор Audi приятно заурчал, извещая о прогреве двигателя, а на панели высветился навигатор. И Том ощущал себя так же, как и эта одинокая красная стрелочка, понятия не имевшая, куда двигаться в этом бесконечном сплетении районов и улиц.       К ней. Безумно хотелось к ней. Проложи путь до ее сердца и дурацкого ковра в цветочек, прошу.       Объясниться, сто раз пожалеть о сотворенной хуйне, не имевшей ни оправдания, ни смысла. Если Каулитц и оказался бы на ее месте, хлопнул бы дверью, огородился и сгорел бы в адовом болоте, которое породил сам. Если бы это маленькое солнце было бы рядом, ему бы не было так тошно и так мерзко от самого себя. Если бы снова ощутить ее миниатюрные ручки на плечах, от сердца отлегла бы самая большая, самая катастрофичная проблема, уступив место безграничной теплоте и уюту. Может, она бы шмыгнула своим вздернутым носиком и сказала, что Том снова бубнит что-то себе под нос, как восьмидесятилетний старик, и что мир полон красоты и прекрасных людей.       Слишком много «если бы». А это значит только одно – Том сломался. Снова кажущийся прогнившим, серый и унылый Берлин так ненадолго расцвел для него яркими цветами гирлянд, ярмарок, елочных игрушек, декоративных коробок с лентами, до витавшего вокруг аромата корицы, глинтвейна и ели.       Он нуждался в тепле, которое не способен дать тупой обогреватель в машине, как назло известившей о нехватке бензина. Как и сам Том нуждался в подзарядке, которую раньше так отчаянно отвергал. Хотел жить как все нормальные люди, однако главной целью было просто выживать и уныло перелистывать листики в календаре, отбрасывая прошлое, варясь в настоящем и идти в такое же серое и убогое будущее.       Когда-то Тому начало казаться, что он зря появился на этот мир раньше на гребанных десять минут. В отличие от брата, Билл всегда был более активным, находчивым и любознательным, и, может, старший наивно полагал, что и ему улыбнется такая возможность – уехать на тихоокеанское побережье и жить в своем счастливом мирке. Где тебя ждут, любят и приветствуют детским смехом и сладким женским голосом, ради которых ты свернешь горы и совершишь миллион подвигов. Там, где нет серого неба, дождей и снега.       И если Том подумал, что Герти сиюминутно поднимет трубку, просипит что-то своим сонным голосочком, то он крупно ошибся. Механический, бездушный голос тут же сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети, перезвоните позже или оставьте голосовое сообщение.       Неужели требовалось наломать столько дров, чтобы окончательно принять себя? Не хотелось смотреть даже в зеркало под лобовым стеклом, проникаясь излишней ненавистью к себе и вариться в собственных слабостях. Если бы это была любая другая девчонка, достававшая его телефон денно и нощно, он бы не ощущал себя так паршиво, не исходился бы в мелко бьющей дрожи даже под курткой и кепкой, одетой козырьком в бок. Ведь именно по принципу получить кратковременное удовольствие он и жил всю сознательную жизнь, используя женский пол только ради развлечения.       Второй раз автоответчик снова послал его, известив о вне зоны действия сети, и как же стало мерзко, что Герти могла отключить телефон или вытащить сим-карту из-за него.       Он больше не хотел так жить, понятия не имея, что делать, и как крепче ухватиться за ветку, чтобы выбраться из этого опротивевшего болота. Эта мысль приносила еще больше досады, вгоняла под ребра невидимый нож и разрезала на тысячу маленьких Томов, которые так и забивались в угол, боясь выглянуть в этот мир.       Ты слишком грязный, опороченный для него.       Прямо сейчас глотали изнутри схожие мысли, как и при распаде группы, в которой навсегда поселилась часть его сердца. Как именно из за его паршивого характера он не сберег то, что было так дорого. Только Билл не мог долго обижаться на брата, потому что они были слишком близки, чтобы тратить жизнь на разборки и какие-то склоки. Потому что близнец, с которым у них общий дом и судьба еще с утробы.       Стыдно было даже позвонить ему или даже принять входящий вызов, если бы последовал. Потому что Том не знал, что сказать, а притворяться, что все хорошо, он устал.       Устал от самого себя.       Герти не отвечала, оставляя наедине с автоответчиком и бесконечным отчаянием, что делать что-то – бесполезно. Оставалось только слушать тишину и медленно разлагаться в этой машине, не в силах даже поехать домой, поесть и лечь спать снова. В студии ему делать было нечего, и Каулитц уверен, выпей он еще одну бутылку чего-то крепкого, никогда бы не проснулся. А он и не хотел просыпаться. Даже взять себя в руки, потому что брать было совершенно нечего. Его не было. Тот Том Каулитц, которого знали многие, умер уже давно, оставив после себя только физическую, бездушную оболочку.       Бороться с заевшим на одной фразе автоответчиком было бесполезно, и он оставил эту идею.       Уронив свою несчастную голову на руль, он заплакал. Впервые в жизни, вот так, не боясь быть засмеянным и не желая думать о том, что мужчины не плачут. Наоборот. Надрывно и слезно, тяжело всхлипывая, до колющей боли в сердце.       Которое замирало от любого воспоминания рыжеволосого огонька, которого он собственноручно погасил. Превратил в обуглившуюся, невзрачную фигурку. Ту, что была готова дарить свет, любить весь мир,       В том числе и его.       Как она вообще могла полюбить его?       Том даже не хотел смахивать горькую влагу с ресниц, позорно поджимая губы. За окном валил снег, полностью повторяя внутреннее настроение. В его душе снова настала вечная мерзлота, закружили завывающие ветры, и в этой белоснежной пустыне донельзя холодно после кратковременного потепления. Снова.       Его персональная снежная обитель где-то в заполярье, где нет жизни никому, кроме нее. Даже свою единственную прекрасную, яркую птичку он не смог уберечь от губящего озноба.       Том много раз прокручивал в своей тупой голове весь сценарий их недолгих, но по-своему наполненных счастьем отношений: дебильное объявление, уроки гитары, парк, глинтвейн, игры в снежки, шарфик, простуда, сырная запеканка, рождественская ярмарка, каток, поцелуй, клуб, из которого вытащила его эта же самая птичка, яичница с омлетом на две порции, ощущение теплого, любимого тела рядом, в объятия которого так снова хотелось... до болезненных спазмов под сердцем, нового залпа стынущих слез и безграничной ненависти к самому себе.       Лучше бы он замерз насмерть в этой пустыне. Смотря на грузное, темное небо, откуда не улыбалась бы ни одна звезда. Потому что все звёзды были собраны в хрупких ладошках, прикосновения которых еще помнила его самая любимая гитара. До того, как он двинулся с парковки, закурил одну сигарету из смятой пачки, так жалко понадеясь, что полегчает.       Смертельная ошибка. Смертельная ошибка, за которую нет прощения.       Ветер подхватывает всю скуренную Томом боль, унося дальше. К тем звездам, которые не улыбаются.       И естественно, Том поехал к ней, кое-как найдя место в ее дворе, потому что из-за праздников проблем с парковкой становилось только больше. В очередной раз понял, как сильно ненавидел все эти праздники. Снег только затруднял движение, однако прилив сил резко активизировался, как только взгляд зацепился за ее окошко. И, слава богу, он удачно подошел, когда какая-то старушка открывала подъездную дверь и Том любезно помог ей зайти.       Холодный ветер все еще неприятно проникал под куртку и мешковатые джинсы, однако парень поднялся на нужный этаж настолько за считанные секунды, что даже умудрился задохнуться. Так сильно всколыхнулось его сердце при виде нужной двери и заветных цифр квартиры. Может, она у себя. Может, смотрит мыльные оперы или рисует картины по номерам.       