ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ДЕЛЬ

— Вы что, не умеете просто: лечь и лежать? — ныла я, когда моих друзей охватил энтузиазм с очередными поездками на осень. — Полностью поддерживаю, — лениво и чуть слышно сказала Дель, продолжая смотреть в потолок. Её никто бы и не заметил и не вспомнил бы о её существовании, не вскинь она лениво руку вверх. — Ты всё равно уезжать собралась, хоть попрощаешься с Сибирью, — иронизировал Женя. В начале 2020 года я собиралась покинуть всех и уехать в Питер, но случалось то одно, то другое — и я откладывала эту идею на месяц, ещё на месяц… И наконец-то дело близилось к концу августа, а я всё ещё оставалась с ними. И никто уже не верил, что я уеду. — Как будто я в гости больше не приеду, — ворчала я, совершенно не желая тратить выходные на поездки и ещё больше — не желая обсуждать свой переезд. — Денидовы обратно вернулись, — продолжала Дель, не отрываясь от своего занятия. — Вот: нормальные люди от чумы в Сибирь бегут, а ненормальные — из Сибири, — не упускал момент Женя и хотел добавить что-то ещё, но… — Денидовы нормальные? — хохотнул Верг. — А потом голод, а потом — война, так в Сибири и просидим, а ещё лучше — в лес уйдём жить, — никто и не думал, что он окажется к истине ближе всех, потому смеялись. — Ну, блин, — не отступала Дель, усаживаясь на диване. — Как-то это неразумно: поём каверы, а планируете вы целый тур какой-то. Нас знают-то пять человек за пределами Кузбасса. — И выходные у меня: пятница и суббота, — подхватывала я. — У моих тёток не отпросишься особо. Ну, один раз я больничный возьму; ну два — а дальше что? В отпуск меня не отпустят раньше графика: мы ж, блять, стратегически важная организация — би-бли-о-те-ка! Которую мне хотелось сжечь и больше никогда не видеть. Библиотека. Слишком много творческой энергии и энергии вообще выкачивало из меня это место. Каждый год я собиралась уйти и забыть, но не знала куда. Некуда было уходить. — А иногда и без выходных… или рабочий день в шесть утра, — Дель засмеялась, вспомнив историю о моём рабочем времени в День шахтёра, который праздновался в Салаире. Мы строили с Дель стену, из-за которой не хотели выходить, и построили бы ещё три стены без дверей и окон, будь Верг на нашей стороне; будь Мирослава, и другой Макс, и Кирилл в доме Верга. Когда мы собирались вместе и были заодно — мы могли бы колонизировать Марс, но нам не было никакого дела до Марса. Мы были заняты другими более важными для нас делами, которые будто стали инвестицией только в моё будущее. — Бля-а-а-а, не напоминай, — ужаса от того дня, о котором говорила Дель, уже не оставалось, а вот лёгкая истерика ещё присутствовала. Культура — единственное, что осталось в таких городах, как Салаир, потому ездили на ней все, кому не лень. День шахтёра начинался самым ранним утром — в шесть мы уже должны были быть около единственного краеведческого музея, он же бывшая торговая лавка купца Ермолаева, он же здание 1909 года — уцелевшая рухлядь, которую решили спасти. Но спасать её принялись позже. Сначала надо было отпраздновать День шахтёра. В ретро-стиле. Показуха и маскарад. Утром мне хотелось умереть: от того, что я должна в этом участвовать; от того, что раньше не умерла; от того, что вся это хренотень — мне противна во всех смыслах. В термос с собой я налила сваренный кофе, а затем добавила коньяка — на глаз. В трезвом состоянии мне такое трудно было пережить. К счастью, частная юридическая практика никогда не оставляла меня без качественного алкоголя. В шестом часу утра, проехав от Салаира до Гурьевска в набитом битком ПАЗике, я плелась к библиотеке, чтобы оставить кое-какие вещи, и внезапно мне встретился однокурсник Ярик. Сначала мне даже показалось, что от переутомления и вечных недосыпов — он привиделся, но: чем ближе мы подходили друг к другу… — Ничего себе встреча! — тем больше становилось понятно, что это — он. Мы обнялись и пошли курить в сквер около библиотеки. Ярика перевели из Кемерово по работе. После нашей академии