С первым стуком двери и тишине за ней хотел поверить, что она еще спит или вообще отсутствует. Пошла в магазин или в парк, чтобы купить на ярмарке дурацкого игрушечного снеговика на веревочке, улыбающегося носом-морковкой, может, играла бы на своей черной лакированной гитаре...       Ответом на его многочисленные стучания в дверь служила лишь тишина.       Том постучался еще и еще, но не слышал никого и ничего по ту сторону дверной преграды. И ему стало по-настоящему страшно, что могло бы случиться с его девочкой. От жутких картинок, как назло лезущих в голову, становилось еще хуже. Может, Герти не дай боже что-то сотворила с собой, наглоталась таблеток, уснув вечным сном, или еще что-то... Голова шла кругом, не давая спокойствию даже малой возможности проникнуть внутрь, все, чего хотелось – снова увидеть ее на пороге, увидеть ее смешные домашние штаны и носочки с кусочками арбузов и пончиков. А уж обнять – непозволительная роскошь.       Том уже почти ощутил аромат ее огненных волос, как понял, что сходит с ума. И на смену этому всплеску пришло темное и непроглядное Ничего, закованное в стальной ящик безэмоциональности. К которой он вновь вернулся. Ему бы хотелось театрально прислониться лбом к двери, которую никто не спешил открывать, скатиться вниз и молиться, чтобы ему выстрелили в висок, чтобы больше не мучиться. Так проще.       Так правильнее.       – Пожалуйста, тыковка, открой... – сломавшимся, сипящим шепотом. Его надежда ломалась сильнее, чем хрупкий стеклянный мир под тяжестью неподъемной ноши.       Ощутил, что больше ничего не чувствует. Страх, надежды, сожаление, боль, все смешалось воедино и напоминало сбор всего того бреда, который испытывают наркозависимые или же психбольные, где нет ни времени,с ни расстояния, ни снов.       Подождав еще чуть-чуть и так и не дождавшись, Том с тяжелым, замерзшим сердцем пошел вниз и во дворе снова обернулся на ее окно, морщась на завывающие в ушах снежные ветры, сталкивающие с ног. Хочешь, я бы приготовил тебе дурацкий какао с зефиринками, как в книжках. А ты бы поджимала колени на стуле и хихикала бы с моих тупых шуток, кутаясь в плед. Потому что мерзнешь даже при закрытых окнах.       А Том замерз от самого себя.       Ему было плевать, что скажут в компании на его отстутствие. Заболел, потерялся, ушел в запой, умер, разогнался с нуля до двухсот и врезался в столб, улетел в овраг, неважно. Город кипел праздничным духом, который пуще всего стоял поперек горла. Перед тем, как зайти домой, Том скупил едва ли не весь алкогольный и сигаретный запас крохотного магазинчика на первом этаже, сделав ему колоссальный процент выручки. А еду заказывал из кафе неподалеку, чтобы банально не сдохнуть. Чего очень, кстати, хотелось.       Запертая дверь, сквозящие холодом окна и весомый запас выпивки и табака помещали давно не убранную квартиру Каулитца в прежнюю камеру абсурда, схожую на палату в психбольнице. Казалось, что она уже давно плачет по нему, только он отказывался от лечения. На телефоне дребезжало миллион уведомлений, звонков от коллег, некоторые присылали дебильные картинки с поздравлениями, правда веря, что Тому это нужно.       С чем поздравлять? С праздником, когда все достают эту мерзкую мишуру, верят в чудеса и в бородатого чувака в красном, который придет и решит все проблемы? Какой же бред.       Он не думал, что кризис среднего возраста, о котором твердят заумные психологические статьи, настигнет его так рано. И если он не пытался дозвониться до нужного контакта, чтобы услышать любимый голос – то тщетно, безрезультатно пытался, уже на грани того, чтобы разбить гребанный телефон об стену. Каулитц вновь был пьян, заливая виски свое горькое поражение и фатальную ошибку, за которую расплачивался сейчас сполна. Стены ходили кругами, плясали двойными неоновыми нитями, а желудок так и кричал, молил, чтобы парень вкинул хоть что-то помимо алкоголя и душащих сигарет.       Даже если у него не останется сил, чтобы моргать и произнести хотя бы что-то, ему все равно. Но он оставлял многочисленные сообщения для Герти, в которых все же просил прощения, много размышлял о жизни, давал понять, насколько он тупой идиот и как по-настоящему она важна для него.       На второй день автоответчик сказал, что набранного номера не существует. И Том окунулся во все мерзкие и душащие его естество грязные, черные мысли, что все это произошло из-за него, и его девочка сменила номер. Тоже из-за него. Или, чего, хуже что-то натворила, став недоступной ни для кого.       Тоже из-за него.       Он смутно помнил отрывок бредового алкогольного сна, не в силах даже пошевелить рукой и подняться с пола. Потому что идти до спальни казалось задачей сверх трудной. Где-то в лабиринте он видел маленького ребенка, тянущего к нему свои ручки и просившего его вытащить из бесконечного, запутанного сплетения. Этот ребенок потерялся так же, как и потерялся сам Том. Все перемешалось, и сон, и явь, и серость, и боль, и фальшивые улыбки, что парень на полном серьезе стал думать, что его крыша оторвалась и поехала в неизвестном направлении с горьким вкусом виски и рома. Еще глоток, и сердце вместе с нервной системой откажут. И не было его никчемной жизни, ни знакомств, ни общих воспоминаний с братом, ни их кривого снеговика на заднем дворе, ни музыкальной группы, ни продюсерской работы, – все как в тумане, забравшем его жалкую душу в мир мертвых и грешных. Игры разума, затеявшего очень злую шутку.       И как бы он не кричал, моля о помощи, знал, что бесполезно. Никто не услышит, а ультразвук ловко отскакивал от стен и бил обратно по стенкам больного подсознания. Тому чертовски плохо, и он не знал, как из этого выбраться, как вновь раскрасить свой черный мир в цвета, которые пестрили рядом с ней.       Только медленно ждать, когда откажет его сердце и остановится, прекратит разносить по физически мертвому телу астрономические дозы боли, летящие по венам и артериям. Терпеть это невыносимо.       Любовь – самое отвратительное, что вообще изобрели люди, ссылаясь на комбинацию глупых химических связей в организме. И если находились те, кого любовь и правда делала счастливыми, наполняла, мотивировала, направляла, вдохновляла на великие свершения и творения, то Том был явно не из таких. Потому что считал, что все в его жизни происходит абсолютно по-уродски.       И свою гитару в руки он так и не брал, искренне веря, что так приступ боли окончательно убьет его самой сильной и беспощадной молнией.       Что она все еще помнила тепло женских ручек, и Том хотел навечно сохранить его на инструменте. Один из немногих случаев, когда он позволил кому-либо прикасаться к своей любимой гитаре.       Сейчас он бы отдал все, что угодно, лишь бы вновь вдохнуть и зарыться носом в аромат огненной россыпи на затылке этой девушки, наблюдать, с каким сосредоточенным видом она бы склонилась над гитарой, чтобы вызвать хоть какую-то мелодию. Он научил ее таким простым вещам по сравнению с тем, чему она научила его. И когда Каулитц об этом думал, то вновь мучился от невозможно режущих под сердцем ощущений, что его распиливают на части.       Зашел в свою маленькую домашнюю студию, которая помнила атмосферу их занятий и первого поцелуя, как назло зажегшего губы. Серебряный диск в рамке на стене за альбом, выпущенный несколько лет назад, не радовал так сильно, как воспоминания о любопытном голоске, который заваливал его вопросами.              – Надо уметь радоваться простым вещам, Том, не то ты так и умрешь унылым, безрадостным стариком!       Может, она и была его маленькой радостью с огромными, чуть наивными, зелеными глазами, в которых было все, о чем он так мечтал.       Пальцы задумчиво провели по клавишам рояля, величественно стоявшего посреди студии, вызывая мелодию. Сотканную из множества неописуемых и непередаваемых эмоций, которые требовалось куда-то немедленно вложить, чтобы не было так паршиво. После распада группы Том пытался построить карьеру сольного музыканта, как брат, однако быстро понял, что все его вдохновение и все тексты будут рождаться исключительно из боли и отчаяния, которыми так переполнялось его израненное сердце. Казавшееся неживым до появления Герти, которая легко воскресила его, вдохнула новую жизнь.       Он не стал записывать то, что только что сыграл, следуя только велениям сердца, а не глупым напечатанным нотам. Быть может, обязательно посвятил бы ей этот грустный, берущий за живое мотив, который скажет намного больше любой речи.       И, быть может, Том бы обрадовался внезапному рождественскому подарку на пороге своей квартиры, насквозь пропахшей табаком, как в аэропортовой курилке. Но только не сейчас. Похоже, Билл совсем не церемонился, даже не удосужившись позвонить накануне и предупредить о своем приезде, как громко заявил:       – Ковровую дорожку можешь не выкатывать, младший брат приехал! И твой племянник тоже!       Его смолистые, аккуратно залакированные в стрижку волосы блестели белой, снежной крошкой, а запах холода и мороза ощущался за километр. Хоть что-то свежее и бодрящее, потому что Том уже и забыл, что такое улица и вообще свежий воздух. И если бы невесть откуда свалившийся близнец, как назло имеющий на руках дубликат ключа от его жилища, Том бы так и встретил свой конец под пледом, одеялами, и раскиданными возле кровати бутылками виски. Донельзя наполненная окурками и золой пепельница сильнее свидетельствовала об угрозе для легких, на которую было абсолютно плевать.       – Привет! – на чистом немецком произнес малой рядом, улыбаясь.       Неужели Билл соизволил прилететь на другой конец планеты и порадовать кислую мину брата своим присутствием?       И, кажется, не один. Рядом стеснительно жался кареглазый ребенок в смешной шапке с волчьими ушами. Том видел родного племянника всего раз еще младенцем, завернутым в комбинезончики и пеленки. Малыш не издавал ни звука, цепляясь ручками за ногу отца.       – И что принесло тебя из солнечной Калифорнии в эту серость? – безэмоционально процедил Том, отхлебывая на кухне глоток мерзкого черного американо, даже не глядя в сторону самого близкого родственника в этом чертовом мире, в котором он и так чувствовал себя брошенным котенком.       – А что, мне просто так нельзя приехать на рождество к моему единственному близнецу? Который, судя по всему, не проветривал квартиру лет сто! А Крис между прочим, недавно переболел бронхитом. Давно у тебя такая вонь стоит?       – До появления тебя и твоих очередных духов от хрен там чего Габбана все было великолепно, – Том нервно слил остатки смеси, напоминающей кофе, в раковину и двинулся прочь.       В той же футболке размером 8XL и мешковатых домашних штанах надеялся незаметно прошмыгнуть в свою комнату и залезть обратно под одеяло, но просто не мог пройти мимо коридора, где находился его брат и племянник.       Черт, у него не было сил даже на наигранную улыбку и подобие хоть какой-то положительной эмоции.       А вот Билл, наоборот, сиял позитивом. И в отличие от неряшливого близнеца в оверсайзе всегда выглядел с иголочки – темно-синее двубортное пальто, строгие брюки, черная водолазка и однотонный шарф поверх за хрен пойми сколько сотен долларов, потому что сколько его помнил Том, на шмотках он никогда не экономил. С лица брюнета не сходила улыбка, даже когда он отряхивал верхнюю одежду от снега. Да просто само олицетворение оптимизма и веселья.       – Тебя никто не просил приезжать и уж тем более мучить ребенка многочасовыми перелетами, – старший прошаркал по полу в сторону своей комнаты, бурча как старик.       Повесив пальто на крючок и склонившись, чтобы помочь раздеться сыну, Билл отправил его в ванную, чтобы помыть руки, а сам осторожно открыл дверь в комнату брата. В которой творился абсолютный пиздец судя по раскиданным на полу бутылкам, окуркам, бумажкам, и, чего ужаснее, сломанной наполовину гитаре у стола, из которой торчали нити и проводки.       – Том, что случилось?... – тон Билла резко стал серьезным, когда он аккуратно присел на подлокотник дивана у самой макушки близнеца, свернувшегося в три погибели.       Он прятал в руках лицо и совершенно не желал никого видеть.       Точнее, может, и желал, но не находил в себе сил признаваться в этом. Наслаждаясь комфортной пустотой, в которой сосредоточены все спектры горя и подавленного отчаяния. Конечно, в глубине души он был рад прибытию своих близких, но он банально не мог встать с импровизированной лежанки и выразить эту радость. Из него просто ушли все эмоции и вся радость, их выкорчевали самым безжалостным образом, поселив внутри пустое, сквозящее Ничего.       Он собственноручно сотворил это с собой и пожинает плоды.       – Все прекрасно, – глупо отмахнулся старший, прекрасно зная, что близнец не отстанет просто так.       – Мы летели сюда через континент и океан, и неужели я не заслуживаю узнать причину столь... холодного приема?       Билл поерзал, тронув ладонью косицы на макушке брата. Совсем как в детстве, когда он напсихуется, подерется со школьниками после уроков и заваливается на диван сжатым комочком с побитой щекой, отвергая любую помощь.       Сколько Билл помнил Тома, тот всегда был ужасно упертым и гордым, не позволяя никому и ничему добраться до чувствительных участков души и уж тем более не позволял себе такую роскошь, как откровения. Все приходилось вытаскивать из брата буквально по словам, и то с переменным успехом, а после переезда это стало еще проблематичнее. Билл знал, как брат болезненно пережил разрушение дела всей своей жизни и впоследствие по инерции занялся чем-то, что приносило многое – деньги, возможности, связи, любых девушек, но только не самое главное, – Поверь, Том, мне правда страшно за то, что ты творишь с собой. Та девчонка, так ведь?..       В самый неподходящий момент зашел малой, дернув Билла за рукав. Пробормотав что-то невнятное и тихое, что нам с твоим дядей надо побеседовать, сунул в проворные ручки приставку и велел тихо посидеть в гостиной и пока не отвлекать. Благо, ребенок был понятливым и спокойным, в чем была всецело заслуга Билла.       – Неужели ты оставил Сьюзи одну?.. – апатично поинтересовался Том, так и пялясь в спинку дивана, чтобы уйти от неприятного откровенного разговора. Может, он боялся, что брат опять будет пилить его нравоучениями, осуждать. Боялся себя в том числе.       – Она встретит Рождество со своей семьей в Трентоне, так что все нормально.       – Окей. А Крис не будет по ней скучать? Неразговорчивый он у вас какой-то. Мы-то с тобой в его возрасте уже такие шебутные были.       – Он плохо знает немецкий.       – Тоже мне отец, даже языку обучить не можешь... – с ноткой обидчивой ревности, совсем как старик, буркнул Том.       – А смысл? В Америке вообще-то все на английском коммуницируют. Не хочу, чтобы мой ребенок был изгоем.       – Не удивлюсь, если у него еще и фамилия не наша.       – Наша, Том. Я бы никогда не позволил чтобы мой сын носил не мою фамилию. Да и вообще, не переводи тему! Я спрашивал тебя о другом. Это ведь... Связано с той твоей ученицей, да? Или с чем?       Раскусил все же.       У Тома неприятно похолодело изнутри. Но располагающая манера брата смогла его хоть как-то подтолкнуть, чтобы рассказать все. Он решился наконец избавиться от этого тяжелого груза, что уже долгое время давит его несчастную душу. Начал с того момента, как в его жизнь пришел этот рыжий вихрь с цветочным шлейфом, в ярко-красной куртке, усыпанной снегом, и огромными, наивными глазами цвета блестящего изумруда. Как они перевернули его обыденность и даже вернули желание ждать следующего дня.       Ждать хоть чего-то.       Билл разве что подсел ближе и плавно положил руку на плечо брата, показывая, что он не один.       – Нужно попробовать еще раз, Том. Если остановиться, то ничего и не получится, потому что ты уже бросил бороться. Я знаю, что мой брат всегда был сильным и не загонялся в угол, если что-то пойдет не так. Ты же всегда шел танком, пока не достигал желаемого, мог свернуть кровь кому угодно, как это было раньше, – заключил младший.       – Раньше... – горько повторилось на языке, – Раньше все было иначе. Раньше я был хоть как-то жив, а теперь только существую.       – И почему же ты не жив сейчас? – чуть прищурился Билл, – Посмотри, что уже у тебя есть. Крутая группа, продюсерская работа, связи, уважение, свое жилье, деньги, свобода. Не все так плохо.       – Эта группа – ничто по сравнению с нашей, как ты не понимаешь, Билл?! – импульсивно вскричал брейдастый, срываясь и дергаясь. От всплеска раздражения он даже привстал, что сначала напугало брата, – Я не жив с того ебанного момента, как развалилось то, во что я вложил душу, как развалилась именно наша группа! Я стал продюсировать этих четверых потому что смог поверить, что они могут быть похожими на нас, каждую ебаную репетицию я смотрел на них и пытался отыскать там нас в эпоху десятилетней давности, но бесполезно! Я никогда не смогу сделать их коммерчески успешным коллективом, потому что я неудачник, к чему не прикоснусь! Посмотри на меня, кем я стал! Я просто блять хотел быть счастливым, а не бесконечно клеить шлюх в барах, хотел влюбиться так же, как это делают все нормальные люди, и у меня это почти получилось, но я просрал все, что было так близко! Я пуст и сломлен, и думал, что если буду давать частные уроки, то это как-то поможет мне! И вопрос ничерта не в деньгах, их у меня дохера, но нет самого главного! Ты, в отличие от меня, смог построить свою жизнь, ты стал успешно продаваемым сольным исполнителем, мужем, отцом, и посмотри, кем стал твой близнец? – широко раскинув руки в стороны, выкрикнул старший, щурясь от скопления жгущих слез в уголках век, – Я полнейшее ничтожество даже рядом с тобой! И у меня больше нет сил бороться, как ты говоришь!       Билл чуть испуганно уставился на брата, но не удивился такой импульсивности. Это было характерно для него, сколько он знал. Привстав, подтолкнул его обратно к дивану, чтобы как-то угомонить пыл и кричащее в нем отчаяние.       Нет, не кричащее. А истошно орущее, захлебывающееся слезами.       Прям как и сам Том, прежде думавший, что плачут только слабаки.       А он слабак.       Да уж, братья не так представляли себе рождество.       – Ты никогда не был ничтожеством, и уж точно никогда им не будешь. Для меня – в первую очередь, – тихо заговорил Билл, положа голову близнеца на свои колени и плавно перебирая черные брейды. Вся боль, которая прямо сейчас выплескивалась наружу кристальной влагой, смачивающей ресницы, вонзалась стрелой в его сердце, как и полагается близнецовой связи. Брюнет болезненно вздыхал, ощущая, как дрожь под кожей становится сильнее, однако самой главной задачей видел все же одно – чтобы брат успокоился и встал на истинный путь. И как самый близкий, он должен был приложить к этому максимум усилий, – Послушай, никогда не надо быть конченым идеалистом и верить в радужных единорогов, всем свойственно ошибаться. Думаешь, я тоже не наломал дров прежде чем достичь всего того, чего ты перечислил? Ломал. И ты наломал, но самое главное – это продолжать бороться. Найди эту девочку еще раз, сходи к ней домой, на работу, добейся того, чтобы ее увидеть и попроси прощения. Верю, что у вас все с ней получится, если ты правда ее любишь. А я вижу, что это действительно так.       – То есть, ты не считаешь меня ущербным? Ненормальным? – недоверчиво проговорил Том, поднимая голову от колен брата и растирая заплаканное лицо.       – Нет, – Билл отрицательно мотнул головой, – Как же так? Ты же мой брат и я буду любить тебя абсолютно любым. Только если после этого ты по-прежнему будешь бухать и ничего не делать, пуская слюни в подушку, то я могу и передумать!       От последнего предложения старший улыбчиво фыркнул сквозь слезы.       – Да уж, умеешь ты поддерживать.       Истерический смех невольно рвался наружу, но Том смог его подавить. Утерев влагу с ресниц, он набрал в легкие побольше воздуха и вроде бы как успокоился. Все же присутствие младшего брата хорошо отразилось на нем, как бы прежде Том не увиливал от помощи, думая, что справится со всем самим, как одинокий гордый воин в большом поле.       Билл поднялся и стал убирать с пола раскиданные пустые бутылки элитного алкоголя, любя бурча себе под нос на близнеца, и выкинул целую пепельницу скуренных, сваленных друг на друга окурков и открыл окно. Немного подождав, Том последовал за ним, наведя хоть какой-то порядок в квартире и, разумеется, не смог не подколоть младшего в занудстве. Ведь Билл действительно любил идеальный порядок и чистоту везде и во всем и не терпел даже одной вещи, стоящей не на своем месте.       И вроде бы все стало намного лучше. Маленький Крис подпрыгивал и просил отца повесить гирлянду на окно, чтобы это «обязательно увидели добрые эльфы». Общими усилиями братья накрыли небольшой стол, и Тому даже удалось достать из недр шкафа хоть какие-то декоративные рождественские штуки, чтобы дом не был похож на серый склеп. Мальчишка сосредоточенно вешал золотых ангелов на маленькую елку, украшая ее тонким дождиком-мишурой, в чем ему помогал Том. И нашел небольшую, но такую важную частицу радости в смышленном племяннике, дурашливо потрепывая по затылку.       Круг семьи.       Внутри старшего Каулитца стала разливаться согревающая теплота при виде того, как его братец уже стал ходить по дому в обычной черной домашней одежде, подчеркивающей его все такую же, как и в юности, худобу. При виде того, как Крис лег рядом с Томом, предпочтя на время общество не родного отца, а дяди, которого видел еще только младенцем. Мальчик отличался любознательностью и в меру активностью, особенно когда смотрел старые и всем известные рождественские кинокомедии в общей комнате на одном разложенном диване. Он, опять же, очень плохо понимал по-немецки, но Тому не составляло труда общаться с ним и на английском. Крису очень хотелось посмотреть на настоящий снег, новогоднюю ярмарку и большую елку на площади, слопать традиционные пряники и покататься на самом настоящем уличном катке, потому что в солнечной Калифорнии он видел это, разве что, на картинках.       И Том пообещал племяннику, что в эти праздники исполнит любое его желание. Побудет Санта Клаусом без красного костюма и белой бороды.       Общение хорошо успокаивало и утешало без того разбитое состояние Тома, стоило приобнять малого покрепче. После ужина и просмотра фильма Билл ушел в другую комнату, сославшись на усталость, и перед этим распорядился, чтобы брат не засиживался с его сыном допоздна. Но Крис, как истинный бунтарь, не хотел засыпать и жался к своему старшему родственнику, рассказывая сюжеты каких-то своих книжек, что-то про эльфов, фей, рождественское чудо, которого так ждут все дети, а Том увлеченно слушал, поглаживая племянника по голове.       Хоть я и не ребенок, но тоже бы ждал этого чуда – пронеслось в голове у Тома.       Так вскоре мальчик и уснул рядом с ним на диване, и парень совершенно упустил момент, что надо было бы его отнести в комнату к отцу. Просто обнял посильнее, вслушиваясь в детское сопение и оставил на тумбочке ночник включенным. Вылитый Билл в детстве – подумал он, глянув на мальчишку.       Сон не шел, отчего голову посещали всякие разные мысли.       Даже то, что он бы очень хотел обнимать так же и своего ребенка, любить со всей отдачей и давать ему все, что он захочет.       Однако все его мысли были по прежнему устремлены в то, чтобы во что бы то ни стало, добиться прощения своей девочки. Хотя бы увидеть ее. Чтобы она снова явилась перед его глазами как яркий путеводный огонек среди серой толпы и повела за собой.