он решил, что быть полицейским — не самая плохая перспектива. А мы все так и знали, что именно эту работу он выберет: курсовые и дипломную он покупал у меня – у той, у кого интернет появился раньше всех. Впрочем, покупал не только он, и я жила практически безбедно за их счёт. — Мусор и библиотекарь курят в библиотечном сквере в шесть утра, — говорила я, прикуривая. — Ой, да ладно, — выдохнул он. — Да, не для того же мы пять лет учились, чтоб законы соблюдать, — я опустилась на скамейку, бросив свои сумки и пакеты, и тут же добавила: — Слушай, посади меня на пятнадцать суток от всей этой хуйни. — Ты чего? — засмеялся он, опускаясь рядом на скамейку. — Надо за что-то. Курение — не канает. — Ну, хочешь, я витрину разобью? Или… Ты будешь при исполнении, а я тебя долбоёбом назову? Ты сейчас при исполнении? Ярик, ты долбоёб! Ну, чё ты ржёшь? Я серьёзно… Я устала. Я устала так, что готова была разреветься, уткнувшись в плечо Ярика, но степень отчаяния ещё не была столь глубока, чтобы дойти до подобного, потому хотелось только провести руками по лицу, но и это я сделать не могла: не стирать же макияж, который делала всё утро, чтобы скрыть свои недосыпы. — Возьми отпуск, — сквозь смех проговорил он. — Ой, какой ты умный, — шипела я. — Мне как-то даже на больничный запретили уходить, а я болела, умирала. Один день взяла — потом косыми взглядами меня пытались убить. Отсюда только или другой город, или смерть, или тюрьма… Ну, до пенсии мы просто не доживём. — Думаешь, у нас лучше? — начал было он, но ныть должна была кто-то одна, потому я его тут же перебила. — Естественно — хуже, потому я библиотекарь, а не вот это, — я указала на его форму. Даже представить себя в подобном — было примерно так же противоестественно, как в свадебном платье: не мечтала я ни о том, ни о другом никогда. Ярик внезапно стал серьёзным и опустил голову. — Не понимаю, как ты так застряла в этом болоте? Почему не уедешь? — заключил он. Мне и самой не нравился ответ на этот вопрос: страшно потерять всё, что у меня было. Было страшно бросить всех и жить своей жизнью. Мне казалось, что так нельзя. Кроме того: — А потом мне и там надоест, как и здесь. И что тогда? Нет покоя мятежной душе и нет места. Здесь у меня хотя бы друзья есть, а там, куда уеду, кто? Ярик молчал и докуривал. Я предложила ему свой кофе с коньяком, но он отказался, и я налила только себе. — Ну, так с Женькой езжайте, — сказал он, не подумав, а потом, спохватившись, добавил: — Вы ещё вместе? Но я уже выпила свой кофе, где кофе было намного меньше, чем коньяка. — Ужас какой, — сказала я, сама не понимая: то ли о кофе, который получился, то ли о том, что спросил Ярик. — Это как нелюбимая работа: бросить жалко и другую не найти, а если найдёшь – опять привыкать заново, — ответила я, совершенно не желая говорить на эту тему. — А ведь Ярик мог спасти, — вырвала меня из воспоминаний Дель. — На пятнадцать суток, — напомнил Верг. — Вряд ли после этого я осталась бы с работой, — ответила я. — Почему нельзя просто уволиться? — спросил Женя. «Я просто оставлю тебе однажды ключи и больше не вернусь», — сказало что-то внутри меня, и перед внутренним взором мелькнула сумрачная картинка того самого утра в полупустой квартире. — Так, ладно, нам надо план писать, не отвлекаемся, — Верг выкатил на середину комнаты магнитную доску. Как препод в универе, он купил её себе по приколу во времена жёсткой удалёнки, но теперь она всё чаще выкатывалась на середину комнаты, и мы что-то писали на ней маркером. — Ну, это же бред какой-то: кавер-группа с тремя своими песнями по городам Сибири, — что-то внутри меня очень сильно сопротивлялось идее, которая пришла Ире, Максу и Жене в общем чате, пока все остальные были заняты другими делами. — И ковид ещё не отменили, между прочим, — Дель вкатывала ещё один кирпич в нашу стену. — И вы чё, думаете, бар Глеба только на ладан сейчас дышит, что ли? Им столько запретов вкатили сей час — нас никто не пустит, — и я вкатывала ещё один. — Верг, ну ты-то должен