                  

***

      Том все же смог улыбнуться за все эти десять дней, которые его брат и племянник провели вместе. Малой был в восторге, когда они все же выбрались на зимнюю ярмарку и отстояли большую очередь за пуншем и громадным кренделем, доедать который пришлось на всех троих.       Эти гирлянды, эти огоньки помнили, как Том еще приходил сюда с ней.       А тот лед, что находился дальше, помнил его неловкое падение, а затем заботливые девичьи жесты, когда она помогала ему встать.       Этот воздух, пахнущий морозом, елью и корицей, помнил их первый поцелуй, который так хотелось продлить до бесконечности.       Он почти ощутил в памяти, как тонкая ручонка в красной варежке сжимала его собственную и тянула за собой. А когда очнулся, то понял, что это ребенок повел его куда-то в сторону колеса обозрения.       Это время он всё же старался улыбаться. Ради семьи, пусть теперь и не его собственной. Билл, конечно же, приглядывал за сыном, чтобы тот не убежал куда-нибудь и не потерялся, и причитал о вреде больших количествах сладостей и мороженого. И все же, горесть в выражении старшего Каулитца преобладала над радостью, которая должна была быть в эти праздники. Ему втайне хотелось сбежать, чтобы снова оплакивать свое убогое одиночество. Но в то же время проводить времени больше с родными, чтобы хоть кому-то чувствовать себя нужным.       А отсюда, с высоты колеса обозрения мир кажется таким маленьким, точно так же, как и проблемы, бытующие в нем – закралась мысль, когда они подошли к наивысшей точке, протолкнувшись перед этим через большую очередь.       Том грустно моргнул, глянув напротив на брата, державшего на коленях мальчишку в смешной шапке с ушами.       Ради такого счастья я непременно должен побороться еще раз – сказал он себе и стал жить этой мыслью изо дня в день.       Но Герти так и не отвечала. Из всех сотен сообщений и голосовых вместе со звонками ни одно не достигло адресата, и Каулитц действительно запаниковал, не зная, как дальше быть. Проводив в аэропорту Билла и Криса, он непременно пообещал малому приехать когда-нибудь и к ним, чему, собственно, был бы рад и сам Билл. Когда их фигуры скрылись за тяжелой дверью, Том снова ощутил себя таким.       Ущербным и одиноким, никому не нужным организмом.       Однако все же стоило завершить начатое.       Заведя машину, он немедленно поехал в этот проклятый бар. Конечно, наивно положился, что его Тыковка будет ждать его там.

Я заберу тебя из той темноты

В которой я когда-то был без тебя

Я там писал стихи о нашей любви

Себя искал внутри разбитой души

      У стойки находился какой-то парень. Судя по бейджу, его звали Август. Зал был довольно пуст, если не считать пары гостей в углу. Отряхнув широкую куртку от инея, Том приблизился.       – Хей, слышишь? – Том окликнул бармена, неспешно протирающего стаканы и бокалы, – А Герти выйдет сегодня?       – А что, ты один из ее любовников? – тут же отбил сарказмом блондин со смешной прической-торчком.       Неприятно, но пусть он просто пошутил.       – Нет, она просто моя знакомая, – старался сдерживать раздражение Каулитц.       – Можешь ее не ждать, она уволилась, – Август непринуждённо дунул на бокал и стал растирать тряпочкой.       Все стихло. Последняя ниточка надежды, ведущая хоть к малой капельке света, оборвалась, и теперь Тому не за что держаться. Он даже видел сквозь стеклянную пелену перед глазами, как стремительно падает в горящую пропасть. И там увязнет навечно и больше не выберется.       Опоздал – прогремело колоколом.       – Что значит... Уволилась? – язык словно каменный, не слушается, – а куда ушла? Давно?       – Я не знаю, мне она о своих планах точно ничего не докладывает. Ее уже как недели две тут нет.       – И адреса ее тоже не знаешь? – о, как же Том хотел верить, что ему удастся зацепиться за выступ над обрывом. Чтобы не упасть и не разбиться окончательно.       – Не знаю. Но кстати, перед уходом она сказала передать это, – Август достал из ящика белый конверт, – парню с... косичками, похожему на рэпера. Мне кажется, это ты. Идеально подходишь под описание.       Каулитц проигнорировал нелепые шутки блондина и просто взял конверт, думая только о том, как хочет поскорее прочесть содержимое. И поспешно ретировавшись назад, поехал домой, чтобы воплотить задуманное.

***

      На дворе стоял уже промозглый и безликий апрель. Разве что изредка веявший теплый ветер пробуждал город от зимней спячки и обволакивал ростки и почки на деревьях, готовых пустить первую в году зелень. В остальном мрак и серость держались крепко над головой, не желая уступать место солнцу и радости.       Кто-то бы мог подумать, что жизнь Тома вошла в прежнее русло. Учеников он больше не брал, довольствуясь только продюсерской работой и редкими светскими мероприятиями в сфере музыкальной индустрии, где нужно было изображать любезность и доброту. Впрочем, повод для радости у него был – его группа выпустила студийный альбом, который довольно быстро взобрался на вершины европейских чартов и набрал миллион прослушиваний. Дабы не прожигать свое тихое время дома в окружении пары сигарет и чернющего кофе на завтрак, обед и ужин, Том ударился в работу, проводя достаточное количество времени в офисе и на совещаниях с руководством и остальными продюсерами.       Думая, что так будет лучше.       Раны практически заросли, оставив только неизлечимый след где-то в глубине сердца. Которое все еще болело, стоило парню взглянуть в домашнюю студию или наткнуться на рисунок, мятый в углу листа.       Он даже думал, что та девчонка ему просто приснилась и ее образ – не больше, чем просто выдумка, возникшая где-то в подсознании. И старался всячески минимизировать любые воспоминания о ней, смирившись с тем, что и в этот раз судьба не помиловала его несчастную голову, повернувшись не тем местом.       Ко всему прочему, Том хотел собрать посылку ко дню рождения своего единственного племянника, предварительно выведав у брата, чего бы ему больше всего хотелось. И дабы не ошибиться, записал странные и порой трудно выговариваемые названия каких-то роботов и игрушек в блокнот, планируя на днях наведаться в детский магазин. Билл говорил, что малой невероятно скучает по нему, а Том всегда старался передать привет по FaceTime или же по обычному звонку.       В их семье все, слава богу, было хорошо, и Билл мог полноценно оставлять сына с женой, пока занимался собственными записями. Возможно, Том так же смог бы уйти в сольное, если обладал бы достаточной силой голоса, как его брат. Однако, что было дано, то дано.       Напоследок в офисе пролистав электронку и пометив важные письма флажком, а так же планы по пиар-менеджменту и встречу с представителями рекламных агентств в ближайшее время, выкурил две сигареты. Предстояла еще нудная бумажная работа по некоторым согласованиям и договоренностям с организаторами концертных мероприятий, ради чего следовало бы приберечь нервы. Но Том уже привык к этому.       На стол приземлился миниатюрный поднос с кофейной чашкой и ложкой сверху, принесенный миловидной секретаршей. Которая явно строила глазки Каулитцу уже продолжительное время, но уходила ни с чем. Даже когда носила рубашку с сексуальным вырезом, подчеркивающим формы, надеясь привлечь хоть какое-то внимание молодого человека.       – Как вы просили, Герр Каулитц, – прощебетала она и тряхнула пушистой копной светлых волос и цокнула каблучками.       – Спасибо, Дейси, ты можешь идти, – равнодушным тоном заключил он, чем в очередной раз не порадовал девушку.       Она была очень даже ничего. Стройная, длинноногая красавица, сочетающая итальянскую, немецкую и австрийскую кровь, явно знающая, как подчеркнуть достоинства своей фигуры. Даже самая обыкновенная юбка-карандаш, рубашка и лодочки смотрелись на ней невероятно сексуально, что не мог не отметить про себя Том. А хитрые серые омуты так и манили в свои сети, как и бордовая помада, подчеркивающая пухлые губы.       Может, не находись бы Каулитц в столь дерьмовом состоянии, сам бы пригласил ее на кофе. Разве что к себе домой, а на следующее утро предложил бы ей этот же самый кофе в постель, чтобы восполнить утраченную за ночь энергию. И так пару раз, не больше. Он уже это проходил.       Разве что прежнего желания так открыто смотреть на женщин и затем уламывать их на короткие интрижки, перемежаемые со страстным сексом, у него не было уже давно. Оно будто умерло, превратившись во что-то ненужное, регрессировало.       Дейси удалилась, оставив за собой шлейф цветочных духов, какое-то время щекотавших обоняние.       Никто из них – не ты.       Посидев еще немного и выпив горький черный напиток, Том поднялся и захлопнул макбук. Его голова требовала разгрузки и позитивных мыслей. Время шло к шести, и он решил именно сегодня наведаться в ближайший торговый центр, чтобы купить все необходимое. Он не знал, как быстро дойдет посылка до Калифорнии, поэтому хотел позаботиться о подарке заранее.       В детском магазине его встретило невероятное множество различных машинок, роботов и прочих игрушек, в которых Том ничего не понимал, и как древний старик, потянулся за листом, чтобы прочитать названия. Или же забить в интернете.       Остановившись у стеллажа с машинками, Том замер, зацепившись взглядом за не столь далеко стоящую от него макушку, выглядывающую из отдела одежды для новорождённых.       Знакомый профиль и знакомые веснушки. И шапочка эта же. Красная...       Рука ставит обратно на полку коробку с игрушкой, а тело так и манит к большому стеклу, возле которого был стенд с крошечными комбинезончиками. Причина его остолбенения все же не обманула его зрение, впрочем, Том хотел бы верить в то, что он уже сошел с ума. Но нет. Это была она. Выбрав пару таких комбинезончиков и что-то еще, болтающееся в корзине, рыжеволосая девушка последовала к кассе. А Том так и выглядывал, стоя за стеллажом с красочной детской ерундой для мальчишек.       Нет, ему не показалось.       Она была по-прежнему яркой и казалось бы, такой же жизнерадостной, судя по все тому же красному пальто. Снова выделялась на фоне серости, в которой Том уже утонул. А потому решил немедленно последовать за ней на выходе из магазина.       – Герти!       Ему даже показалось, что этот отчаянный крик услышали все посетители, но было глубоко наплевать. Парень пытается унять всплеск энергии, из за которой легкие силились вырваться наружу, пока он пытался догнать ее, что есть сил.       