это понимать, — и последний кирпич я видела именно таким: перетащить на нашу сторону Верга. Верг вернулся в кресло и задумчиво ответил, что согласен. Бар, в котором мы играли большую часть времени, который стал нам вторым домом, — был на грани закрытия: ограничения убивали весь доход. Стена от Жени выросла в четыре раза в ту же секунду. Он остался один: Ира и Макс не приехали, не смогли вырваться из Салаира, в который вернулись из Санкт-Петербурга, испугавшись ковида. Женя разозлился, и это понимали все, но он пытался контролировать этот гнев. И я понимала его лучше всех: терпеть не могла, когда мои идеи на подобных обсуждениях подвергали сомнениям и пытались заживо закопать. Одно нас спасало: Женя не стал бы изображать слабую девочку, которая просто хочет сделать то, что хочет, и вы, как друзья, должны её поддержать, иначе какие вы мне друзья. Это у меня всегда срабатывало беспроигрышно. Женя же действовал иначе: он отступал, выжидал время, когда мы всё забудем, и рушил стену вместе с фундаментом — оставалась выжженная земля. — Как вы вообще живёте? Два овна! — часто подмечала Мирослава, помешанная на гороскопах. — Он же читает всё, что я пишу: меня стоит бояться, — отшучивалась я. Но в этот раз Женя не стал особо отступать и тут же напомнил, что я собралась ехать в Омск, так как подала заявку на писательский фестиваль. — Боже, да я же не пройду со своей чернухой никуда… Ну, или времена сейчас настолько тёмные, что пройду, — смеялась я. — Макс предложил заявку отправить, я и отправила… Ты же видел, как меня на конференции разнесли. Какие мне теперь фестивали? Я экстремист! К тому же, на момент разговора, — я ничего ещё не подавала и оставляла это на последний день, который должен был случиться где-то в декабре. — Звоним Ярику, — тут же подхватила Дель. — Пошли курить, — позвала я её за собой на террасу. Да, было весело это обсуждать с ними, но стоило остаться одной — и вдруг понимала, что все эти старики, которые критикуют на своих важнейших писательских конференциях, – скорее всего, правы. Это меня сильно ломало, и в такие моменты я переставала писать, потому что слышала их голоса и представляла, что они скажут по поводу каждой строчки и каждого слова. Межрегиональная конференция авторов Сибири и Дальнего Востока, которая проходила онлайн, — не стала исключением. Один из главных редакторов одного альманаха назвал меня экстремисткой за то, что в стихотворении я призывала сжечь колесо обозрения, ибо больше нечего было обозревать. Но об этом я могла думать только наедине с собой, а не тогда, когда курила с Дель. Вечно фиолетовые дреды: иногда светлее, иногда темнее; иногда она добавляла седые или красные нити. Тёмный-тёмный макияж; кожаные брюки и чёрные ногти, как у Мирославы. И мы любили один и тот же аромат Kenzo — так и подружились однажды. — Походу, я проебала флакон духов, — копаясь в сотый раз в рюкзаке, заключила я, обращаясь к Ире. — Если хочешь, могу свои одолжить, — донёсся тогда голос откуда-то со стороны, но я не придавала ему значения. Мой флакон был мне дорог, потому что я купила его сама и наконец-то узнала цену столь дорого подарка от благодарного клиента, которому я вечно помогала заполнять налоговую отчётность. К тому же мы ехали в поезде в Томск — мало ли кто и что сказал, и что могло послышаться. — Нель, вон, девочка предлагает, — дёрнула меня тогда за руку Ира. — Сама ты девочка, — Дель ловко обошла Иру и оказалась около меня, протягивая мне в точности такой же флакон. — Ты стырила мои духи? — выдала я тут же, увидав знакомый бутылёк. — В смысле? Алё! — не понимала Дель. — Так я их и потеряла… — и пока дело не дошло до конфликта, я передала ей свой шарф, добавив: — Вот, смотри. — Прикол, — рассмеялась она, уловив знакомый аромат. — А я только вчера купила себе в подарок за труды… Весь июнь ногти пилить… Девочки, вы себе не представляете, как это тяжело… Так я узнала, что она умеет делать ногти, и стала надолго её клиенткой. — Ты веришь, что я уеду? — спросила я, как только