Не проеби свой шанс хотя бы сейчас.       Девушка замерла, боясь повернуться. И только взглядом окинула звавшего.       – Ты?..       Каулитц отдышался, остановившись в полуторах метрах от причины своих беспокойных мыслей все это время. Причины своей бессонницы. Причины своей любви, наконец.       Ее взгляд заблуждал в неверии и даже в некой опасности, однако она не спешила уходить. Внешне все так же красива и обворожительна, разве что вместо былой ребячливости и смешной морщинки на носу, когда она смеялась, читалась некая отрешенность, будто девушка разом повзрослела на все десять лет. Том не знал, с чего начать и что вообще говорить. Видимо, судьба действительно издевается над ним, проверяя на прочность.       – Что ты здесь делаешь?.. – ошеломленно пролепетала она, уставившись зеленым взглядом. В котором читалась нескончаемая боль и непонимание.       – Я нашел тебя, – сквозь горечь моргнул Каулитц и приблизился еще на шаг. На что девушка отступила, невольно обернувшись. Почему ты так?..       И парня словно окатило ведром ледяной воды, а затем раскаленной лавой. Чтобы заморозить и испепелить воедино, стоило ему увидеть слегка изменившуюся фигуру девушки.       – Ты... – взгляд автоматически опускается до слегка округлившегося животика, – Ты беременна?..       А зачем ей еще нужно было еще что-то покупать в детском магазине, идиот?       – Как видишь. Только тебя это волновать не должно, – непривычно холодно ответила рыжеволосая, закрывая животик рукой, – Прости, я должна идти..       – Стой! – он резво двинулся за ней, стараясь ухватить за запястье. Но девчонка дернулась, – Это... Это наш ребёнок?       Вся его жизнь проплывала сейчас перед глазами. Начинаясь яркими кружками с Лойтше и заканчиваясь мутной одиночной серостью, в которой Том варится на данный момент. Пазлы сошлись. Внешне - около четвертого месяца.       – Мой. А никаких «нас» уже давно нет. И не было... – поверженно склонила голову рыжеволосая, чей голос дрогнул, – Пусть моя жизнь будет иметь теперь хоть какой-то смысл, выращу, воспитаю его сама и ни в ком нуждаться тем более не буду.       – Кто отец? Кто отец этого ребенка?! – Том держался, чтобы не заорать громче, помня, что находится в общественном месте.       Но ему плевать.       – Никто. И повторюсь, это не твое дело, Том.       Все так же холодно и отстраненно. Даже враждебно.       – У тебя есть мужчина? – не унимается Каулитц.       – Перестань.       – Значит, нету, – неестественно усмехнулся себе под нос, – И теперь, когда я знаю, я готов быть отцом этого ребенка, Гер.       Если бы он только мог подумать, насколько жалко сейчас звучат его слова. Девушка сглотнула, глядя куда-то в сторону. И точно не ожидала, что тоже окажется в таком нелепом сплетении обстоятельств. Ее сердце встревоженно затрепетало, когда теплая рука сжала ее запястье, умоляя не уходить. Сердце, под которым рос ее малыш, совсем скоро увидящий этот мир, в котором она собиралась быть ему самой крепкой и надежной опорой. Может, выдумала бы избитую легенду, что отец – капитан дальнего плавания, корабль которого потерпел крушение, и он не смог вернуться домой.       Или то, что отец – простой ублюдок, променявший все на свете на одноразовые юбки и бесконечную свободу.       – Как благородно, – горько подколола она, – повторюсь, ты не имеешь к этому отношения, если плохо слышишь. И помогать нам не нужно. Тебе это не нужно.       – Послушай меня, пожалуйста, – Том рывком положил обе руки на лицо Герти и приблизился, – Ты думаешь, что после стольких месяцев я отпущу тебя? Я пытался найти тебя и попросить прощения, но ты не дала мне ни единого шанса! Я каждую минуту думал о тебе и отказался от всего, чем жил раньше, чтобы когда-нибудь встретить тебя снова и сказать, как сильно ты важна для меня. А сейчас я узнаю, что ты беременна, и чувствую, что этот ребенок – мой, и ты надеешься, что я уйду просто так?!       Но она не слушала. Вырывалась, будучи совершенно не похожей на ту ласковую девочку из его воспоминаний. Эта была слишком холодная, чужая. Жестокая.       Ты это заслужил, Каулитц.       – Я не намерена с тобой больше общаться, Том. Ты не нужен этому ребенку. Мы тебе не нужны. А значит, мы будем жить так. Одной семьей.       – Как мне может быть не нужен мой ребенок? И какая семья может быть нормальной без отца? Что за глупости ты говоришь?!       – Просто. Чтобы не мешать тебе и дальше жить свободной жизнью, о которой ты всегда мечтал, – холодно настаивала Герти, – Надеюсь, ты счастлив и никто не делает тебе мозги. А за меня ты не переживай. Я выношу его, прокормлю и воспитаю безо всякой помощи.                    Отпустила его руку, двинувшись прочь. Поверженно склонившаяся голова свидетельствовала о том, что эти слова ей самой не давались легко. Даже когда пришлось их сказать тому, кого любила больше всего.       Девчонка плакала, упираясь в колени и лежа на диване калачиком. Сердце разрывалось от боли, давая отголоски во все остальные части тела. Там больше не было музыки. Только минорная серость. На третью неделю боли стали мучить еще сильнее, добавляясь к тошноте и тяжести в груди.       Чертов тест после очередного позыва в ванную показал такие же чертовы две полоски.       В эту минуту Том понимает, каково это, когда земля уходит из под ног. Его словно ударило по голове тяжелой фанерой, вырубив до бессознания. Внутренности превращаются в кашу, точно так же, как и вереница мыслей путается быстрее и хаотичнее. Он не знал, что еще мог добавить, но определенно не собирался отступать. Дышал рвано, отрывисто и резко, смаргивая жгущую соль с век прочь. Чтобы только она услышала его.       И согласилась хотя бы ненадолго поужинать с ним, чтобы он смог выложить все и без остатка. Добиться понимания в некогда родных изумрудах. Оставить ей всего себя и снискать хотя бы то, чтобы она не убивала его игнорированием еще сильнее.       – Прости меня, пожалуйста...

***

      Он не врал. За этот вечер он действительно поведал ей все, что мучило его на протяжении всего этого времени. Девушка поняла, что отворачиваться, как бы она не хотела, будет бессмысленно, учитывая настойчивость парня. По крайней мере, она была готова подпустить его ближе снова исключительно ради ребенка. А ближе к себе – пока под вопросом.       Герти пребывала в очень большой растерянности, потому что жизнь снова столкнула ее с парнем, который эту же самую жизнь перевернул.       И заверял, что готов меняться исключительно к лучшему, чтобы быть рядом с ней и с малышом, которого она носила под сердцем. На глаза наворачивались слезы счастья при одной этой мысли. Том был невероятно рад этой новости, однако омрачение так же не отступало. Между ним и девушкой была огромная пропасть, восполнить которую являлось непростой задачей.       Но нужно бороться.       – Я очень скучал... – она позволяет ему обнять себя по пути домой. Спустить жаркий, трепетный вздох в рыжеволосую копну и достучаться до ее сердца.       Мог бы встать на колени и целовать ее ладони, пока она бы, ссылаясь на всплеск гормонов, так же бы тихо всплакивала горячими слезами, ползущими по щекам. Том был готов навечно запомнить этот момент, вновь добравшись до ее губ, чтобы это не покинуло его сознание, даже если бы сильно приложился башкой. Вытравил бы это.       Теперь вытравил бы своего бывшего нерадивого Я, живущего одними интрижками и гулянками.       Оставляет мягкие поцелуи в суховатые губы, словно пытается залечить и зашить все раны, болезненные для них двоих. И до жути кровоточащие. Так, чтобы его мольба растворилась в легком воздухе и увенчалась новым, нежным поцелуем, пока за ними наблюдали небесные звезды.       – Прости меня...       Повторно. Тихо, мягко, ласково.       Девушка цепенеет от внезапно обрушившейся на нее нежности и сладко замирает, кладя голову на плечо Тома, пока он плавно водил ладонью по животику. Принимая новую действительность как что-то прежде невообразимое и невероятное. Там сынок или дочка. Его.       На улице стоял уже поздний вечер. Том предложил проводить рыжеволосую до дома и, в принципе не был готов к отказам. Район, в котором теперь жила Герти, не славился высоким уровнем благоустроенности, зато цены на аренду здесь были намного ниже. Парень не бывал здесь раньше и не был в восторге от количества бездомных на улицах.       – Не страшно тебе здесь одной жить? – скептично проговорил он, взяв девушку за руку покрепче.       – Я стараюсь всегда возвращаться до темноты... Еще пара домов и за угол, а там только метров десять, и мы на месте, – семенила она чуть позади, держа вторую руку на животике.       – Ты в этих трущобах больше жить не будешь, – категорично заявляет Каулитц.       – И каковы же варианты?       – У меня есть неплохая квартира в более престижном месте. Я не позволю тебе и нашим детям находиться в этом гадюшнике.       Как назло стало темно, потому что на освещении здесь явно экономили. Срезать пару кварталов через темную улицу, было, скорее всего, плохой идеей. Герти шла за парнем довольно быстрым шагом, потому что ни он, ни она, не желали долго находиться в переулке, а наоборот, выбраться из него как можно скорее.       – Сигаретки не найдётся? – послышался чей-то сиплый голос сбоку.       Том машинально взял девушку за руку и загородил ее собой, спрятав за спиной. Навстречу медленно шли двое неизвестных, и по всей видимости, отступать не собирались.       – Что? – Тома зажгла изнутри уверенность, оттого как хрупкие женские руки обхватили его за пояс.       – Бумажник гони, – мужик сплюнул, выражая всю наглость и напористость.       – Еще чего захотел,– кривая усмешка расползлась на лице Тома, но это бы не спасло. Эти мужчины выглядели как-то действительно устрашающе, – Я не дам вам ни цента.       Яркая вспышка застелила глаза со скоростью того, как в районе солнечного сплетения разлился первый болевой залп. Женский визг атаковал слух Тома, что побудило немедленно выпрямиться и дать отпор.       – Выбирай, что тебе дороже! Отдашь бумажник по хорошему, или вскроем ей глотку.       Каулитц встает, застывая на месте от неестественной картины перед собой. Слишком опасное расстояние между складным ножом и фарфоровой кожей его любимой ввергло в ужас, какой уже заполз в его сознание черными змеями. В глазах Герти читалась непомерная паника, что передавалась и Тому леденящей волной. Она мычала в грубую ладонь того, кто так вероломно посмел прикоснуться к ней и уворачивалась от опасно блестящей стали.       – Не трогай ее!       Со всей силы рвется с места в сторону этих недо-грабителей, с громким рыком заряжая одному в нос. Девушка в панике отползает в сторону, пытаясь привлечь кого-нибудь на помощь, но безуспешно.       Удар, еще один удар       – Помогите!! – растерянный девичий крик не дал никаких результатов, – Том!!!       Все проносится перед глазами за жалкие доли секунд, и грубые руки подхватывают рукоять упавшего на асфальт ножа. Том оправляется от удара, готовясь нанести новый, и последнее, что смог зацепить край его беглого взгляда – то, как блестящее лезвие занеслось над ним. И то, что смог почувствовать –       Это адскую, поражающую насквозь боль, разрывающую живот на части.       Ещё раз.       И ещё раз, пока сзади двое плотно держали руки за спиной, выставляя третьему. Тот, что был вооружён смертью со стальным лезвием.       Кряхтение сменяется тишиной. Затем неверием. Затем...       Топот ног обрушивается на слух неприятным отзвуком вместе с падением тяжелого тела на асфальт. Том болезненно зажмурился, положа руку на открытую кровоточащую рану, рухнув. Женские руки в паническом запале ложатся на щеки, взгляд устремляется в стеклянно-распахнутые в небо глаза и приоткрывающийся рот. Слышны лишь обороты бешеного дыхания и то, как воздух стал беспорядочно циркулировать, нарезая, возможно, свои последние круги.       – Том?! – тихо, с неверием, – Том!!!       Уже громко и пронзительно, когда она обнаруживает огромную рану и бордовую лужу. Парень рвано дышит с распахнутыми глазами, прикрывая рукой бьющий на асфальт фонтан крови.       – Помогите!       Герти срывает горло, окровавленной рукой набирая в телефоне заветные цифры и поддерживая второй ладонью затылок парня.       — Скорее, он истекает кровью! Пожалуйста! Он же сейчас умрет, какие десять минут?!       Она вложила в голос самые громкие восклицания, впитавшие в себя весь спектр паники и подступающего к горлу горя. Неверия. Дрожащие руки скользили по щекам, стараясь удержать Тома в сознании. Продлить это как можно дольше. Тяжелеющий затылок неподвижно лежал на коленях девушки, с каждой секундой паника сильнее завладевала сознанием, туманила разум и зрение хлынувшими опаляющими кожу слезами.       – Потерпи, пожалуйста, потерпи, мой милый... – беспорядочные поцелуи с привкусом слез, смешанных с кровью, приземлялись на любые доступные участки – в щеки, в нос, в лоб, уголок губ.       До слуха доносилась тихая хрипотца дыхания, словно Том хотел что-то сказать, но не мог.       Если бы Герти была сильнее, она обязательно дотащила бы почти бездыханное тело на себе, поборолась бы с Костлявой, что уже настойчиво тянула к парню свою руку. Не в этот раз, нет!       Нет!       До разрыва связок. Слезно. На всю безлюдную улицу.       – Томми, я прошу тебя, не сдавайся! Борись! Прошу, не покидай меня! Не покидай меня!       Несвязные фразы в паническо-испуганном запале сотрясали стены, доводя обладательницу голоса до хрипоты, до хрупкой надежды, что сейчас она проснется, а ее руки совсем не в крови. Не в его крови. Герти боялась, сильнее склонившись к парню и прижавшись к нему всем телом. Самым страшным для нее сейчас было обнаружить отсутствие его дыхания. Пульса. Жизни.       – Томми, нет... Не уходи, я молю тебя... Ты не можешь нас покинуть, не можешь!       Еще один всхлип. Глаза, устремленные в небо, отчаянно искали там намеки на высшие силы, в которые девчонка прежде не верила, но которые могли спасти ему жизнь. Хотя бы дать шанс.       Она давится собственными припадками, вырывая из груди громкий, истошный плач в надежде, что кто-нибудь услышит.       – Томми... – приподнимается, шепча рядом с его ухом. Надеется, что услышит. Надеется, что он закрыл глаза только потому что спит. Надеется, что спит лишь она, а весь этот кошмар, охвативший сейчас ее душу, нереален, и его можно разбить одним щипком извне, – Пожалуйста, не оставляй меня... Не оставляй... – всхлипывает, роняя еще одну слезу на его щеку.       И уже почти не слышит того, как он пытается хрипло дышать. Окровавленная рука медленно съезжает с места открытой раны и постепенно угождает в бордовую лужу, разлившуюся рядом, – Не оставляй...       Он не дышит, он не шевелится       Берет эту руку в свою безо всяких посторонних мыслей и все еще надеется привести в чувства до того, как приедет спасительная бригада. Она рыдает, громко и истошно, позволяя истерике завладеть ее туманным, уже потерявшимся в запале боли разумом. Но затем коротко замолкает, давясь слезами и содрогаясь в конвульсиях.       – Я люблю тебя... – шепчет снова, надеясь, что он точно услышит, уже готовая зарыть в могилу собственную гордость, – Я рядом, слышишь?..       И почувствует, как вместо руки Смерти к нему прикоснутся теплые, родные губы с привкусом соленого поцелуя. И крови, пока где-то вдалеке загудела спасительная сирена.

***

Привет, Том.

Впрочем, э, я не знаю как начинать такие письма. Я предполагала, что ты станешь меня искать и зайдешь в наш бар, собственно, зачем я и попросила Августа отдать тебе этот жалкий клочок бумаги. Ничего не стоящий, как и я сама. Впрочем, неважно. Мне пришлось сдать квартиру хозяйке и переехать в другой район, найти более прибыльную работу. Честно, я не хотела. Но обстоятельства заставили, – на этом месте письма почерк почему-то стал более размашистым, будто рука писавшей дрожала.

Думала, что есть то, что держит меня здесь. Ты. Но после всего, что ты сделал... Том, ты серьезно? Я поверила тебе, открылась, а ты просто убил мою душу вместе с сердцем.

Я просто... хотела помочь, видя тебя всего такого закрытого, мрачного, печального. Я сразу почувствовала, что ты и есть тот самый огонек в моем сердце, а не просто тот, кто обучал меня игре на гитаре. Я хотела стать чем-то вроде твоего смысла. Твоим вдохновением. И, наверное, повела себя как наивная дурочка и, чего хуже, влюбилась в тебя. Влюбилась в музыку благодаря тебе. Влюбилась в твою отстраненность и независимость от всех окружающих. В то, как ты увлеченно играл на гитаре, как улыбался. Для меня. Искренне, живо, и ты не представляешь, какой внутри меня тогда расцвел сад из роз. Но эти розы и погубили меня. Больно впились шипами в руки, и эти шрамы останутся со мной навсегда. Я полюбила твои глаза темного кофейного цвета, такие внимательные и прекрасные. Я полюбила тебя, черт возьми, открылась как действительно наивная дурочка и сполна расплатилась за это. То, как ты поступил со мной... Я до сих пор отказываюсь в это верить. Через все, что мы прошли вместе... Но я достойно приму эту участь, не стану вести себя как еще большая дурочка. И так расплатилась.

Не подумай, я не виню тебя, нет. Вся проблема кроется, наверное, только во мне. Мои чувства, моя любовь к тебе и есть та самая проблема. Как-то мудрец сказал, что от себя не убежишь, но именно этим я и занимаюсь. А еще – из глаз долой, из сердца вон. У тебя обязательно будет шанс встретить ту, которую ты полюбишь по-настоящему, когда ты будешь к этому действительно готов.

Мне правда жаль, что так все вышло, но моя совесть абсолютно чиста перед тобой. Наверное, я попрошу только самое безумное – вспоминай меня, пожалуйста.

Я люблю тебя,

Тыковка