мы вышли на террасу. — Ну, в ковид я бы точно не поехала… Переждала бы ты хотя бы эту осень, — сказала она, вытаскивая сигареты из пачки. Лето было дождливое. Я жила у родителей и много ездила с ними на природу. Мне и самой был неясен этот поступок. Просто однажды после работы я вернулась не домой к Жене, а домой к родителям и стала там жить. А потом наступил карантин, и я стала проводить с ними ещё больше времени. Что-то вело меня в тот вечер к остановке «Заводская», и я согласилась идти. Что-то начало вести меня в тот год – разговаривать через сны и знаки, которые ловились во всём, и их нельзя было не принимать. И это что-то становилось громче и увереннее с каждым разом, когда я его слушала и шла за ним. — Что-то случится этой осенью, — в никуда сказала я, вспоминая кошмары, которые снились недавней ночью: вспышки, кровь, крики, много серого неба и полное опустошение внутри. Проснулась я от собственного крика. И так и не поняла: что же мне приснилось и что это значило. — Очередной кризис, очевидно, — заключила она, будто имела высшее экономическое образование и навидалась всякого дерьма, потому была готова уже ко всему. — Или этот грёбанный тур, — ответила я ей, усмехнувшись, прекрасно понимая, что стена, которую мы выстроили, была из воздушных шариков, а не из прочного материала и Женя обязательно возьмёт реванш. — А остальные что думают? — спросила она. — Мирослава тоже не хочет, другой Макс — просто в восторге, Кирилл за любой кипеж, а эти двое (Ира и Макс) — всё придумали, — рассказала я, отходя к лестнице, которая вела в заросший никому ненужный сад. Верг любил свой дом, но не любил всё то, что находилось за его пределами. — Надо убедить скорпионарий, что мы никто не хотим, — сообразила она. — Скорпионарий, — усмехнулась я придуманному мной же однажды слову, высматривая спелые ранетки на яблоне, которая клонилась к лестнице. Мы узнали об этом всё в той же поездке, когда познакомились с Дель. Мирослава, Кирилл, другой Макс, Верг и Дель — все родились в начале ноября — скорпионы. — Ну, нас пятеро! Это всё не просто так! — аргументировала Дель. — Куда уходят мои деньги в начале ноября? На ваши дни рождения. Нельзя было как-то родиться в день аванса и в день зарплаты? — не задумываясь, выдала я. — Потому что ты нас любишь, — тут же кинулась она меня обнимать, и мы вдвоём едва не навернулись с лестницы. — Твою мать! За какие грехи вы мне достались?! — хохотала я, схватившись за перила. — Бля, вот бы мы сейчас переломались! — и ей было смешно. Лестница превращалась в крошево — по ней можно было скатиться: Верг не приводил её в порядок и не планировал. От перил оставались железные и деревянные прутья. Мы бы не только переломались — мы могли наткнуться на любой штырь, камень, стекло — что угодно и завершить наши истории навсегда. Но мы смеялись как последний раз, будто хотелось высмеять всё, что накопилось за карантинный год: все тревоги и переживания; всю усталость и ненависть; весь происходящий абсурд и весь страх перед реальностью. Мы не упали и не переломались — нас опять обошло стороной что-то ужасное! И сколько раз ещё обойдёт, пока мы вместе! — И никакого тура! Давай мы их всех с лестницы спустим? — продолжала я. — Да-да! Тур с лестницы в заросший сад! — соглашалась она. — Вы чё тут курите? Чё за веселье? Поделиться не хотите? — на террасу вышел хозяин дома, уставший от разговоров с Женей. Через огромную стеклянную дверь я видела, как Женя уходит. И почему-то стало так спокойно: я поеду домой одна, включу музыку и буду читать книгу в дороге; переживу несколько пересадок, а дома лягу спать. Какой мне тур? Дорога в гости и домой уже начинала изматывать, и я всё чаще приглашала их к себе, чтобы никуда не ездить. Усталость наваливалась, и не хотелось ничего. Карантин лишний раз показал: как кайфово жить дома и ничего не делать. Хотелось проводить именно так большую часть времени: работать из дома, смотреть фильмы, иногда гулять, чтобы не забыть, как выглядит мир… И что-то должно было случиться.